Мятежные наследники

Рассвет медленно прокладывал свой путь сквозь стелившийся над заросшими тропами древнего леса туман. Северный ветер мчался навстречу встающему солнцу, а гул моря доносился сквозь чащу подобно шёпоту Эрéссы – местной богини водной стихии. Там, в отдалённом уголке индоевропейского мира, о котором редко упоминали даже старейшины соседних деревень, те, кто пытался найти ответы без приглашения, исчезали в тумане, растворяясь в дыхании леса.

Стук копыт и звон стремян нарушили безлюдную тишь, по узким тропам резво промчался отряд всадников. Десяток разновозрастных кавалеристов мужского пола, облачённых в кожаные доспехи и охотничьи плащи, мчались сквозь лесную чащу, оставляя после мимолётные тени и отпечатки копыт скакунов в рыхлой земле.

Неизвестный мужчина двадцати пяти лет возглавлял небольшой отряд. Он был прекрасен, как весенний день, но эта красота заключалась отнюдь не только во внешнем проявлении, но и в благородных манерах, сосредоточенном взгляде и атлетичной фигуре. Он держался в седле с той уверенностью, которая принадлежала людям, в чьих жилах бурлила кровь благородного рода. Господин инкогнито держал в руках острое копьё, зорко всматриваясь вдаль. Впереди, метаясь меж деревьями, скакал стройный, раненый олень, что отчаянно пытался скрыться с глаз охотников. Посвисты кожаных ремней и треск веток под копытами жеребцов выдавали приближение скорой смерти несчастной дичи. В тот миг, когда солнце полностью поднялось над горизонтом, озарив поляну медным светом, Его Высочество – как все сопровождающие называли того молодого человека – поднялся на возвышенность, откуда прояснялся пейзаж земель, принадлежавших ему. Мужчина стремительно и безжалостно метнул острый предмет, что держал в руке, слегка замедлив ход при помощи шпор. Дичь издала короткий хриплый звук – и замертво рухнула, пронзённая в живот. На долю секунды даже птицы сомкнули уста. Всадник резко натянул поводья жеребца, который встал на дыбы, фыркнул и замер на краю поляны. Среди травы, усыпанной росой и кровью, лежало тело оленя. Следом подъехали несколько запыхавшихся всадников.

– Славная охота, Ваше Высочество! – воскликнул один из пожилых наездников.

Юноша, не проронив ни слова, спрыгнул с коня. Его сапоги хрустнули по веткам на влажной земле, когда тот подошёл к упавшей, поражённой им добыче. Он наклонился и пристально взглянул в остекленевшие глаза зверя, будто спрашивая у смерти разрешения на свою волю, после чего, отбросив с лица тёмную прядь волос, встал с колен. Взгляд неизвестного скользнул по приближённым, а после в безмолвную высь – на дрожащие от утреннего ветра кроны.

– Доставьте тушу в лагерь, – обратился он к подчинённым.

– Как прикажете, – покорно ответил один из слуг.

Лес снова ожил – стремительно позабыв о пролитой крови. Охотники намеревались тронуться в обратный путь, но вдруг среди деревьев появился ещё один всадник. Его доспех был тусклым от пыли, а на груди виднелась серебряная брошь с выгравированным гербом местного хозяина. Он остановился в нескольких шагах, спрыгнул с лошади и склонив голову.

– Ваше Высочество, разрешите говорить!

Тот, к кому обратился посланник, медленно обернулся, вглядываясь в лицо прибывшего.

– Говори.

– Весть из Альдемарана, господин, – протянув тубус с письмом поспешно ответил гонец своего хозяина.

Господин инкогнито жестом отдал приказ одному из сопровождающих передать ему в руки доставленное послание, после чего молодой мужчина отошёл в сторону лесной поляны, дабы внимательно изучить присланный документ. Недолго погодя он обернулся к своей свите. Его лицо оставалось спокойным, но в голосе отметилась доля решимости.

– Сегодняшний день знаменует начало воплощения нашей Великой цели! Готовьтесь к отплытию в Альдемаран, благородные господа!

– Да, Ваше Высочество! – почти хором откликнулись всадники, игриво переглянувшись.

– А ты, – обратился неизвестный к охраннику, – вернись в Сторожевую башню. Пусть они подготовят всё необходимое. Лично проследишь и лично ответишь!

