Роковой гром

Завершив утренний туалет, девушка вернулась в спальню. Элиза уже встала и непонимающим сонным взглядом смотрела на соседку. Ее медные курчавые волосы были основательно спутаны, обещая доставить большие неприятности своей хозяйке.

–Привет, серебряночка,– вальяжно потягиваясь, бросила Элиза.

–Доброе утро. Я на втором курсе еще покрасилась, хватит мне это припоминать! – по-доброму одернула подруга.

–Серебряночкааа,-протянула девушка, сощурив болотные, слегка вытянутые глаза.

Мелани фыркнула и с гордо поднятой головой проследовала в общую кухню. Ей никогда не нравилась эта глупая кличка. На кухне царил хаос – девушки из четырёх других комнат предпринимали безуспешные попытки приготовить себе завтрак. Все мешали друг другу, чайник, плита, тостер и микроволновая печь были перманентно заняты. Кто-то с недовольной гримасой молча ждал своей очереди, а кто-то вёл неспешную беседу с друзьями по несчастью. Одна только Морриган светилась от счастья и пыталась поднять настроение остальным. Что примечательно, девушка в самом общежитии не жила, а приходила туда только за тем, чтобы собрать свежие сплетни.

Приземистая полная девушка с каштановым каре, носом картошкой и тонковатыми, вечно трескающимися, губами, совсем не претендовала на звание первой красавицы. Однако ее неиссякаемый оптимизм заряжал людей вокруг. Она знала когда вовремя пошутить, а когда поддержать, выступала за любую студенческую активность и возглавляла кружок по дерматологии. Никто не видел её плачущей или подавленной, она никогда не отказывала в помощи и люди невольно тянулись к ней подобно мотылькам летящим на свет.

Единственное внимание, которого она не была удостоена, это противоположного пола. Для мужчин она оставалась закадычным другом, которому можно доверить свои секреты и использовать для завоевания сердца понравившейся девчонки, но не более того.

Когда приятельницы спрашивали не обидно ли ей занимать такое незавидное положение, Морриган удивлённо на них смотрела и делала вид, что не понимает о чем это они.

–Заметила, что Уилл начал крутиться вокруг тебя, что бы это могло значить? – без задней мысли произнесла одна девушка, перекладывая яичницу-глазунью в тарелку.

–Ты же знаешь, Уилл неразлучен с жасминовой парочкой, – нарочито беспечным тоном ответила Морриган, облизнув пересохшие губы.-По секрету скажу, что он пытается выведать у меня как подобраться поближе к одной из них. Ну, ты понимаешь о чем я. Для меня странно, что он решил обратиться с этим ко мне, ведь он явно проводит с ними намного больше времени.

–Да ладно! И к кому же? – заговорщическим шепотом спросила соседка по общежитию.

–Только никому, поняла? Ты – могила, -подстегнула интерес Морриган,– К нашей серой мышке Мелани! Представляешь, да?

–Ошалеть, серьёзно что ли? Я же видела, как он мило общался с Элизой, – подключилась к разговору ещё одна сплетница. – Во дела, ну, я никому, даю слово!

В ответ Морриган подмигнула и, желая избежать дальнейших расспросов, ретировалась с увесистым сэндвичем в руках. Женское общество было взволновано. Хотелось перемыть косточки каждому из участников любовного треугольника. Но как только кто-то из них открыл рот на пороге появилась Мелани. Девушкам пришлось прикусить языки и обменяться любезностями с вновь прибывшей.

Зная этих трещоток как свои пять пальцев, Мелли нетрудно было догадаться, что раз не шло никаких бурных обсуждений, то предметом их разговоров несколько мгновений назад была либо Элиза, либо она сама. В любом случае теряться в догадках – гиблое дело, поэтому Мелани с непроницаемым выражением лица начала готовить завтрак.

Она загрузила обжаренные зерна в дешёвенькую кофемашину, на которую собирались деньги со всех комнат. Мелани никогда не питала слабости к тонизирующему напитку, но никогда не относила себя к кофеманам, но была рада услужить лучшей подруге. По светлой скромной кухоньке разлился бодрящий аромат свежесваренного кофе, одна из девушек, поддавшись соблазну, попросила сварить и для нее чашечку. Когда хрустящие тосты с сосисками оказались на подносе, Мелли осталась на кухне одна.

