Чудесные новогодние истории из почтового ящика

Главный подарок

У папы обычного мальчика Димы сегодня вдруг выдался сложный, энергозатратный и полный волнения день. День стал таким прямо со дня со вчерашнего, когда папа Димы, во первых, узнал что на завтра его могут взять разносить по подъездам листовки, а их будет целых пять тысяч штук, и на все нужен фотоотчет, а во-вторых – что его сына Диму оставить-то не с кем: сестра отказалась, ведь, вот, как оказывается – сейчас далеко: в отъезде. А никого больше нет из знакомых. Выходит что либо отказываться ему теперь нужно от редкой и ценной такой подработки, какую под Новый год отыскать бывает очень нелегко, ну либо оставить четырехлетку дома совсем одного. Какое из двух этих зол ему выйдет дороже – вопрос нерешенный, но все же… У Виктора Федоровича сейчас, по большей части, просто нет выбора. Работа нужна. Деньги тоже. Он слишком уж много потратил напрасно за этот нелегкий и долгий год. Если б знал что лечение все-равно ничего не даст – так и вовсе не тратился бы, но… Заранее знать он не мог, а попробовать ведь был обязан – хотя бы для сына. Ну, что ж теперь делать?.. Сам тратил – так сам теперь должен, конечно же, и восполнять: Новый год на носу, а в квартире шаром покати. До получки ещё долго и, значит, пока есть свободные дни – выходные – он должен пытаться, хоть чуточку, но подработать. Иначе и Диме на праздник совсем будет нечего есть. Тем более – ведь непонятно: под Новый год ему выдастся ли возможность найти хоть ещё что-нибудь из вакансий, или последняя эта – что прямо сейчас подвернулась?.. Да и сестра – неизвестно: вернется ли скоро. Возможно – до первого ждать ее смысла нет. Да и с чего бы он стал загружать человека сейчас, перед праздниками, будь даже и завтра она снова в городе?.. Ведь у нее своя жизнь, и она не должна ее тратить на то чтоб возиться с чужими проблемами и уж тем более – с чужим ребенком. Не будь у Димы каникул сейчас в его детском саду – так все бы, понятное дело, легко решалось, и не было бы здесь совсем никаких больше вопросов. Но с сыном раскладывать в ящики рекламные листовки ты не пойдешь, а дома его оставить… Он оставлял уже Диму на пару часов одного, но вот так – чтобы на целый день, за который, и так ещё не факт что успеет он выполнить план, оставить сына совсем одного – конечно ещё не поступал никогда. Но выхода нет. При взгляде внимательном в их холодильник становится ясно что нужно готовить его к наступающим праздникам, а ребенка, выходит – ко взрослой, самостоятельной жизни. Нет, холодильник не слишком пустой – пока что они ещё тянутся – но вот на праздничный стол накрывать будет, кажется, нечего кроме варенья да каши, соленых огурчиков и колбасы. Уже двадцать седьмое и нужно бы поторопиться, если хочет еду Виктор Федорович раздобыть и подарок ребенку. Поэтому весь долгий вечер вчерашнего дня прошел полностью за беседою с ним о том что нельзя и что можно ему будет делать в квартире, пока что он будет здесь оставаться один, а во время беседы – для папы ещё длились сборы: ведь как к рабочему завтрашнему дню нужно было собраться и взять ничего не забыть, так и квартиру ещё привести, постараться, в то, безопасное максимально, комфортное состояние, при котором оставить ребенка здесь в одиночестве будет чуть менее страшно. Вчера Виктор Федорович в шкаф убрал все ножи и повыше забросил имевшиеся спички, наделал заранее бутербродов и наварил сыну каши, произвел все иные необходимые действия, и провел инструктаж самый тщательный о том – что поесть, что попить, как поесть и попить, где поесть и попить, и, что самое главное – что, где, как и почему есть и пить нельзя категорически. Затем – объяснил в сотый раз как не трогать розетки, как не включать самому плиту, как выключать воду, как не открывать в доме окна, как не открывать даже дверь незнакомым, как…

– А если мама придет – можно?.. – спросил Дима, глядя на папу глазами решительно полными послушания и готовности выполнять досконально все правила до последнего, за одну только возможность остаться на день одному – самоличным властителем съемной Московской квартиры.

