Агроном. Железо и Известь. Книга 1

Деревня, минуту назад готовая к бегству, зашевелилась. Появилась цель. Вместо паники пришла злая, деловитая суета. Страх трансформировался в действие. А действие — это уже половина победы.

Конец спокойствия

Вечер в гриднице старосты был тяжелым. Воздух здесь был спертым, пропитанным запахом немытых тел, овчины и тревоги. Андрей оглядел собравшихся. Тридцать человек. Весь боеспособный актив деревни. Но «боеспособным» его можно было назвать только с большой натяжкой. Вышата ковырял ножом столешницу, избегая встречаться взглядом. Рябой теребил бороду. Молодые парни жались по углам. В их глазах читалась одна мысль: «Авось пронесет. Авось мимо пройдут. Авось откуп отдам и живой останусь».

Это была психология жертвы. Самая опасная вещь на войне.

— Слушайте меня, — начал Андрей. Голос его звучал глухо под низким потолком. — Завтра или послезавтра они будут здесь. У них мечи. У них опыт. Они убивали людей, пока вы копали репу. Если мы встретим их «стенка на стенку» — нас перережут, как свиней.

— Ну и чего ты хочешь? — буркнул кузнец (не тот, из Волчьей Ямы, а местный, коваль простых вещей). — Бежать не велел. Драться — говоришь, перережут. Сдаваться?

— Нет. Я предлагаю не честный бой. Я предлагаю охоту. Андрей выкатил на середину стола глиняный горшок. Треснутый, замотанный берестой. — Мы устроим им Ад.

Рябой наклонился, заглядывая в горшок. — Мука? — удивился он. — Ты их блинами кормить собрался, примак? Сдобой задавить? По рядам прошел нервный смешок.

Андрей запустил руку в горшок и перетер пальцами содержимое. Это была не просто мука. Это была «сметка» с мельницы — самая мелкая, невесомая пыль, смешанная с сухой трухой грибов-дождевиков. — Это не еда, Рябой. Это огонь. И слепота. Он поднял горшок. — Кто из вас кидает камни лучше всех? Поднялись руки трех молодых парней. Среди них был Петруха. — Ваша задача будет сидеть на крышах. И ждать сигнала.

Затем Андрей перешел к главному. К тому, что вызвало самый сильный ропот. — Нам нужны глаза. Я хочу выставить дозоры. В лесу. Мужики загудели. — В лес? Ночью? Да там волков стая! — Холодно же, околеем! — И как мы в темноте увидим?

Гостомысл ударил посохом. Гул стих. — А ну тихо! — рявкнул староста. — Забыли вкус сытой зимы? Он дал вам репу — он говорит дело. Он кивнул Андрею: — Кого в дозор?

— Двоих на южную тропу. Двоих к реке. Меняться каждые три часа, чтобы не замерзли. И никаких костров. Вышата сплюнул. — Да я там в сугробе усну и не проснусь. А если и увижу кого — пока добегу, они уже здесь будут. — Тебе не надо бежать, — Андрей достал из кармана глиняную свистульку. Тот самый «инструмент ужаса», который он лепил вечерами. — Дунешь в это. Звук по лесу летит далеко. Один свист — чужие. Два свиста — много чужих. Три — беда, идут штурмом.

Он раздал свистки. Мужики вертели их в руках с недоверием, как детские игрушки. — Это работает, — жестко сказал Андрей. — В прошлом... в моем роду так делали. (Врать про будущее было опасно, про "дальние земли" — проще).

Затем началась работа. Прямо в гриднице организовали цех. Бабы принесли старую муку. Андрей заставлял перетирать её через сито снова и снова, пока она не стала пудрой. Ванька таскал корзины с черными, старыми дождевиками. — Осторожно! — предупреждал Андрей. — Не давите сильно. Если споры пыхнут в лицо — кашлять будете до утра.

