Роковой гром

За внушительной территорией университета тщательно следили – помимо учебного заведения на ней находилась клиника, что предполагало строгое соблюдение санитарных норм. Кустарники, неизбежно облысевшие к середине осени, протягивали голые, скрюченные веточки к уставшему солнцу. Неустанная тяга к свету, даже когда палящая звезда боязливо скрылась за тучами, отражала самую суть всего живого.

Конский каштан, остролистный клён и липа, испускавшая в августе упоительный сладковатый аромат, теперь сиротливо жались друг к другу, полураздетые и омытые дождевой водой. Рабочим, преподавательскому составу, будущим медикам – никому не было дела до могучих деревянных великанов. Тиковые скамьи потемнели, вобрав в себя губительную жидкость. Природа вольно распоряжалась округой, а люди чаяли, что бетонные стены, возведённые ими, смогут защитить их от любой непогоды.

–Приводите себя в божеский вид,– устало дал указание преподаватель.-Санитарка с меня три шкуры спустит, если хоть кто-то из вас зайдёт в отделение в уличной обуви. Потом не советую попадаться мне на глаза.

Как только учащиеся переступили порог клиники, им в нос ударил своеобразный запах дезинфицирующих средств и человеческих тел, ставший для них за годы обучения обыденным. Освещение было не таким агрессивным как в учебной комнате, потому не так утомляло глаза. Несмотря на послеобеденную дремоту, по длинному коридору периодически сновали врачи и медсестры. Иной раз попадался кто-то из пациентов, но основное движение создавал персонал, который переносил бумаги из одного кабинета в другой. Что в них содержалось – смертный приговор или надежда на скорое выздоровление, – было неизвестно.

Безучастные буквы, напечатанные на белом фоне, обещали приковать к инвалидной коляске одного из пациентов, проходивших мимо. По походке юной пациентки, едва успевшей встретить свое совершеннолетие, нетрудно было догадаться какое будущее её ждёт. Ноги на каждом шагу неестественно выгибались, казалось, что какой-то незримый палач непрестанно выламывал их. Одна рука безвольно висела на уровне бедер с вывернутой кнаружи кистью. В правой ладони лежал сотовый, грозившийся упасть на линолеум. Она о чем-то буднично болтала. Мелани обратила внимание на наличие выраженного дефекта речи.

Ее воображение заработало подобно поршню у двигателя:

«Судя по всему, бедняжка больна с детства: всю скрючило, еле языком ворочает, но при том старается сохранять оптимизм и жить как ни в чем не бывало. Если бы недуг её разбил относительно недавно, то вряд ли у неё бы вышло вести себя так невозмутимо.

Почему Господь «наградил» её такой жуткой болезнью? Расплачивается за прегрешения предков? Я бы поверила в эту чушь, если бы допускала существование Бога. Нет его на земле покуда есть страдания невинных.

Инфекционные болезни, положим, вызываются теми же тварями Божьими – бактериями, вирусами, грибами и простейшими. Ряд микроорганизмов просто не смог бы существовать в нашем гнилом мире без человека. Это оправдать и понять ещё возможно.

Война и вовсе явление, исходящее из глубин людской сути – в нас заложено покорять, убивать и насиловать. Мы сами яростно набрасываемся друг на друга подобно бешеным псам, истребляем без жалости и сомнений, руководствуясь не здравым смыслом, а первородным инстинктом. Кто-то ратует за правое дело, кто-то обречённо следует призывам власть имущих, а кто-то защищает свое. Так или иначе, приказывают поднять ружья и нажимают на спусковой крючок не херувимы, не черти и не лесные фейри, а люди. Из плоти и крови, временами любящие, сочувствующие и помогающие. Господь здесь ни при чем, ведь не в его власти разжигать и заканчивать войны. Его дети, непокорные и чванливые, сами избрали такой путь.