«В таком случае нет смысла возвращаться обратно, лучше напишу Элизе, чтобы она подошла сюда» – подумала девушка. Быстрее молнии мисс Фокс примчалась на завтрак. Ее сухощавая фигура, на удивление, требовала немало пищи, чтобы поддерживать свою форму.

Уилл просто обожал отпускать шутки по поводу ее неуёмного аппетита и еще больше его веселил спектакль «обиженных и оскорбленных», который мастерски разыгрывала Элиза. Подчас было трудно понять, что действительно задевало рыжеволосую шельму, а что являлось частью ее искусной игры. Она с чувством оскорбленного самолюбия кривила губки, демонстративно уходила и сыпала самыми едкими остротами, на какие только была способна. По неопытности, Уилл принимал фарс за чистую монету, пытался объясниться и вымолить прощение, что доставляло плутовке невыразимое удовольствие.

Сначала бедняга чуть ли не ползал на коленях, на второй раз – слабо выражал раскаяние, на третий – перестал реагировать, а все последующие разы пытался дать отпор смутьянке.

Мелани упрекала подругу в том, что она играет чувствами парня, и просила прекратить её весь этот цирк, на что получала неизменный ответ: «пока он сам этого хочет я не перестану». Когда своеобразная игра приняла неожиданный оборот и Уилл выпустил когти, Мелли окончательно смирилась с таким положением дел и стала сторонним наблюдателем битвы титанов. Иногда она могла подшутить над тем, что кто-то из них начал сдавать позиции, но на этом все.

За завтраком подруги ломали мозги над одной весьма непростой задачей – что такого могли обсуждать девочки? Перебрав все возможные версии, начиная от нового ухажёра и заканчивая мнимой беременностью одной из них, подружки пришли к выводу, что знать наверняка может только Морриган, общавшаяся с половиной университета. Времени на пересуды оставалось не так уж много, пора было собираться на занятия.

В большом лекционном зале Элиза и Мелани быстро нашли куда приземлиться – ряд посередине отлично им подходил. Не успели они достать тетради, как их идиллию нарушил Уилл, неуклюже плюхнувшись на скамью.

Коротко стриженный шатен с совершенно невыразительной, вечно потерянной миной, относился к тому типу парней, о которых говорили «Он? Да, вроде неплохой парень». Уилл Вуд не был особенно умен, но и не так уж глуп, делал то, что от него просили, но без особого прилежания, жил не сказать, что слишком хорошо, но и пожаловаться ему было не на что.

В амурных вопросах дела шли ни шатко, ни валко. В старшей школе он пытался завязать отношения с одноклассницей и пригласил ее на выпускной бал, но все ограничилось парой танцев. На первом курсе ему все-таки улыбнулась удача. В течение полугода он упивался любовью тридцатипятилетней буфетчицы Нэнси, пока не узнал, что у нее был муж и двое детей. Не сказать, что выяснить это было так уж сложно, но восемнадцатилетнему пареньку, который впервые дорвался до женского тела, некогда было вдаваться в подробности. Пришлось порвать с ней, потому что он узнал, что её муженёк военный, находившийся в горячей точке. Уилл не стал рисковать своей шкурой, «предвкушая» тёплый прием по возвращении оскорбленного супруга. Нэнси уговаривала его остаться и продолжить встречаться тайком, но парень не захотел испытывать судьбу.

Следующие попытки завязать отношения не увенчались успехом, и ему пришлось довольствоваться малым. Дружеское общение с девочками не могло заменить ему женской любви и ласки, в которых он временами нуждался, но за неимением лучшего…

Уилл, как и Элиза, не был особенно способным студентом. Перебиваясь с тройки на четверку, ему с натяжкой удавалось закрывать сессии. Небрежное отношение к учебе давало свои плоды. Он был частым гостем на пересдачах, что значительно ухудшило его отношения с деканатом.

Самой прилежной из них была Мелани – она аккуратно посещала пары и на совесть готовилась к каждому семинарскому занятию. Превосходная память в сочетании с развитым логическим мышлением и усидчивостью делала Мелани одной из самых сильных студенток на потоке. Она не стеснялась задавать вопросы преподавателям, чтобы удовлетворить свой научный интерес. Ей было не страшно ошибиться или вступить в диспут – ведь, как известно, в споре рождается истина.

Неподдельный интерес к предмету подкупал преподавателей, поэтому, зачастую, Мелани быстро становилась их любимицей. В коллективах таких «любимчиков» обычно принимали неохотно.