– Есть!

После недолгого диалога Его Высочество пришпорил коня и, не оборачиваясь, ускакал в глубины лесной чащи. Остальные последовали за хозяином. В скором времени человек со скрытым от мира титулом проследовал в опочивальню своего имения, которое располагалось среди глухого леса, который скрывал обитель деревни Пирингéрмов. Молодой губернатор столкнулся с матерью, которая ожидала сына в его покоях. Женщина с гордой осанкой пристально и осуждающе всматривалась в портрет, совсем ещё юной принцессы – Габриэль Фостард, который располагался отдельно от других картин бывших и ныне правящих правителей Венгрии и Румынии, что безмолвно повисли на обширной стене покоев Его Высочества.

– Матушка? – подойдя ближе, удивился молодой человек.

– Сколько я помню тебя, ты никогда не попадал под чьё-либо влияние. Что же произошло на сей раз? – не отрывая глаз от юной девы на полотне, задалась вопросом зрелая дама.

– Я по-прежнему принимаю решения самостоятельно, мама! Здесь замешана политика, а не высокие чувства… – слукавил тот во благо собственной позиции.

– Что ж… надеюсь, так оно и есть. Идём. Нас ждут послы. – распахнув дверь покоев, ответила леди Алира Бáнфи-Баттóртская.

Альдемаран. Тем же днём.

Пространство укладистой опочивальни погрузилось в убаюкивающий полумрак. Весенний ветер и пение птиц заполонили вечерний сад за окном. Тусклый огонь камина едва согревал каменные стены. Комната была украшена расписными коврами, в воздухе витали ароматы лаванды и воска, но куда более важна была возможность снять маску придворного этикета и побыть наедине с собственными мыслями и желаниями.

Габриэль обесточено стояла перед зеркалом. Алая вуаль до сей поры покоилась на её плечах. Едва заметное движение руки заставило без преграды обнажить свой лик в отражении. Лёгкий стон отчаяния вырвался из груди. В тёмном стекле отражалась девушка, о красоте которой ходили слухи даже в крупных странах просвещённой Европы. Её чёрные, как ночь, волосы спадали волнами на плечи, а холодные голубые глаза скрывали нечто такое, что и привлекало, и пугало. Острые скулы, густые брови и выразительный прямой нос делали лицо идеальным для восхищения. И лишь зеркало, молчаливое и беспристрастное, всегда видело истинную сущность. Вдруг слёзы медленно потекли по щекам, разрывая безмолвие. В этой комнате плач стал единственным проявлением человечности.

Двумя неделями после.

Габриэль Фостард, наблюдая за красотой местного ландшафта свысока, воспринимала окружающую среду как искусную декорацию, созданную для театрального представления. Воздух Альдемарана отличался ветреным климатом морского бриза, местные обычаи и манеры казались ей специфически надменными, а стены поместья Эрмистардов вызывали лишь чувство отчуждения. С момента своего прибытия в Альдемаран Габриэль практически не покидала пределов своих покоев. Но в моменты, когда она всё же осмеливалась переступить черту относительно комфортной для себя обстановки, девушка сталкивалась с неприятными, чрезмерно политизированными диалогами за столом, утопическими ритуалами и непривычным ритмом жизни.

Просторная комната, обставленная тяжёлыми тканями и украшенная портретами суровых предков наречённого жениха, иронично символизировала внутренний конфликт принцессы. Она предпочитала проводить часы в молчании, созерцая мир за окном, читая книги или перебирая письма от людей различных сословий, с которыми вела открытую переписку. Также каждое утро Её Высочество получала записки от наследника губернатора, аккуратно сложенные и перевязанные тёмно-синим шёлком. Леон Эрмистард выражал свои чувства с пылким рвением, свойственным влюблённому юноше. Строки писем были проникнуты тоской и надеждой. Он звал её в сад, описывал цветы и просил подарить ему хотя бы мимолётную улыбку. Однако

Габриэль не имела воли на взаимность. Генри Фостард, в отличие от скромных нравов дочери, легко адаптировался к новому окружению, с удовольствием принимая приглашения губернатора Арноста Эрмистарда на различного рода мероприятия. Герцог много беседовал с близким кругом здешнего хозяина, рассказывал забавные истории и хвалил местный порядок. В довесок ко всему прочему он всегда веселился на торжественных мероприятиях или банкетах, наслаждаясь вином, что вызывало у Габриэль ощущение глубокого внутреннего диссонанса. Она чувствовала, что отец, сосватав её Леону Эрмистарду, даже не заметил, как душевное состояние принцессы начало стремительно ухудшаться.