Но мы созданы по образу Его и подобию, гласит Библия. Значит ли это, что сам Он немилосерден и безжалостен? За такие рассуждения веке эдак в тринадцатом меня бы объявили еретичкой и сожгли на костре. В то время любая здравомыслящая женщина чуть что обвинялась в колдовстве и повторяла судьбу гнусных еретиков. Поэтому вряд ли у меня были бы высокие шансы на выживание в Средневековье.

Церковь распевает на все лады, что Бог безгранично добр, полон сострадания и смирения. Выходит, что Господь не создавал нас «такими» нарочно, а в нас каким-то образом проросло зерно гнили и раздора? Но отчего же оно там поселилось, кто его заронил изначально?

Виновен Змей-искуситель? Или кто-то другой? Неужели какое-то существо действительно причастно к нашему грехопадению? Отринув религию, стоит принять непреложную истину – мы всего-навсего животные, которые вышли из лона природа. Эволюция, случай – неизвестно, что дало человеку разум и способность анализировать информацию. Несмотря на возможность созидать, подчас человек хуже дворовой кошки, дерущейся за клочок мяса. Так же, как и звери, люди могут чувствовать боль, голод, страх и влечение, болеть, рождаться и умирать. Одни лишь борозды и извилины не делают из человека какое-то сверхъестественное существо.

Есть ли Бог? Есть ли дьявол? Пока эта бедная девушка едва волочит за собой ноги, нелегко признать наличие высших сил, которые способны хоть как-то повлиять на естественный ход событий.

Каково ей? С детства отличаться от остальных, учиться в специальной школе и ловить на себе полные жалости взгляды. Полагаю, с травлей горемыка вряд ли столкнулась, так как её окружали такие же несчастные – лишённые какой-то конечности, зрения или с ужасными ожогами на половину лица. Хочется верить, что среди собратьев по несчастью она сумела найти поддержку и понимание. К счастью в нашем столетии общество стало куда более терпимо относиться к тем, кто не похож на других.

Горькую чашу довелось испить до дна именно её родителям. Только благодаря их усилиям она может хоть сколько-нибудь передвигаться и самостоятельно себя обслуживать. Многолетняя реабилитация, сотня анализов, врачей, таблеток. Немало ночей мать провела в слезах, что сделало её глухой к чужим «соболезнованиям». В первые годы болезни чужая жалость доводила её до белого каления. Хотелось закричать: «Моя дочь такая же, как и остальные дети! Мне не нужно ваше лицемерное сострадание. Оставьте его при себе и, если ничем не можете помочь, лучше пройдите мимо».

Отец, как заведено, не мог позволить себе прилюдно выражать свои чувства. Не пристало мужчине плакаться всем вокруг и публично скорбеть. Единственной отдушиной для него стала игра в большой теннис по выходным. Их брак, вопреки злобным предсказаниям свекрови, не дал трещину, а наоборот – стал крепче, чем когда бы то ни было. Титанический труд с привкусом безысходности и тоски.

А мордашка у нее все-таки миловидная. Но сомневаюсь, что это сильно меняет ситуацию. Сомневаюсь, что кто-то из нынешнего поколения инфантильных, ветреных юнцов сможет полностью принять её со всеми особенностями. Полюбить то, что для всех уродство и немощь. Жить, подстраиваясь под те ограничения, которые накладывает на неё беспощадный недуг.

Ручаюсь, что любые проявления жалости – будь то искренние или наигранные – вызывают у неё рвотные позывы. Излишняя забота, подчёркивавшая чудовищную разницу между ней и здоровым человеком, кого угодно приведёт в исступление. Быть может, умом она и понимает, что это акт доброй воли, на который ей не следует злиться, что заставляет её из раза в раз душить в себе пилящее, скребущее, рвущее на части раздражение.

Но, сдаётся мне, что и другая крайность, когда люди совершенно не берут в расчёт её состояние, вряд ли может обрадовать. Неловкость смешанная с бессмысленной агрессией из-за болезни, превратившей её жизнь в каждодневную борьбу за существование, нисколько не облегчает коммуникацию. Думаю, что девушке и ей подобным не хватает того, чтобы к ним относились без особых церемоний, преувеличенного участия и просто общались с ними на равных.