Но более тяжёлым, в социальном отношении, пороком, было наличие собственного мнения. Мелани не высказывала его там, где это было не к месту, избегала бессмысленных прений и не отстаивала свою позицию с пеной у рта. Казалось бы, с таким подходом никаких проблем не должно было возникнуть. Как бы не так.

Несмотря на адекватное восприятие чужого мнения, Мелани не позволяла жерновам общества перемолоть свое «Я». Она отказывалась безропотно следовать за толпой, что очень раздражало некоторых популярных ребят. Для более старших студентов, которые, по воле случая, поступили в университет на несколько лет позже, позиция Мелани казалась вполне здравой. Но «местным знаменитостям» её своенравность не давала покоя.

Холодная война не доставляла Мелли особого удовольствия, однако, поступаться своими принципами она не планировала. Было несколько стычек, но, в общем-то, они мало соприкасались между собой. Мелани претил подобный формат общения, поэтому она старалась держаться от них подальше. Её мало привлекала перспектива портить себе настроение на весь день из-за каких-то злобных дегенератов.

***

Кандидат медицинских наук начал читать лекцию, посвящённую нарушениям чувствительности. Его монотонный голос заполнил немаленькое помещение. Он совершенно безынтересно зачитывал материал, от чего некоторые из присутствующих стали скучать и отвлекаться. Кто-то старательно конспектировал, кто-то не напрягал себя писаниной и фотографировал презентацию, кто-то просто слушал, а кто-то и того хуже – играл в крестики-нолики или прожигал время на просторах интернета. Ожидаемо, что к последнему типу относились и Элиза с Уиллом.

Пока Мелани делала пометки и внимала лектору, рядом с ней разворачивалась самая настоящая баталия. Они самозабвенно играли в карточную игру на телефоне, не замечая ничего вокруг. На лбу молодого человека выступила испарина, рыжеволосая бестия закусила губу, напряжённо глядя в экран. Такой накал страстей Мелани частенько приходилось наблюдать по совершенно пустячным поводам – не поделили место на скамье, повздорили из-за того, кому достанется последний круассан с фисташковой начинкой в буфете или кто будет сегодня просить у неё конспект.

Все, без исключения, верили в то, что между Уиллом и Элизой есть нечто большее. Старый, как мир, стереотип о том, что дружбы между мужчиной и женщиной не существует, породил приличное количество пересудов, посвященных их мнимому роману. Парень забавно краснел и злился, отводя взгляд в сторону объекта своего вожделения, который обыкновенно сидел в обнимку с книгой, а мисс Фокс – игнорировала всяческие попытки свести её с «этим растяпой».

Что характерно, Мелани поддерживала всеобщее заблуждение и не могла найти логичного объяснения тому, почему они скрывают свои отношения даже от неё. Версия, что амурные дела обошли друзей стороной, была безжалостно ею отвергнута.

О том, что Уилл безнадёжно влюблён в неё, Мелли не догадывалась. Да и с чего бы? Он гораздо больше проводил времени с её подругой, какие уж там чувства? Когда они оставались наедине, в особенности в начале их общения, парень с трудом находил, что сказать. Жалкие потуги Уилла заканчивались, в лучшем случае, пустой болтовней об учёбе, а в худшем – обсуждением погоды.

Отчаянные попытки развить диалог ни к чему не приводили, так как Уилл, забывавший временами дышать, отвечал односложно и сбивчиво. У Мелани создалось впечатление, что их общий друг чувствовал себя некомфортно в её обществе, поэтому она намеренно избегала ситуаций, где им предстояло находиться один на один. Со стороны выглядело уморительно и, вместе с тем, трагично, как юноша тянулся к ней, подобно цветку к солнцу, и как она, с изворотливостью куницы, ускользала от него.

В последствии некоторая натянутость, существовавшая между ними, прошла. Телефонные разговоры давались Уиллу многим проще, что помогло им наладить коммуникацию. Но дальше дружеской трескотни они никогда не заходили. И он все ещё куда более открыто общался с Элизой, не опасаясь её реакции. Уилл не страшился поссориться с рыжей бестией, и не так дорожил отношениями с ней.