– Если мама… То можно. Но только она не придет пока точно, сынок. Так что если придет к тебе кто-то и скажет – что это мама: не слушай, а лучше звони сразу мне.

– Ну… А если она – точно мама по голосу будет?..

– Ты помнишь как было в той сказке про волка и маленьких козлят?..

– Помню. Но мама ведь наша придет и совсем ни с каким ее волком не спутать. Она не похожа. Такими как мама ни один волк никогда не бывает! Они же все страшные, а она – ты сам знаешь какая… А ещё… Я ее точно не спутаю. Я же с ней знаю свое кодовое слово – когда она раньше сама уходила и я оставался: то мы договаривались что я ей скажу слово сок, а она мне в ответ скажет – морковный, если это будет точно она. Это чтоб я другим не открыл… Я, можно, тогда, если мама "морковный" скажет – стремянку возьму, пододвину и гляну в глазок – кто стоит?.. И если не мама – то точно тогда не открою.

– Ну ладно… Уж если она тебе скажет "морковный" – то открывай, так и быть…

Для Виктора Федоровича легче теперь было просто с системой паролей такой согласиться, чем как-то увиливать и пытаться уже в сотый раз объяснить как-то сыну тот факт что его мама теперь уж совсем не придет – и не потому что она заболела, попала в аварию или ещё что-нибудь, что из страшного Дима предполагал – а просто… Ну, просто вот не придет, да и все. Тем более что Виктор Федорович сам даже не знал абсолютно точной причины того, почему же так это выходит. Она говорила ему что хотела бы жить по-другому, и чтобы все было иначе, но кажется в этой семье она просто, наверное, выгорела, и когда появился другой – это было глотком для нее свежего воздуха, а значит – и новой жизнью. Он все это очень даже хорошо понимал и простил, если так можно сказать – но вот той причины ещё, по которой она не хотела сюда возвращаться совсем – даже хоть иногда, ради сына – не понял до этого самого дня. Хотел бы понять, но боялся – вдруг эта причина как раз именно в нем?.. Он знал что старался всегда делать лучше все то что он делал в семье, сам быть тоже лучше, но все претыкалось, опять и опять, в тот холодный, далекий ее взгляд, что был с ней на протяжении всех этих лет – ещё, если он не ошибается, с момента их первого знакомства. Она была видной красоткой, он был никаким в общем-то, и то как он смог, все же, взять ее в жены – другим и ему самому казалось даже ещё большей загадкой, чем то, отчего же она, все-таки, после ушла. Наверное это должно было рано или поздно случиться. И Виктор Федорович уж за то ей безмерно был благодарен, что допустила она его в свою жизнь хоть на чуточку. Осталась ему до сих пор непонятной ещё эта жизнь – закрытой она для него осталась. Тамара с ним никогда не общалась открыто – всегда за душой оставалось чего-то невысказанное и Виктору Федоровичу неизвестное. Есть люди что просто берут от других то, что им в руки дается, но вовсе в ответ никогда не подумают даже дарить и себя. Была, может быть, из таких и Тамара. Не знает того Виктор Федорович и, наверное, точно совсем никогда на земле не захочет узнать. Когда любишь больше себя человека – то жутко его обвинять в чем-то мерзком – гораздо страшней и больней чем себя самого. Всегда хочешь ты человека такого во всем оправдать и заставить себя думать что он ни на капельку не виноват. Гораздо спокойней тебе будет даже принять всю вину на себя, ведь себя ты не любишь так сильно, а значит – не будет так тяжко от этого приговора. Но, думай ни думай, и обвиняй ни обвиняй – тот человек что всегда лишь берет – перестанет однажды брать от тебя, и начнет теперь брать от кого-то другого, кто в силах ему дать ещё больше. Так ровно случилось однажды и с Витиной милой Тамарой, которая просто устала от бедного мужа, который был, правда, весьма работящий, а значит – на первое время ещё мог сойти за какого-никакого спутника жизни, и нашла себе человека достойного, уж поистине, такой хваткой владелицы. Он был помоложе, хотя Виктор Федорович ещё тоже не стар, и всего-то ему тридцать шесть, и не сдай он так сильно теперь, после с ней расставания – так и казался бы, может быть, даже моложе реального возраста, благодаря странной детскости в тихих глазах и наивности. Новый выбранный человек был богаче, красивее, чем бывший муж и, в целом, довольно хорошая кандидатура. В отличие от ее Виктора – новый мужчина имел даже в собственности столичную жилплощадь, что сердце Тамары никак не могло не радовать. К тому же – мужчина тот был тоже очень податливым, любящим и безвольным. Во многом он очень на Виктора походил, но как, если бы были мы, люди, смартфонами – был бы Яша, а именно так называла Тамара по-нежному нового своего человека, его более новою, свежей, продвинутой версией. Он все так же любил ее глупо, безмерно, опасно, как может подросток любить ядовитую воду-шипучку из местного продуктового, и во всем позволял над собой властвовать. Царица Тамара, как Витя любя ее называл – была рада, сверх всякой меры, сменив старый трон под собой на другой – поновей и подороже. За радостью этой – она совершенно махнула рукой на свою, перешедшую для нее в разряд прожитого и забытого, маленькую семью, и сказала так прямо и сразу же Вите, что больше сюда не придет. Он принял тогда эти вести достаточно стойко, спокойно и с выдержкой не похожей на нравы привычного Вити, который бывал с ней ранимым и нежным. Он просто кивнул и сказал что все понял, и Тому спокойно тогда отпустил в ее "новую жизнь", собрав даже в дорогу немножко покушать, потом дожил день точно так же спокойно, отвел Димку спать, накормив вкусным ужином, спокойно умылся, отправился спать теперь сам, и без всяких хлопков и истерик закрыл за собой дверь, и без всяких стенаний и всхлипываний провел эту ночь за закрытою дверью, но только к утру поседел, и взгляд стал у него навсегда совершенно другим. Мальчик Дима