Они набивали горшки. Слой мучной пыли. Слой спор дождевика (для раздражения глаз и легких). Слой сухой полыни (для дыма). — Фитиль нужен? — спросил Петруха, чувствуя себя оружейником. — Нет, — ответил Андрей. — Фитиль — это время. И он может потухнуть. Горшки будем бить прямо над их факелами. Или кидать в костер, который они разведут, чтобы выломать ворота. Пыль вспыхнет от любой искры. Будет «Бах». Большой огненный шар.

Люди работали молча. Атмосфера в деревне неуловимо менялась. Ушел уютный дух «зимовки». Пришла жесткость. Женщины перестали судачить. Они точили ножи. Впервые Андрей увидел, как Милада учит дочь (ту самую, маленькую!) держать заостренную палку. — Если дядя чужой зайдет — коли сюда, в живот, и беги, — говорила она ровным, страшным голосом.

Двор наполнился звуками войны. Звон оселков. Треск ломаемых для баррикад заборов. Скрип снега под ногами дозорных, уходящих в ночь. Андрей вышел на крыльцо. Мороз щипал лицо. На юге, над верхушками елей, небо было чернильно-синим. Где-то там, в пятнадцати верстах, сидел Рагнар и точил свой гладиус.

— Всё кончилось, Андрей, — сказал он себе. — Агрономия кончилась. Началась фортификация. К нему подошла Забава. Она несла охапку пакли для стрел (или факелов). Лицо у неё было бледным, губы сжаты. — А если они прорвутся, Андрий? — спросила она без привычного кокетства. Просто как женщина, которой страшно. — Что с нами будет? Утес они сожгли. Андрей посмотрел на горшок с «пылевой бомбой», который держал в руках. — Если они прорвутся, Забава... мы заберем с собой столько, сколько сможем. Он промолчал о том, что для женщин плен будет хуже смерти. Это они понимали и сами.

Ночь накрыла деревню. Но теперь это была не сонная, теплая ночь. Это была темнота, ощетинившаяся глазами и ушами. Спокойствие умерло. Деревня превратилась в гарнизон, где каждый скрип ставни заставлял сжимать рукоять топора до белых костяшек. Война стояла на пороге, стряхивая снег с сапог.

Слабое звено

Праздники кончились внезапно, словно кто-то захлопнул тяжелую дубовую дверь. Первый снег лег на теплую землю грязной коркой, принеся с собой холод и трезвость. Утро было серым, низкое небо висело над частоколом, обещая метель. На заднем дворе, утоптанном до состояния бетонной площадки, происходило действо, которое Андрей, в своем мире XXI века, назвал бы "курсом молодого бойца". Здесь это называлось "игра в войнушку", и выглядело оно удручающе.

Главный охотник Лютомысл, кряжистый мужик с лицом, заросшим черной, жесткой бородой, орал на молодежь. Перед ним стояли Ванька, Петруха и еще трое местных подростков. В их руках были луки. Простые, согнутые дугой палки из можжевельника, кое-как обработанные ножом. Тетивы, сплетенные из конопли, от сырости провисли и потеряли упругость.

— Спину держи! — ревел Лютомысл, пиная Ваньку под колено носком сапога. — Локоть выше! Ты тетиву тянешь или кота за хвост тащишь? Ванька пыхтел, его лицо покраснело. Он дергал плечом, пытаясь натянуть "палку" до уха, но руки дрожали. — Блям! Тетива соскочила с пальцев. Стрела, криво оперенная гусиным пухом, полетела "швеей" — кувыркаясь в воздухе — и ткнулась носом в грязь, не долетев до мишени (охапки сена) добрых пять метров. — Тьфу ты! — охотник сплюнул. — Руки-крюки. С такими вояками нас и бабы побьют вениками.