Чего я жду от позёров, занимающихся благотворительностью на камеру ради хорошей репутации? Кому не хочется стать великодушным меценатом в глазах окружающих, когда для этого достаточно покормить бездомного и поделиться своим подвигам во Всемирной Сети. Мода на милосердие. От одного словосочетания хочется хорошенечко помыться. Лидеры мнений пишут шаблонные соболезнования родственникам погибших в авиакатастрофе или теракте, ставят свечи и гвоздики на заглавную фотографию, а через три дня снова делятся со своими зрителями секретами идеальной фигуры или пытаются продать новый продукт, убеждая людей в его уникальности и высоком качестве.

В сущности, это далеко не худшее веяние. Если отбросить некоторую щепетильность, то оно приносит неоспоримую пользу – знаменитости, оказывая помощь, подают пример аудитории. А люди, как известно, склонны подражать своим кумирам. Они благородно переводят согбенных старушек через дорогу, помогают слабым женщинам донести тяжёлые сумки с продуктами и подкармливают бродячих животных. Позитивное влияние налицо.

Вместе с тем, происходит некая подмена понятий, их извращение. Благодеяние, сама суть которого лежит в его безвозмездности, превращается в хорошо продуманный маркетинговый ход. Считается ли это, в таком случае, благим поступком? И да, и нет. Что-то вроде кота Шредингера, который и жив, и мёртв одновременно».

Размышления Мелани прервал мистер Рэдиссон, договоривший с постовой медсестрой. Он пригласил группу в палату.

Стены, выкрашенные в цвет патины, давили своей больничной непритязательностью. Из единственного окна, лишённого штор в угоду санитарным нормам, открывался вид на пищеблок, откуда в строго отведённое время плечистые, крепкие женщины вывозили на тележке внушительных размеров металлические ёмкости. Четыре тумбочки, охранявшие койки подобно немым стражам, пребывали не в лучшем состоянии – белая краска местами облупилась, на одной из них отсутствовала ручка и острые торцы могли легко оцарапать кожу. Кровати с матрасами, упакованными в водостойкие чехлы из клеёнки, повидали немало мучений их временных владельцев. Местами на серовато-белых застиранных простынях можно было заметить мелкие пятна въевшейся крови, которую было невозможно полностью удалить. В углу сиротливо стояла раковина с хлипеньким, подтекающим краном и жидким мылом в дозаторе.

Один пациент безучастно лежал под капельницей, прикрыв глаза. Койка слева от окна пустовала. Сбитое постельное белье говорило о том, что больной просто куда-то вышел – на процедуры или прогуляться по отделению, не столь важно. Мужчина, находившийся на койке возле входа, взахлёб поглощал труды Гегеля, будто он находился в литературном клубе, а не на лечении в клинике. Его плешивая голова покоилась на подушке, пугающе тонкие предплечья напряглись до предела и слегка подрагивали, отчаянно пытаясь удержать книгу в тонком переплёте. Студенты сразу обратили внимание на выглядывавшие из-под верблюжьего покрывала ноги. Их худоба поражала воображение, атрофия достигла своего апогея.

–Добрый день, что вас беспокоит?– задал дежурный вопрос невролог.

–Добрый. Да, в общем-то, как и вчера, только руки слабеют,– оторвавшись от книжки, сжато ответил пациент.

Ни от кого из присутствующих не ускользнуло с какой неохотой больной разговаривал с лечащим врачом. Ему явно не пришлось по вкусу, что нужно прерывать чтение ради очередного осмотра.

Невролог сгибал и разгибал конечности в суставах и орудовал молоточком, дотошно проверяя рефлексы и чувствительность. Учащиеся, затаив дыхание, наблюдали за работой мастера. Научно обоснованное действо завораживало своей ритмичностью.