сперва очень радовался что теперь у него будет папа седой: будто это и дедушка сразу и папа – два в одном. Но только когда наконец осознал, что теперь для него папа будет ещё и вместо мамы – не только дедушки – так ему сразу стало достаточно грустно. Сын маму ужасно любил – почему?.. Неизвестно. Она никогда не питала к нему, вовсе, каких-либо чувств, хоть отдаленно напоминающих материнские. Но может быть – это просто ему передалось по наследству, от папы. Он так же любил ее безусловно – не замечая каких-либо качеств, способных любовь эту чуть остудить. И жить совершенно без мамы, конечно же, было совсем тяжело. Он даже не знал что она ушла в новую семью – конечно же Витя ему не сказал, ведь и сам до конца ещё в это не верил, и если б сказал теперь вслух – то наверное претерпел бы такой же по силе, ещё один, шок, какой однажды уже испытал от того же известия, прозвучавшего из ее уст. Пусть мальчик не знает – так думал папа – и, может быть, так будет лучше. Но лучше, конечно же, было едва ли. Врать он совсем никому не умел, а уж сыну – подавно. И кое-когда приходилось ему выдавать информацию по крупице в ответ на расспросы. В итоге – давно Дима знал что решила так мама – жить новою жизнью и к ним, сюда, больше не приходить. Про нового мужа, конечно же, Витя пока умолчал. Язык у него бы свернулся в морской узел, и тут же бы стал комком в горле, чуть только попробовал бы он озвучить ужаснейший этот факт. Впрочем – был ли ее новый муж новым мужем, или просто – ее молодым человеком – никто здесь не знал. Уже больше года не слышал о ней Витя совсем ничего и даже не знал – где теперь его Тома живет. Был телефон у него, да и тот, почему-то всегда не в сети если смотришь по мессенджерам. А смотрел Витя чуть ли не по двадцать раз каждый день. Всегда не в сети. Один раз попробовал позвонить – чтобы понять что она хоть жива, и Тамара ответила. Он оправдался что просто хотел ей сказать о забытых перчатках (хотя он, и правда, хотел о них тоже сказать), но услышав что это все мелочи и о них можно не переживать – сладко выдохнул и продолжил жить чуточку спокойнее: с Томой все было нормально – по голосу ее он хорошо очень знал как звучит ее речь в те моменты, когда его царица бывает на пике своей праздничной жизни, и в этот раз голос звучал в трубке именно так. Он выдохнул с некоторым облегчением, но и вдохнул тогда с новой тяжестью: она, значит, просто его заблокировала. Просто, быстро, банально. Наверное ещё позабыла что можно звонки заблокировать тоже. Но… В мессенджерах для него все уж было потеряно. Теперь он туда больше не заходил. Иногда только – пару раз в день – чтобы на фотографию ее чуть-чуть полюбоваться. И… Жизнь, вроде как, потекла вновь своим чередом – перчатки ее перешли из разряда обычных вещей, в разряд драгоценных реликвий, напоминающих дивно о прошлом, звонить он ей больше уже не звонил, опасаясь что вспомнит она о забытой ей функции и утратит он эту возможность – звонить – навсегда, мальчик Дима все рос, и исполниться даже должно было скоро ему четыре… Но вот – жизнь готовила новый удар папе Вите. И, был ли удар этот свежим, отдельным ударом, или же он был лишь эхом, простым отголоском удара, пришедшего первым – загадка. Но он оглушил. Проблемы с сердцем так с ним начались резко, что подготовиться к ним он никак не мог, так начались остро, что жить с ними все становилось трудней и трудней, так начались жутко для Вити, ведь после огромного срока лечения (несколько месяцев только, но как они долго шли!), ему объявили что дальше никак без дорогостоящей операции, а на нее у него совершенно нет средств, да и Диму в случае если он их не найдет, совсем не с кем ведь будет оставить. Лечение съело огромную сумму, а денег и так много не было. Залез даже Витя в кредиты, но к счастью уже из них вылез, и без особых потерь для себя. Но дальше… А дальше – не знал он и сам как же быть. Врачи каждый раз разные здесь давали прогнозы, и Витя не знал даже – сколько ему ждать беды, и на что же он точно ещё может рассчитывать. Сестры сил и средств на поднятие на ноги маленького ребенка не хватит – об этом он даже и не заикался – а отдать Диму раньше времени в какую-то другую семью он просто не мог. Возможно жестоко он поступал, возможно грубо, возможно эгоистично – но страшно любя своего мальчика, он прекрасно знал, что отыщет он новую ему семью сразу – через какие-нибудь там органы опеки – и значит что для него с этим все будет кончено. Без единого любимого человека рядом он просто не выживет – это уж точно. А вот попробовать протянуть чуть подольше для сына – он может и так. При этом прекрасно он понимал – что из-за осторожности его этой по отношению к самому себе, Дима может попасть, случись вдруг что, в детский дом, и мальчику будет куда это хуже, чем если семью ему подыскать чуть заранее. Но, все же… Не будет ли это предательством, тоже, в глазах его Димы – когда папа сам, добровольно отдаст его каким-то чужим людям, сам оставаясь при этом и жив и здоров?.. Ведь малыш не способен все будет понять, что случается во взрослой жизни. Он сможет понять своего папу наверняка, и весьма верно, если тот вдруг уйдет из его жизни не по собственной воле. Но в других случаях… Мысли – сотни тяжелых и страшных обитателей поседевшей до своего срока головы, заметались опять по сознанию Виктора Федоровича, при разговоре о маме и сером волке. Но он их закрыл – отделил от себя до утра, запер в темной одной комнатке в глубине своего Я, и отправился спать, только то из них чуточку позволив себе обдумать – что, может быть, и правильно это теперь: приучать понемножечку сына к самостоятельной жизни. Возможно – теперь это вовремя. Может быть – близко время, а маленький Дима совсем ничего ещё почти не умеет делать сам. А значит – пришло его время учиться.