Весенний воздух Альдемарана был неподвижен, на территории поместья губернатора царил насыщенный аромат лавра, розмарина и влаги, исходящей от влажных дорожек. За три дня до церемонии бракосочетания принцесса Северной Долины решилась выйти на свидание к будущему мужу. Она отважилась на первый шаг, чувствуя тревогу и неуверенность.

Леон ожидал невесту под высокими кипарисами, сидя на скамье с раскрытой книгой. Услышав шорох ткани от подола платья, он поднял голову, и его взгляд, полный надежды, дрогнул, как будто он не верил в то, что она действительно пришла. Младший Эрмистард встал с места, готовый приветствовать невесту.

Габриэль Фостард появилась на тропинке почти бесшумно, в приталенном платье медного оттенка, на сей раз не скрывая бледного лица, которое выражало суровый нрав и отстранённость. Она шла не столько для трепетной встречи, сколько для того, чтобы избавиться от головной боли, вызванной внутренним самобичеванием.

– Я очень рад видеть вас, Ваше Высочество!

Она кивнула едва заметно, остановившись на некотором расстоянии от скамьи, после чего села подле юноши, сложив руки в перчатках на коленях. Между молодыми людьми воцарилось неловкое безмолвие. Он пытался поймать её взгляд, но безуспешно. Она бросала надменный взор куда угодно, но не в глаза влюблённого наследника порт-града.

– Я каждый день думаю о вас… – измождённо произнёс он. – Писал вам письма, но не знал, читаете ли вы?

– Читала, – сухо ответила она, после чего нежданно повернула голову.

Её глаза были ясными, но лишёнными эмоций и смысла.

– Я не понимаю, зачем вы продолжаете, – тихо сказала она. – Это место никогда не станет моим домом, как и вы – человеком, которого я буду любить всю жизнь.

Наследник печально опустил взгляд.

– Может, со временем… – с надеждой в тоне начал он.

– Не стройте ложных ожиданий, друг мой, – перебила она, с ещё большей яростью заглянув ему в глаза, после чего неспешно поднялась и исчезла в тени цветочной аллеи.

Вечер того же дня.

В личных покоях главы Альдемарана – Арноста Эрмистарда – царил интимный полумрак. Огненные языки свечей колыхались от естественных движений внутри пространства, отбрасывая причудливые тени на стены. Молодые девушки в полупрозрачных одеяниях, отражающих и томление, и лёгкую ироничность, кружились в соблазняющем танце. Мелодия барочной лютни эхом разносилась по пространству. Всё было сделано с претензией на изысканность, но в воздухе витала скрытая напряжённость.

Дипломатия – это поистине искусство разума.

Генри Фостард и Арност Эрмистард сидели напротив развлекающих их танцовщиц. Загадочные взгляды обоих скользили в адрес друг друга, но не задерживались надолго. Обе стороны скрывали свои истинные помыслы за маской вежливости, хотя каждое слово или жест отдавался в воздухе скрытым презрением.

– Вы знаете, Арност, – томно начал Генри, немного откинувшись в кресле, – я всегда полагал, что объединение наших кланов – это вопрос не только политики, но и здравого смысла. Сколько лет мы с вами об этом говорим? Брак Леона и Габриэль – это редкий шанс на новое начало в истории Румынии.

Арност слегка приподнял бровь и отпил немного вина. Его глаза неловко скрывали настороженность.

– Да, мы говорим об этом уже довольно долго, Генри, однако мне всегда казалось, что ваши планы несколько… амбициознее, чем вы их описываете.

Фостард ухмыльнулся, бросив неординарный взгляд на оппонента.

–Амбициознее? Возможно. Но разве это важно, когда речь идёт о будущем наших домов? Вы ведь тоже не хотите остаться в тени, Арност? Если бы ваш клан обладал бóльшим честолюбием, мы могли заключить куда более выгодное соглашение.

– Я бы предпочёл, чтобы гордыня не выходила за рамки разумного. Ваша дочь, как и мой сын, не будут жить в мире, где чьи-либо цели ставят устоявшиеся законы под угрозу. Мы можем объединиться, но не за счёт разрозненных интересов.