Абсолютно безэмоционально врач резюмировал:

–Придётся увеличить дозировку лекарств до максимальной. В пятницу у вас возьмут кровь, посмотрим, что с печенью.

–А в понедельник выпишут?– с едва осязаемой надеждой спросил пациент.

–Посмотрим в динамике,– скупо прокомментировал профессор, поджав губы.

«Этого бедолагу точно выпишут нескоро. Когда мистер Рэдиссон сжимает губы – недобрый знак»,– промелькнуло в голове Элизы. Остальные члены группы были схожего мнения, которое, естественно, никто озвучивать не стал, руководствуясь правилами этики и деонтологии.

–Добрый день, как вы себя чувствуете?– шаблонно спросил невролог у следующего пациента – старичка в очках с черепаховой оправой и беззубой улыбкой.

Он с громким плямканьем доедал остатки овощного супа, который ему позволили взять с собой в палату. Тарелка, неловко раскачиваясь из стороны в сторону, медленно приземлилась на тумбочку. Благодушная физиономия походила на застывшую маску, а пальцы совершали движения, напоминавшие монетный счёт.

Уилл наблюдал подобное у родного деда, поэтому предварительный диагноз уже вертелся у него на языке. Яркая клиническая картина не давала усомниться в нозологии.

–Здравствуй, милок, – тщательно выговаривая слова, поприветствовал пациент.-Кем будешь?

Его речь, неспешная и растянутая, была настолько медленной, что могла бы посоревноваться со сценой в кино, где один из героев держит заклятого врага над пропастью и раздумывает над тем, как поступить – затащить его на землю или разжать пальцы, позволив упасть.

–Я ваш врач, мистер Рэдиссон,– терпеливо объяснил преподаватель,-Скажите, где мы сейчас находимся?

–Ясное дело, что не в театре. В больнице,– пошутил старик, пожевывая седой ус.

–Как ваше самочувствие?

–Потихоньку, мистер Рэ.. Рэ,– силился вспомнить больной.

–Рэдиссон, – напомнил врач,– Спите хорошо? Ходить не стало тяжело?

–Сплю я, милок, сносно, а вот с ходьбой да, беда бедовая.

Врач дал указание встать и пройтись до конца палаты. Десятки глаз сосредоточенно следили за своеобразным дефиле. Согбенный старичок в шерстяной вязаной кофте складывал руки будто просил милостыню и шаркающими движениями неторопливо преодолевал небольшое расстояние.

В определённый момент он потерял равновесие и, если бы не доктор, наверняка, заработал бы себе несколько синяков. Кто-то из студентов тоже дёрнулся, чтобы помочь, но в этом не было нужды. Невролог уверенным движением усадил незадачливого ходока и продолжил осмотр. Проделав все то же, что и с предыдущим пациентом, он счёл необходимым задать ещё несколько вопросов:

–Ваше имя и фамилия?

–Фрэнсис,– отозвался пожилой мужчина, тупо уставившись на вопрошающего.

–А фамилия?

–Меня зовут Фрэнсис, молодой человек, – заупрямился пациент.

–А где мы находимся?– с серьёзной миной повторил невролог.

–Вы какие-то глупые вопросы задаёте,– начал терять терпение больной.– У меня в гостях, видите, ребята тоже ко мне пришли. Только вот вас я больше к себе не приглашу. Больно вы непонятливый, мистер Рельсон. Всё время что-то спрашиваете.

–Услышал Вас, господин Стаффилд, – не стал поправлять врач.

–Стаффилд, какой такой Стаффилд? – озадаченно и вместе с тем раздражённо сказал пациент.– Я же вам только что сказал, моё имя Фрэнсис.

–Вы совершенно правы, вас зовут Фрэнсис. А Стаффилд – ваша фамилия, как указано в карточке.

–Фрэнсис, да, наконец-то вы поняли, – удовлетворенно воскликнул старик.

Затем, внезапно сощурившись, начал пристально рассматривать врача. После которого последовал обезоруживающий вопрос:

–А вы кто?