Утром Виктор Федорович встал в шесть по будильнику, снившемуся ему уже несколько раз в том контексте, что, будто бы он уже прозвучал, а Виктор Федорович его почему-то проспал – не услышал – и от того моментально свою потерял работу. Но вот – он открыл глаза в новой реальности – третьей или четвертой уже за ночь по счету, и понял что здесь – именно в этой – все складывается теперь как нельзя лучше. Он не проспал. Он встал и сидит на кровати, а в окна к нему светит бледный фонарь со двора. Фонарь сам не виден, но свет от него есть, и в шкафу со стеклянными дверцами он отражается так же, как и обычно. А значит – реальность действительно нужная: та именно самая, где у Виктора есть все ему самое нужное и необходимое – сын, вера и ясное сознание. Позавтракав наскоро и зайдя посмотреть – не проснулся ли сын – Виктор Федорович потихоньку отправился в мир – на работу, открыв и закрыв за собой аккуратненько двери, чтоб Диму пока не будить, а на время когда он проснется – оставил записку на двери его спальни, с огромной просьбой все помнить что папа сказал, сесть позавтракать, и как только проснется – ему позвонить. Мальчик Дима умел уже бойко читать, а потому его папа не сомневался нисколечко в том что послание будет прочитано и ответ на него в скором времени будет получен. Будить сразу сына, наверное смысла совсем не имело, поэтому папа сдержался, хотя и хотел ещё раз с него взять честное слово что будет он слушаться и вести себя дома совсем, абсолютно спокойно и тихо. Наверное смысл это какой-то имело бы для успокоения некоторого отцовских нервов, но больший ещё смысл имело как раз не будить это лихо, пока оно тихо и спит да посапывает.