Элиза, обладавшая тонким чутьём в любовных вопросах, видела какого рода чувства он испытывал к Мелани, но предпочитала оставаться в тени, не помогая и не препятствуя их воссоединению. Ее безмерно веселило чужое бессилие и слепота. Неизвестно как бы отреагировала на это Мелли – бросилась бы к нему в объятия или начала его сторониться – в сущности, Элизе было глубоко безразлично. Пока игра продолжалась не стоило мешать.

Время прошло незаметно. Вторая лекция подошла к концу, и учащихся отпустили на большой перерыв. У Мелани слегка разболелась голова от обилия новой информации, в то время как Элиза была готова бросаться на людей, сгорая от волчьего голода. На Уилла вдруг напала сонливость, и он заторможено последовал за своими подругами.

Молодые люди в белых халатах торопились покинуть душную аудиторию, чтобы подышать свежим воздухом и перекусить. Галдеж не давал сосредоточиться, и не давал услышать глас разума в собственной голове. Студенты разбрелись кто куда, обсуждая текущие новости и учебу.

Троица, не сговариваясь, направилась в столовую. Она находилась в другом корпусе, идти предстояло через улицу. Друзья привычным движением стащили с себя халаты и, накинув куртки, последовали к своей цели.

Шли практически молча, у Мелани нарастало раздражение от стремительно снижавшегося сахара в крови, а Элиза настолько ослабла, что не могла найти в себе остатки энергии, чтобы поддержать беседу. Уилл буквально спал на ходу и мечтал только о горячем кофе в картонном стаканчике. Мыслей о чем-то медицинском ни у кого не возникало, хотя следующим ожидалось практическое занятие.

В столовой они застали типичную для полудня картину – толпа обезумевших от голода студентов сражалась за холодные сэндвичи. Готовили на университетской кухне не ахти, но дойти до ближайшего магазина не всегда было время.

Однако все обстояло с точностью да наоборот – студенты, добравшиеся до местного продуктового, освобождались намного раньше тех, кто отстаивал километровую очередь в столовой. Цены там были порядком завышены, что, тем не менее, никого не останавливало.

–Лучше бы пошли в «Уотерсфуд», чем опять есть эту гадкую овсянку или резиновый ростбиф,-раздосадовано кинула Мелани,– Клянусь всеми святыми, у отца шины на автомобиле и то мягче, чем эта дрянь. Редкостное дерьмо.

Парень утробно зевнул, но, спохватившись, прикрыл рот рукой и поспешил ответить:

–Идея хорошая, но сейчас мы уже не успеем. Придется довольствоваться тем, что есть.

–Твоя правда,– пробормотала с хмурым видом Мелли, продвигая поднос по железным перекладинам.

Пребывавшая в оцепенении Элиза молча следовала за подругой, накапливая во рту слюну. Она бы съела сейчас абсолютно все – поганую замороженную пиццу, разваренную картошку, жилистый кусок мяса или черствую булочку с плевком вместо начинки. Мисс Фокс была практически на грани голодного обморока – блуждающий в поисках пищи взгляд, заторможенная реакция, её будто подменили. Друзья, привыкнув к таким выкрутасам, игнорировали спектакль умирающей от голода актрисы. Её любовь к драме на пустом месте была им хорошо известна.

Мелани спрашивала себя – почему театралка предпочла медицину сцене? Но затем сама мысленно отвечала на поставленный вопрос. Любительнице жасмина и сытной еды не повезло родиться в династии врачей. Несмотря на то, что век, когда профессия вместе с секретами ремесла передавалась из поколения в поколение, уже прошёл, Элиза не могла позволить себе роскошь выбирать то, что ей по душе.

За годы крепкой дружбы Элиза вскользь упоминала семью и то, в каких отношениях находилась с её членами. Лишь однажды Мелани довелось повстречаться с её отцом – авторитарным и педантичным мужчиной, с которым не хотелось иметь никаких дел. Мысленно она, конечно, посочувствовала подруге, но ничем помочь не могла. Поэтому ничего не оставалось, кроме как не сыпать соль на рану и не лезть с навязчивыми расспросами. Проницательной Мелли было очевидно одно – решение стать медиком принадлежало кому угодно кроме самой девушки. Как злы и непреклонны Мойры, сплетавшие нити её судьбы!