–Ваш лечащий врач. Отдыхайте. Медсестра придёт и вас переведут, -оповестил доктор.

–Куда это? Здесь неплохо кормят.

–Вас там хорошо примут, не беспокойтесь,– обтекаемо сообщил врач.

–Ну-ну,-пригрозил пациент, после чего продолжил без всякого выражения доедать суп. Временами он промахивался и бульон расплёскивался по некогда чистому полу.

Кавалькада поторопилась покинуть палату. Переступив её порог, ментор деловито обратился к своим подопечным:

–Подумайте над возможными диагнозами тех пациентов, с которыми я только что беседовал. После идите в палату интенсивной терапии, там можете собрать анамнез у тех пациентов, которые окажутся доступны контакту. Аппараты не трогать, все обсуждения и эмоции за пределами клиники. Я пока займусь переводом моего пациента.

Стоило профессору покинуть своих гавриков, начались перешёптывания:

–Болезнь Паркинсона, зуб даю,– авторитетно заявил Уилл.– У меня дедуля им последние пять лет болел, уж я-то знаю о чем говорю.

–Там и психиатрическая помощь нужна, – аккуратно добавила одногруппница, боязливо подбирая слова.

–Явно не на курорт его переведут, а в комнату с мягкими стенами и ремнями на койках,– цинично отметила Элиза.– А ты что притихла, серебряночка?

–Не называй меня так,– буркнула подруга, засунув руки в карманы халата.-Давайте поскорее разделаемся с тяжёлыми больными и разойдёмся кто куда.

–Звучало двусмысленно, но Мел права, – сделал ремарку Уилл, натянуто улыбаясь.

Юноша стоял в непосредственной близости от предмета вожделения и такое соседство будоражило его. Смущённый до безобразия, он предпочёл как можно скорее убраться восвояси. Уилл вошёл первым в палату интенсивной терапии.

Миазмы смерти смешались с хлорамином, заставляя новоприбывших поморщиться. Полдюжины функциональных кроватей были заняты только на тридцать процентов. Оставшиеся койки кровожадно дожидались новых хозяев. Датчики однообразно пищали, на мониторах отображалась кривая сатурации и ЭКГ, гулко работал аппарат искусственной вентиляции лёгких. Стыдливо прятались мешочки, судна и утки.

Пациенты пребывали в забытьи. Обвешанные всевозможными катетерами, они выглядели беспомощно. Сальные волосы, отросшие ногти, закиси в уголках глаз, сухая, потрескавшаяся кожа, пролежни, давно не чищенные жёлтые зубы, неестественная бледность, заострённые черты лица – таков был облик людей, которым довелось вступить в битву с костлявой. В ней не просматривалось ничего эпического – ни героизма, ни драмы. Никто не сидел около постелей денно и нощно, не раскрывал семейных тайн и не завещал многомиллионных состояний. Лишь пот и кровь, страдание и боль.

Никому из студентов не хотелось задерживаться в подобной атмосфере. Наблюдать за чужими страданиями, не имея возможности повлиять на ситуацию, занятие не из приятных. Утомление и голод взяли свое и вскоре будущие медики весело галдели в холле. Эх, юность – в один и тот же час они способны искренне сострадать и столь же искренне балагурить.

Лишь единицы, подобные Мелани, бросались в объятия всепоглощающей рефлексии. Элиза слишком боялась увидеть неприглядную истину, поэтому старалась забить свой чердак всяким ненужным хламом вроде местных сплетен и современных веяний моды. А что же Уилл? Мысленно парнишка уже сидел перед экраном и расстреливал несуществующих врагов.

***

В пятницу прошло зачётное занятие по неврологии. Юные медики без особых происшествий преодолели очередное препятствие и стали на шаг ближе к работе в здравоохранении. Большинство пребывало в приподнятом настроении, так как вечером их ожидала вечеринка у Морриган. Душа компании решила организовать мероприятие в честь Хэллоуина, что удачно совпало с окончанием курации. Справедливости ради, мало кто воспринимал праздник «всех святых» всерьёз, но, как предлог, чтобы собраться, вполне годился.