По улицам стылым, зеаювающим первыми открывающимися сегодня дверями подъездов, прошел Виктор Федорович до автобусной остановки и влился в поток человеческий ранний, спешащий куда-то так сонно и вяло, что кажется дивным – как все эти люди ещё собираются как-то работать?.. В метро человеческий этот поток многократно усилился, ведь теперь, как в огромную речку, вливались в него ручейки быстрых струек – автобусы, маршрутки, трамваи и тротуары – со всех сторон, со всех сторон… А от этого Виктор Федорович даже очень взбодрился, ведь ощутил себя одним из множества бурлящих пузырьков в лимонаде из шума, скорости и бодрящего яркого света. В вагоне он, к счастью, успел сесть, пока большая толпа не забила ещё вагон полностью, и теперь – когда предстояло ему путешествие в несколько станций длиной столь комфортное, сколь только и может быть вовсе в метро – Виктор Федорович достал из большой сумки, которую носит лишь на работу с листовками, чтобы туда их грузить и носить с наибольшим удобством, свой телефон, и скорее проверил – не написал ли ему что-нибудь сын. Потом по-быстренькому отписался начальству о том что сегодня проснулся и едет уже на работу, и заложил телефон обратно, чтобы не выронить из рук пока будет искать по карману таблетку, забытую утром и только припомненную сейчас. Когда она была выпита – смартфон снова должен был оказаться в руках, чтобы точно ещё раз проверить маршрут после выхода в город, и, оказавшись уже почти вызволенным из темницы его сумки, вдруг, не опомнившись даже, был вынужден он нырнуть в ее волны обратно. Здесь Виктор Федорович перестал даже думать о карте, ведь вместе с его телефоном он вытащил как-то случайно из сумки письмо – то письмо, что на днях его сын написал, как всегда, Деду Морозу. Письмо ещё не было добрым волшебником зимним прочитано, да и не было вовсе ни кем на земле, потому что на этот раз Виктор Федорович даже боялся читать – что попросит его сын к Новому году?.. На это, скорее всего, средств сейчас точно не будет, да и… Да и, вообще-то, ребенок его сам поставил в безвыходное положение. На днях, когда Дима вручил уже папе письмо и просил передать или отправить его Деду Морозу – Виктор Федорович, который совсем не умел врать, на вопрос: "Ты же отправишь его точно, папа?.." – был вынужден объяснить своему сыну что ничего он и никуда не отправит, а в мире таких персонажей как Деды Морозы и прочие Санта Клаусы, вообще-то, не водится, и что все это просто придумали ради того чтобы дети, которым всегда очень хочется чуда, поверили в то что оно происходит вот так – что подарок, который они получают, приносит не папа, не мама, не дедушка и не бабушка, а волшебный какой-нибудь сказочный герой. Но ведь реальность гораздо чудеснее!.. Что толку что кто-то пришел к тебе только один раз в году, среди сотен и тысяч других неизвестных детей, чтобы один раз по-быстренькому подарить всем подарки, и снова уйти на покой до зимы – когда есть у вас в жизни чудо куда более важное: те близкие люди, что будут всегда рядом… Здесь Виктор Федорович сглотнул… Что… Что постараются и хотят быть всегда рядом, и любят вас каждый день, и что именно эти же люди хотят в Новый год подарить вам подарки?..