Стоя в очереди, Мелани со скучающим видом огляделась вокруг. Давно знакомый зал, вобравший в себя запах некачественной пищи, дезодоранта и человеческих тел, с переменным успехом вмещал в себя такое огромное количество народа. Оголодавшие студенты сидели не только на скамьях, но и на хлипких пластиковых подоконниках. Уборщица бранилась и прогоняла молодёжь с непредназначенных для еды мест. Лишняя работа в купе с треснутым подоконником ей были ни к чему.

Мелли жалела женщину преклонных лет в синем рабочем комбинезоне. Седые пряди упрямо выбивались из-под чепца. Руки, загрубевшие от моющих средств, слегка тряслись, выдавая весьма почтенный возраст их обладательницы. Тяжело пыхтя, мастерица чистоты тщетно пыталась восстановить хрупкий порядок.

Ее старания напоминали Сизифов труд – она без конца подметала, убирала со столов, а молодняк продолжал добавлять ей работы. И не сказать, что будущие врачи отличались отсутствием воспитания. Проблема крылась в человеческой сущности.

Люди в ходе своей жизнедеятельности склонны оставлять после себя след – будь то крошки на столе или дыра в озоновом слое. Напрасно некоторые считают, что они – жалкие муравьи, неспособные повлиять на происходящее вокруг. Ведь даже взмах крошечных крыльев бабочки-белянки способен вызвать шторм на другом конце земли.

Размышления начали стремительно затягивать Мелани при взгляде на измождённое старушечье лицо.

***

«В каком отвратительном мире мы живём, если даже на пенсии приходится надрывать спину. Ей в пору нянчиться с внуками в деревянном домике, в какой-то деревеньке, где все друг друга знают и новости разносятся быстрее, чем звук. Или отдыхать в санатории, отмокая в лечебной глине с кислородным коктейлем в руках. «Лонг-Айленд» бабуля точно не потянет.

У неё уже появились первые признаки болезни Паркинсона, что неудивительно в её возрасте. Наверное, работа помогает ей отвлечься от своего состояния… Черт его знает. Скорее всего, ей просто не хватает денег для оплаты счетов. Старушка рвёт жилы явно не от хорошей жизни. Злость берет за то, что пожилой женщине приходится ползать на карачках, чтобы оттереть пол от треклятой жвачки, выплюнутой здоровым лбом. Нет бы дойти два метра до мусорного ведра. Ну, свинья – она и в Африке свинья.

Теперь понятно почему бабушка Эдит постоянно твердит, что пора бы начать откладывать деньги на достойную старость, и, как можно раньше, обзавестись собственным жильём. Пускай это будет однокомнатная квартира на окраине города, взятая в ипотеку на тридцать лет, но «зато своя». С неуклонно растущими ценами на недвижимость в её словах есть зерно истины.

Наверное, эта женщина очень одинока. Будь ей на кого опереться, она предпочла бы вязать свитер в кресле-качалке, а не работать поломойкой. Каково это жить с осознанием того, что тебе придётся столкнуться лицом к лицу с костлявой в полном одиночестве? Никто не подержит за руку у смертного одра, как в тех дешёвых слезливых мелодрамах, некого попросить исполнить последнюю волю и все в таком духе.

Но хуже момента самой смерти, определённо, её ожидание. Изо дня в день возвращаться в абсолютно пустую квартиру, потому что заводить домашнее животное в столь почтенные годы уже небезопасно, звучит как страшный сон. Кошмар, от которого невозможно проснуться.

Неизвестно, что произойдёт с обожаемой кошечкой или собачкой, когда старушка отправится к праотцам. Конечно, смерть может застать врасплох любого, и неважно кто ты – молодой здоровый спортсмен, преуспевающий бизнесмен или чахлая бабуля, которой перевалило за восьмой десяток. Но, не будем кривить душой, вероятность того, что отжившая свое женщина испустит дух, многим выше. И как скоро заметят её кончину? Если она придётся на вечер пятницы, то все выходные, бьюсь об заклад, оставленные на произвол судьбы животные будут бесноваться от жажды и голода в запертой квартире. Не то что произнести вслух, но даже подумать страшно о том, что может произойти.

В понедельник, наконец, заметят отсутствие сотрудницы на рабочем месте, и забьют тревогу. Начальство вряд ли будет беспокоиться о том, что же стряслось с их работницей, но мороки им это прибавит. Собаки лают – караван идёт. Прискорбное событие доставит временные неудобства, но не изменит привычного уклада столовской жизни. Учащиеся продолжат строго по расписанию наполнять желудки, поварихи – готовить те же непритязательные блюда, а новая уборщица – упрямо бороться за чистоту.