До события оставалось времени с лихвой, поэтому подруги, окрылённые сдачей зачёта, помчались по магазинам. Ввиду подготовки к рубежному контролю, у них так и не выпало возможности подобрать костюм на вечер. Уилл отказался идти на вечеринку, аргументируя это тем, что у него «уже есть планы». Не вылезать всю ночь из-за компьютерного стола, поедая при этом хрустящие лакомства, с натяжкой можно назвать «планами».

Днём торговый центр простаивал. Основное движение неизменно приходилось на сумерки. Фигуры в одинаковых белоснежных футболках с пластиковыми бэйджиками плыли между рядов и неторопливо развешивали одежду. Продавцы, двигавшиеся как сонные мухи, производили впечатление максимально беспечных и расслабленных людей. Эдакое затишье перед бурей. Обученные горьким опытом, они копили энергию перед кровавой бойней, ожидавшей их вечером.

«Неблагодарный труд, – возникла мысль у Мелани,– Мне бы не хотелось проводить двенадцать часов на ногах, подыскивая какой-то тучной жабе леопардовые лосины нужного размера».

–Мел, ты уже придумала в чем будешь?– обратилась к ней Элиза, хищно высматривая нужный магазинчик.

–Хм,– призадумалась та,морща лоб,-Что-то вроде ангела смерти.

–Почему ты это выбрала?– недоумевала подруга, намеревавшаяся создать прескучный образ ведьмы.

–Ну, смотри, в Хэллоуин принято одеваться максимально страшно, так? А ничего человек не боится так сильно, как смерти. Но и трудно представить себе более святое и невинное существо, чем ангел. Такое сочетание звучит привлекательно и одновременно жутко,– объяснилась Мелли.– Ты вообще знаешь что-то о них?

– О ком?

–Об ангелах смерти.

–Нет.

–Существует несколько версий о том, кто он и какова его роль. Ангел смерти наведывался в дома, на которые указывал Божий перст, и забирал с собой души первенцев. Те же дома, где двери были окроплены кровью ягненка, ангел смерти обходил стороной.

–Ну ты даёшь, даже в обычный костюм на вечеринку столько смысла вложила. Кровь ягненка, мрак,– присвистнула рыжеволосая девушка,– И почему именно первенцы ему так не понравились? Остальные дети что, не подходят? А, брось, не отвечай.

Мелани рассмеялась в голос.

–Если серьёзно, то я вычитала это в какой-то научно-популярной статейке, когда долго не могла заснуть. Я знать не знаю, чем ему там первенцы не угодили.

–Снова ты за свое,– фыркнула Элиза,– Пойдём, мой ангел-смерти, пора обмазываться кровью ягненка.

Подруги чуть ли не вприпрыжку вошли в тематический магазин, представлявший собой обитель мишуры, масок и праздничной упаковки. Всевозможные крылья, вуали, звериные морды, накладные бороды, зубы и носы, парики, юбки, обсыпанные блёстками, причудливые шляпы и пояски – чего там только не было. Специально завезённые к празднику пузатые тыквы, зловещие привидения и причудливые свечки привлекали к себе особое внимание.

У подруг озорно загорелись глаза при виде пёстрых украшений. Было отрадно хоть ненадолго почувствовать себя детьми – без забот и тревог. Не верилось, что через несколько лет в их руках должны были оказаться десятки человеческих жизней. Пусть на краткий миг, но девушкам удалось перенестись в детство и позволить своему внутреннему ребёнку взять верх. Даже Мелани, которую временами раздражало чрезмерное ребячество, смогла преодолеть снобизм и насладиться моментом.

–И как тебе, Мел? Мне идет?– забавлялась Элиза, поочерёдно натягивая на себя самые уродливые и несуразные маски, которые только нашлись на витрине.