"Поэтому – объяснил папа Витя сыночку – проси, если хочешь подарок на праздник, спокойно и прямо, как просишь у Дедушки Мороза – но только у меня. И я с удовольствием его постараюсь тебе подарить, и буду очень рад если сумею. Ведь, все равно – если просишь ты что-то у Деда Мороза – то письма читают родители, а потом тебе покупают то что ты попросил, и дарят, но только не сами – а отдают аниматору что играет Деда Мороза. Гораздо приятнее мне было бы вручить подарок тебе самому. Ведь я люблю тебя больше чем всякий там Дедушка Мороз, которого не существует. И это письмо – я, конечно же, тоже прочту сам, потому что не знаю совершенно – где Деду Морозу, которого нет, его можно отправить. Прочту, Дим, и постараюсь твое желание обязательно исполнить. Но только не знаю вот… Выйдет ли до Нового года, или, может, чуть позже…"

– Как же это – не знаешь где отправлять?.. – почти возмутился сынок, – А там, у большого магазина ящик стоит – и там почта для Деда Мороза! Там можно…

– Ну это… Не видел ещё, кстати… Ну это ведь тоже делают для того только, чтобы родители будто бы взяли письмо чтобы в ящичек этот с детьми положить, а сами смогли прочитать и подарок купить, понимаешь?..