Андрей, наблюдавший за этим с крыльца, спустился вниз. — Дай, — сказал он, протягивая руку к луку Ваньки. Парень отдал оружие с облегчением. Андрей взвесил лук на ладони. Легкий. Слишком легкий. Он уперся ногами, принял стойку (он видел, как это делают в кино и на реконструкциях). Потянул. Сопротивление материала было... смешным. Упругость дерева — слабая. Килограмм десять-двенадцать усилия натяжения, не больше. — Смешно, — сказал он, отпуская тетиву. Звук был глухим, как шлепок по воде. Он повернулся к Лютомыслу. — Чтобы пробить кожаный доспех или хороший зимний тулуп с подкладкой, да с пятидесяти шагов... Нужен лук с натяжением минимум в пятьдесят килограмм. Сорок — это предел для охоты на зайца. Андрей с силой сжал можжевельник. — Этим мы только рассмешим врага. Если они придут в кольчугах, хоть и рваных... твои стрелы отскочат, как горох.

Лютомысл скривился, словно съел лимон. — Нету у нас других, Андрий. Нету. Хороший лук — это "сложносоставной". Клееный. Это надо березу, тис, жилы бычьи. Клей рыбный варить. Сушить годами. Секрет этот аланы знают, сарматы. А мы — лесные люди. Нам и простой палки хватало. Охотник забрал лук, натянул его профессиональным, экономным движением и выпустил стрелу. Она вошла в сено. — Видишь? Оленя возьмет. Человека... ну, если в глаз попасть. — В глаз попасть сложно, когда человек бежит на тебя с топором и орет, — возразил Андрей. — И самое главное — умение. Сколько ты учился бить белку? — Всю жизнь, — гордо ответил Лютомысл. — С пяти лет с отцом ходил. — Вот именно. Всю жизнь. Андрей посмотрел на Ваньку и Петруху. Они переминались с ноги на ногу, пряча замерзшие руки в рукава. У них не было "всей жизни" на тренировки. У них были, может быть, недели. Или дни. — А эти парни — пахари. Скотники. Их мышцы привыкли тянуть соху, а не держать тетиву в напряжении. Их спина слабая. Если завтра война — они трупы. Мишени для разбойников Рагнара, которые стреляют с седла, не глядя.

Андрей посмотрел на свои руки. На пальцы, огрубевшие от работы, но все же — пальцы инженера, а не лучника. Он тоже не сможет натянуть боевой степной лук, даже если найдет его. "Силы не хватит. Техники нет".

Он шагнул назад, к крыльцу, потирая переносицу. Мозг начал перебирать варианты. Как сделать так, чтобы слабый подросток убил сильного воина в броне? Как накопить энергию, которую не могут дать мышцы рук в моменте? — Рычаг, — прошептал он. — Архимед. Если мы не можем взять силой мышц, мы возьмем силой рычага. Нам не нужна «быстрая» рука. Нам нужна рука, которая может ждать. И механизм, который будет держать эту силу за нас.

Он резко развернулся и пошел в избу. — Милада! Уголь давай! И кожу гладкую, выделанную! — Зачем? — удивилась хозяйка, отрываясь от прялки. — Смерть рисовать буду. На расстоянии. В его голове уже всплывала схема. Четкая, простая, убийственная. Оружие, за которое папа Иннокентий II в будущем (или в прошлом его мира) предаст анафеме тех, кто использует его против христиан. Оружие, которое уравняло рыцаря, закованного в латы стоимостью в пять деревень, и грязного крестьянина в лаптях. Арбалет. Самострел.

Он сел за стол, разгладил кожу. Уголь заскрипел, выводя первые линии: приклад (ложе), дуга и, самое главное — спусковой механизм. Замок. "Орех". Техническая революция в военном деле началась.

Чертеж на коже

Вечерняя тишина в избе была обманчивой. Пока за окном мела ранняя поземка, внутри царило напряжение научной мысли. Андрей чувствовал себя не агрономом, а Леонардо да Винчи в изгнании, пытающимся объяснить дикарям принцип вертолета.

Милада сидела у окна, используя последние крохи дневного света, чтобы починить рубаху. Андрей занял стол. Он оттеснил в сторону миски и кружки, разложил кусок тщательно выделанной свиной кожи (пергамента не было, а береста скручивалась и ломалась). В руке он держал уголек. — Ванька, свет, — бросил он, не оборачиваясь. Подросток тут же поднес лучину, сгорая от любопытства. Ему нравилось, когда "дядька" начинал творить. Это было похоже на магию, только без крови и бубнов.