На мгновение между зрелыми мужчинами повисло молчание, которое лишь усиливало ауру вражды. Далеко за пределами комнаты, сквозь окна, можно было лицезреть то, как над горизонтом медленно темнеет небо.

Трансильванский герцог выдержал привычную искусному дипломату паузу:

– Вы слишком осторожны, господин Эрмистард, – наконец сказал он. – Это ваш недостаток, как и у вашего покойного отца. Вы боитесь того, чего нельзя предугадать, но без риска невозможно добиться величия. Мы можем сделать наши дома сильнее, но для этого придётся выйти за пределы привычного. Но я уважаю вашу приверженность старым идеалам. Это делает вас интересным собеседником, однако… на моём месте кто-то другой мог бы уже отказаться от сотрудничества с вашей консервативной политикой.

Арност промолчал, ощущая, как скользкие фразы господина из Трансильвании бьют по его внутренним устоям, но он также знал, что всё, о чём говорил Фостард, было частью игры – игры, в которой никто не победит, не осознавая всех тонкостей.

Губернатор Альдемарана вскоре отставил бокал, его рука сжалась, а голос наполнился нотками фальшивой решительности:

– Мы найдём компромисс. В конце концов, в союзе двух домов важна не только сила, но и доверие. А это то, чего вы, похоже, не умеете ценить.

Генри задумался, глядя прямо в глаза Арноста, будто бы пытаясь осознать, стоит ли продолжать бессмысленный диалог.

– Я надеюсь, что вы правы. Будущее покажет, кто из нас оказался ближе к истине, – произнёс Фостард наконец, после чего залпом допил чарующий напиток из кубка, а про себя добавил:

«Власть может строиться на чём угодно, кроме доверия».

Глава III. «Ритуальный граáль и тёмное знамя»

Альдемаран. Собор Святой Елены.

Ранним утром, когда порт-град ещё спал, а над крышами витал густой туман, Август Мэгистор пересёк мост на центральную площадь. Его узнаваемые горожанами черты лица скрывал серый дорожный плащ, впитавший в себя запахи дорожной сырости. За плечами мужчины томились годы лжи, и оставалось лишь три злосчастных дня, дабы превратить все минувшие мучения совести в непредвиденный удар.

Когда-то Август Мэгистор принёс клятву на верность дому Эрмистардов. Долгие годы мужчина ел за одним столом с губернатором и его единственным наследником, обучал юношу премудростям в бою и на арене переговоров, знал имена всех любовников, советников, недругов, давал советы губернатору, убирал людей с дороги, подделывал печати. Его уважали и боялись. Но одного не ведал никто: Август долгое время являлся тенью более крупной политической фигуры.

Храм Святой Елены, изготовленный из мрамора, являлся яркой достопримечательностью города и единственной обителью местных верующих. Ветви платанов у его основания помнили о древних клятвах ушедших душ, а витражные окна ловили первые лучи зари.

Август вторгся в божественное пространство тишины через боковой вход при помощи поддельного пропуска, что был скреплён печатью местного аббата. Внутри томился лишь запах благовонного ладана и гул ветра, который порхал под куполом. Мужчина в плаще безмолвно прошёл по центральному нефу, совершив еле заметное нательное крестное знамение. Именно там через три дня должно было состояться торжество дипломатии двух враждующих кланов. Вокруг предателя дома Эрмистардов, подобно шахматным фигурам, передвигались уже купленные его тайным покровителем люди: стражники, крестьяне, священнослужители, что сухо обменивались друг с другом взглядами, полными недоверия. Грядущий план был им известен. Военачальник и доверенное лицо губернаторского дома направился к центральной части собора, изнеможённо поглядывая на грозные лики святых, что были изображены на фресках.

– Северный притвор, ритуальный занавес. Туннель под горницей при алтаре ведёт к портовому переулку города. Весь механизм построен и тщательно проверен, – визуально обрисовав картину дальнейших событий, поведал один из приближённых Мэгистора.

Мужчина одобрительно, но безэмоционально кивнул, а затем направился в порт.