Ещё не закончен на этом был тот разговор. У Димы пока что никак что-то не ослабевала вера в героя зимних сказок, и он продолжал энергично настаивать на том что это именно его письмо обязательно нужно отправить, а не читать, и что исполнить желание мальчика на этот раз папа Витя точно не сможет. Наверное сложно представить себе ту семью, где не дети пытаются маму и папу сломить, добиваясь признания в том что Дедов Морозов в мире не существует – ни одного, и одновременно – существуют тысячи – переодетых, фальшивых – а напротив: ребенок пытается в истине этой обманной о существовании зимнего волшебника устоять. Но… Пожалуй что это одна из реликвий ребенка, оставшихся ему на память о матери – как у отца его всяческие фотографии и забытые перчатки, что все ещё пахнут ее терпкими духами, так у дитя – его вера в существование зимней сказки, которую Тома, единственное что она от себя всегда делала для сына с охотой, ему прививала. Тогда ещё папа был несколько против, и если бы не всецелое обожание им своей жены, то… Виктор Федорович всегда, абсолютно справедливо, в общем-то, считал что вранье ребенку хорошего ничего не даст. Пусть это вранье и не злобное, а напротив – с желанием подарить сыну зимнюю сказку например – но все-таки это вранье. А значит – хорошего из такого ничего вовсе не выйдет. Где есть хоть какая-то ложь – там жди и проблем. И если есть в мире люди, что холодны к своим детям, и от того навыдумывали всяких там персонажей ещё более морозных, но все-таки более теплых по отношению к их малышам, чисто чтобы хоть какой-то просвет в жизни был у подрастающего поколения – так и зачем же тогда эти герои им, что и так могут, сами, любить свое дитя полноценно и сами давать ему чувство опоры, и самостоятельно, без иных проблесков света из сказки, освещать его жизнь своим родительским теплом?.. Что толку – врубать один раз в год на праздники мощнейший прожектор, который заставит глаза детей сверкать, гореть ста тысячами ярких огней, а потом – весь год – оставлять в темноте?.. Не лучше ли каждый же день им дарить тихий и теплый свой свет – пусть немножко и сколько в твоих силах – но чтобы их жизнь и совсем никогда не погружалась во тьму? Виктору Федоровичу казалось – что лучше. А Тома с азартом организовывала Дед Морозов к ним на дом чуть ли не каждую зиму (чуть ли, ведь когда Дима ещё был младенцем – к нему никого не приглашали), и зажигалась, даже сама, немеренным позитивом, как маленькая девочка, честное слово, от встреч с этими идентичными натуральному зимним сказочным персонажем. В итоге – теперь Дима верит в сказку. И с этим так быстро уже ничего не поделаешь. С письмом Витя тоже поделать, казалось, совсем ничего не мог – ведь здесь ситуация просто зашла в тупик. Между "Очень хочу чтоб сбылось!" и "Только ты, папа, сам ни за что не читай!" – надо было бы как-нибудь что-нибудь выбрать. Разубедить сына в реальности Деда Мороза не представлялось возможным, а доводы про людей-аниматоров воспринимались как должное и потивопоставлялось им то – что те люди, конечно же, может быть и искусственные – но ведь есть где-то, все же, и настоящий Дедушка. И читать письмо должен лишь только он. Виктор Федорович было забросил уж все это дело и даже решил не открывать, и действительно, Димино послание – раз его сын так хочет. И, может быть, если вовсе его никто не прочтет и не выдаст подарка – то сын наконец-таки призадумается ещё раз над реальностью сказок, и возможно что это пойдет ему даже на пользу… А может быть, испытуя себя внутренне, ставил папа Витя сам свою щедрость под подозрение – это просто все от безденежья?.. Может быть он боится просто смотреть что написано в этом письме, чтоб ему чуть спокойней то пережить, что он сейчас сыну такого не купит? Возможно он испугался, когда услышал слова о том что папа такого точно не сможет исполнить?.. Может быть. В любом случае – очень уж много дел было в последние дни, и у Виктора Федоровича, в конце концов, просто все вылетело из головы, что касалось письма. Сейчас покупать, что бы то ни было, все равно было не на что, а значит – и читать сейчас было бессмысленно. Да Витя не думал, если честно, и брать с собой это письмо сегодня или вообще когда-либо – но вот, оно вдруг оказалось в его сумке, а значит… Ну, уж наверное только одно это значит – что сын вновь ему напоминает о просьбе: сам кинул конвертик в ту сумку к папе, которую на ночь ещё Витя собирал. И, может быть, даже сейчас он не стал бы читать – в оживленном вагоне, где люди толпятся, и жмутся, и над тобою, сидящим уютненько, нависают как высокие, качающиеся на ветру, деревья, читать детские письма не очень-то, в целом, удобно. Если бы не одно но. Из щели в конверте (а Дима конверты ещё делал так себе… И странно ещё что вообще в этом возрасте делал – где-то примерно хоть, но научился: наверное в детском саду) показалась до боли знакомая папе Вите малюсенькая фотокарточка, с которой глядели на него, одни только высунувшись из конверта, холодные жутко и жутко любимые Томины глаза. От этого даже был выпущен в сумку, откуда едва показался, его телефон, и в обе руки взят конверт. Читать захотелось тотчас же. Откуда там ее фотография?.. Да, пара штук таких – маленьких – было у Димы: он сам ему как-то дарил их, ещё при маме – чтоб были у сына всегда свои фото и мамы и папы… Но отчего она здесь?.. Письмо было вскрыто так бережно и поспешно, как и внутри у папы Вити волнительно, с сожалением и предчувствием чьей-то беды, встрепенулись отцовские чувства. Письмо было страшное, как и все детские письма, своим ломанным почерком, но то что ребенок писал, все равно уже хоть более или менее уверено в своем-то возрасте, папу мальчика даже сперва порадовало. Но вот потом, когда начал читать Витя строки, по листику скачущие как гимнасты на дорожке – то стало оно для него опять страшным – ещё даже более страшным, чем с виду. Писал сын его следующее (с сохранением орфографии и пунктуации автора):