Незаменимых нет. Правда, будь эта женщина кем-то из профессуры, деканату пришлось бы попотеть, чтобы в сжатые сроки найти преподавателя на замену. По существу, одним больше, одним меньше…Даже думать о таком цинично, но, хвала Господу, и ещё неизвестно каким потусторонним силам, никто об этом не услышит.

Каково видеть увядающую красоту в зеркале, мутные бесцветные глаза с покрасневшими веками, испещрённую бороздами кожу, согбенную дряхлую фигуру и дрожащие руки, когда-то ловкие, нежные? Осознавать, что жизнь уже прожита, а за спиной череда ошибок и неудач, которая так и не привела к исполнению заветных мечт.

Полсотни лет назад – в масштабах человеческой жизни невообразимо долгий срок и капля в бурлящем океане вечности, – не один пылкий юнец клялся ей в вечной любви. Ее упругий стан не раз держали в объятиях, ласкали, упивались, лелеяли. Не всегда её голова серебрилась, а тело била мелкая дрожь. Она слушала маленькими закруглёнными ушами посвящённые ей стихи, романсы, самые простые и подчас весьма оригинальные комплименты. Как и прочие, надеялась, верила, любила, боролась, разочаровывалась, страдала и испытывала боль.

Однажды ей, наверняка, довелось услышать клятву верности не только перед людьми, но и Богом. Она стояла перед алтарём, внимала священнику с горящим пламенем надежды внутри и глядела на избранника полным обожания взором. Он дрожащим от волнения голосом повторял слова торжественной клятвы. Что же с ним стало? Разошлись ли они через несколько лет брака или его доконала тяжёлая болезнь – неизвестно. Факт в том, что Он оставил её сражаться с превратностями судьбы в одиночки.

Куда пропали близкие подруги, соратницы? Приятельницы из детского лагеря, школы или с работы? Неужели ничего не значили задушевные разговоры поздними вечерами, парные браслетики, сплетённые проворными детскими пальцами, и девичьи ритуалы на святки? Много громких фраз было сказано: и «клянусь», и «буду рядом», и « вместе навсегда». Пустое сотрясение воздуха. Разбрелись кто куда. Одна растворилась в семейной рутине, отдав себя на растерзание неблагодарным детям и ревнивому супругу, другая – с годами настолько изменилась, что перестала быть похожей на саму себя, а третья ни с того, ни с сего перестала отвечать на звонки.

Вместо топота маленьких ножек, уютной дачи и ухоженного сада, – звенящее, гулкое и ужасающе безмолвное «ничего». Ложиться спать с надеждой на то, что просто переживёшь завтрашний день. И чувствовать как холодные стены сжимают вокруг тебя кольцо, когда бессонница вступит в свои права.

А что было бы …» – рассуждения Мелани были бесцеремонно прерваны.

***

–Я еще раз повторяю, что будете? Не задерживайте остальных, если не определились, – безапелляционно сказала сотрудница столовой.

Сварливая тучная женщина в васильковом переднике негодовала. Мелани не заметила в какой момент пришла её очередь делать заказ.

–Д-да, сейчас,– смущённо произнесла Мелли, – Можно мне, пожалуйста, колбаски, картофельное пюре и ягодный морс.

–Подливка к пюре? – отрывисто спросила она, мимикой выражая нетерпение.

–Нет, спасибо.

Маслатые руки отточенными движениями наполнили двухсотую тарелку за день.

Расплатившись, Мелани осмотрелась в поисках свободного столика. Невольно она обратила внимание на два длинных преподавательских стола, расположенных неподалёку от раздачи.

Преподаватель биологии, суровый на вид, закусывал хлебом жидковатый суп, а рядом с ним сидел угрюмый, молчаливый патологоанатом. Он безуспешно боролся с пресловутым ростбифом. Напротив них сидел молодой профессор, наслаждавшийся пирогом.

Сердце девушки пропустило удар. Это был мистер Беккер. Неведомая сила – неподвластная контролю и здравому смыслу – принудила её кровяной насос, бьющийся о грудную клетку, работать вдвое интенсивнее. Все мысли смешались в голове – пчелиной рой метался в черепной коробке, пытаясь вырваться на волю. Ладони предательски намокли, соприкасаясь с гладким пластиковым подносом.