На водной глади дымились первые лучи рассвета, а вдоль причалов суетились крестьянские отроки. Рыбаки же готовились к новому рабочему дню, уже занимая позиции у моря. Август Мэгистор в сопровождении небольшой свиты солдат свернул в дальнюю часть гавани – к складам и плесневелым помостам, откуда осязался аромат квашеной капусты и морской соли. Капитан одного из неместных кораблей ожидал его на заливе. Это было купленное венгерскими агентами судно. Относительно молодой штурман Фéликс Кастаньé являлся заядлым флибустьéром,* перебежчиком и вором. Однако даже для такого человека, как он, честь была дороже золотого звона монет.

– Всё готово, – хриплым голосом сказал он, не тратя лишних слов и времени. – Необходимые припасы спрятаны в нижнем отсеке. На рассвете третьего дня мы отплываем, следуя старому маршруту через скалы и овражью пустошь.

* Флибустьéр (франц. flibustier, от нидерл. vrijbuiter – пират) – морской разбойник (пират), грабивший в XVI–XVIII веках.

– Прекрасно, – одобрил Август. – Проследите, чтобы никого из посторонних не оказалось поблизости.

После мужчина поспешно скрылся в утреннем тумане, что не успел развеяться прежде, чем солнце воцарилось бы на небосводе.

Деревня Пирингермов.

В тот день в обитель, что затерялась среди глухих холмов, прибыли трое верховых. Венгерские послы, облачённые в медные кафтаны с золотыми пуговицами, вторглись в имение губернатора деревни без лишних формальностей – как гонцы, несущие известия, что способны перевернуть ход исторических событий.

Госпожа Алира Банфи-Баттортская встретила иноземцев в главном зале. Суровый и умный взгляд женщины сорока пяти лет пронзал собеседников прежде, чем они имели бы возможность сказать что-либо. Это была женщина с непростым прошлым и весьма неопределённым будущим. Во многом она сама стала виной всего того, что окружало её долгие годы сокрытия от большого мира среди крестьянских домишек и аграрной жизни. Однако у всего есть своя цена, и Алира была готова платить снова и снова.

Её сын недавно вернулся с охоты, но теперь тот смиренно посматривал в окно большого зала своего дома. Высокий, широкоплечий мужчина с бледной кожей и благородными, строгими чертами лица, на котором тень усталости боролась с огнём решимости.

Барон Сáрваш, старший посол, почтительно склонил голову и только после этого посмел говорить:

– Мой господин, речь идёт не только о принцессе… но и о дальнейшей судьбе Венгрии, – заявил Сарваш, после чего выложил на дубовый стол огромный лист пергамента. – Последние вести из Пешта. Австрийский генерал Гéйслер Мáршал вновь плетёт козни против вашего наречённого отца. Дворяне вновь протистуют.

Алира бросила короткий взгляд на сына, что внимательно изучал доставленные ему документы.

– Если Габриэль Фостард войдёт в ту церковь невестой наследника Альдемарана, Венгрия потеряет главную претендентку на трон. Я не желаю себе другой супруги, – всецело отдавая отчёт в своих желаниях, произнёс тайный наследник.

– Любовь… О Святые Угодники… – прошептала госпожа Алира с явным отвращением.

Барон Сарваш возразил:

– Госпожа, это прежде всего расчёт. Если мы выкрадем Габриэль в день церемонии бракосочетания, перед глазами всего Альдемарана и послов Румынии, треть Европы запылает слухами и разладом, который нам сейчас будет только на руку.

Алира подошла к сыну и впервые за долгие месяцы возложила ладонь на его плечо, безгласно продемонстрировав своё согласие на принятое им решение. Но в глубине души она была готова растерзать девушку, которая издавна запала в душу наследника Венгерской короны. На то была причина личного характера, о которой не догадывался даже Арэн.

Два дня спустя.

Наступил долгожданный день свадебной церемонии и слияния двух враждующих кланов: Эрмистардов и Фостардов! По всему Альдемарану раздавался торжественный звон колоколов с башен церквей и главной крепости. С колокольни собора Святой Елены свисали флаги: белый и лазурный – символы мира и нового союза.

Внутри храма царило праздничное ожидание. Священнослужители в бело-золотых одеяниях ожидали новобрачных у алтаря, сложив ладони в древнем жесте благословения. Высокопоставленные гости переглядывались, обсуждая грядущие события. Храм переполнился людьми задолго до начала священного обряда: каждый простолюдин жаждал собственными глазами запечатлеть новую историю своего государства, однако внутрь пускали далеко не всех.

На узорчатых скамьях сидели купцы, ремесленники, которые были готовы вручить новобрачным разнородные подношения и подарки. Лики приглашённых гостей сияли от ощущения грядущего торжества. В глубине, у колонн, стояла придворная свита и вооружённая охрана. Рядом с центром зрелища, на небольшом возвышении, уже восседал Арност Эрмистард как главный свидетель происходящего заключения брака. Его лицо нескромно демонстрировало гордость и уверенность, ведь это был день долгожданного союза с представителями Северной Долины и румынской короны. Он уверенно смотрел на вход в священное пространство главного собора.

Генри Фостард ожидал дочь у бокового прохода. Его спина была прямой, подбородок высоко поднят; самые лучшие одеяния из дорогого бархата облачали тело, но в руках мелькала лёгкая дрожь. Он не оглядывался, но отчётливо слышал шёпот служанок, шелест фаты, прерывистое дыхание дочери.

Снаружи улицы гудели. Музыка, доносившаяся сквозь витражи, ликующе сопровождала торжество. Люди пели национальные песни, плясали, бросали лепестки шиповника, жарили мясо жертвенных агнцев. Дети неустанно бегали вдоль узких улочек; бубны в руках бродячих музыкантов перебивали друг друга. Колокол звонил каждые несколько минут, обрушивая на город серебряный дождь звука. В этот день, казалось, никто не страдал и не унывал.

Принцесса Северной Долины томилась в небольших по размеру покоях, отделённых от алтаря храма, откуда полагалось выходить невесте. Церемониальные цветы и богослужебные благовония едва заглушали холод мраморных каменных стен. Служанки бережно поправляли белоснежное платье с серебряными узорами и длинную фату, избегая смотреть в глаза хозяйки.

Спустя некоторое время девушка осталась наедине с собой. Габриэль не стремилась смотреть в зеркало, ибо отражение вызывало отторжение. Всё вокруг было чуждым её желаниям. На запястье принцессы блестел тонкий браслет с гербом короля Румынии – подарок покойной матери. Холод серебра помогал справиться с терзающей тело дрожью. Белое платье, подобно савану, символично сковывало движения. Пустота в душе граничила с усталостью, характерной для человека, утратившего жизненные ориентиры и вынужденного следовать предначертанному пути. В день венчания мысли о любви не смели посещать разум молодой госпожи. Этот брак был не более чем политическим манёвром, очередным эпизодом в чужом сценарии. Судьба доминировала над принципами, становясь неотъемлемой частью бытия.

Внезапно её мысли перенеслись на события, что произошли годом ранее…

***

«Я узнала о смерти матери, когда её тело уже было предано земле. В то время я гостила у дядюшки в одной из королевских резиденций Пешта. Слишком поздно для того, чтобы лить слёзы, но слишком рано, чтобы оставить это в прошлом. Теперь, в преддверии последних минут перед выходом к алтарю, время будто остановилось. Мама, мне так грустно…»

***

Странные звуки, доносившиеся с потолка храмовой горницы, вырвали новобрачную из состояния задумчивости. Сначала скрипнуло дерево, затем – отчётливый шорох ткани. Габриэль бессознательно обернулась на подозрительный звук позади, но прежде чем успела понять, что происходит, её охватили сильные руки, а глаза заполонила тьма. Через секунду мысли принцессы затмило мгновенное ощущение того, что это – начало конца.

Торжество закончилось, не успев начаться.

– Что-то не так? – тихо задал вопрос главный аббат, после того как виновницу торжества не обнаружили на месте.

Леон Эрмистрад не сразу понял, что произошло. Он ожидал любимую у алтаря в парадном облачении. Услышав тревожное известие, тот неуверенно шагнул вперёд, будто надеясь, что она сейчас встанет напротив, дабы произнести любовную клятву.

Но вдруг из-за ширмы выскользнула служанка. Она поспешно бежала к сыну губернатора, а в глазах той отражалось лишь безумие. Крестьянка средних лет демонстративно пала на колени в центре алтаря.

– Милорд! Принцесса исчезла!

Генри молниеносно бросился к завесе, оттолкнув молодого монаха. Следом бросилась стража. Сквозь полупрозрачные портьеры открылась пустота: фата лежала на полу возле большого зеркала, а цветы, предназначенные для рук невесты, были символично раздавлены.