Андрей провел длинную прямую линию. — Ложе, — пробормотал он. — Приклад. Основа всего. Это будет дуб или береза. Твердая древесина, которая не расколется от удара. Поперек линии он начертил дугу. — Лук. Ванька заглянул через плечо, сморщил нос. — Крест? — спросил он разочарованно. — Ты крест рисуешь? От вампиров, что ли? — Это, Ваня, смерть на расстоянии. Это машина, которая сделает тебя сильнее любого богатыря.

Андрей начал рисовать детали. Паз для болта. Стремя для ноги. — Смотри. В обычном луке, чтобы выстрелить, ты должен тянуть тетиву. Твои мышцы напрягаются, руки дрожат. Чем дольше целишься — тем слабее становишься. А здесь... Он ткнул пальцем в место, где пересекались линии. — Здесь силу держит Зацеп. Механизм. Ты можешь натянуть тетиву (упершись ногой и работая спиной, что гораздо мощнее рук), зацепить её... и всё. Ты можешь сесть в кусты, ждать час, два... пить чай (ну, взвар), чесать нос. Сила никуда не денется. Она запасена. Она ждет твоего нажатия мизинцем.

Ванька слушал, раскрыв рот. Идея "запасания силы" была для него революционной. — А тетива не порвется? — Хорошая тетива — нет. А вот лук...

Андрей нахмурился. Главная проблема была в материале дуги (плеч арбалета). В его мире, в будущем, арбалеты делали из пружинной стали или карбона. Здесь... Он вспомнил вчерашний опыт в кузне. Болотное железо было дрянным. Если сделать дугу из него, она будет либо слишком мягкой и погнется (остаточная деформация), либо слишком хрупкой и лопнет, посекши лицо стрелку. Сталь отпадала. Пока они не научатся варить нормальную сталь, путь к металлическому луку закрыт.

— Дерево, — решил он вслух. — Только дерево. Но какое? Тис? Здесь его нет. Можжевельник? Слабый. Береза? Хрупкая. В памяти всплыли обрывки знаний о луках английских йоменов и китайских чо-ко-ну. — Составной. Мы сделаем рессору, Ваня. "Сэндвич". Он нарисовал схему плеча в разрезе. — Вяз — на "живот" (внутренняя часть дуги), он хорошо держит сжатие. Орешник или береза — на "спинку" (внешняя часть), на растяжение. И склеим их рыбным клеем. Нет, еще лучше... обмотаем жилами. Но пока попробуем просто дерево. Милада подняла голову от шитья. — Вяз на болоте есть. Кривой весь. — Найдем прямой. Или выпрямим паром.

Но самой сложной частью был Замок. Веревочная петля? Ненадежно. Деревянный штырь? Тетива его перепилит или он заклинит. Нужен был "Орех". Роликовый затвор. Цилиндр с вырезом для тетивы и зацепом для спускового крючка. Андрей начал рисовать деталь в увеличенном виде. Круг, вырез-четверть, упор. — Из чего делать? Железа мало, и выточить точно мы не сможем — нет напильников. Дерево расколется от удара тетивы (там нагрузка страшная, как удар молотком). Взгляд упал на нож, который он подарил Ждану. Рукоять была из рога лося. — Рог! — воскликнул Андрей. — Лосиный рог. Твердый, как камень, но не колется. Легко резать, шлифовать. Лютомысл!

Он понял, что план готов. Завтра утром изба станет мастерской. Завтра они попробуют перегнать время, создав оружие, которое должно было появиться здесь веков через пять-шесть. Андрей свернул кожу. Руки у него чесались. Это было интереснее, чем сажать репу. Это была настоящая инженерия.

Эксперимент №1. Хруст

Утро в сарае выдалось серым. За щелями досок выла первая метель, но Андрей пота не чувствовал. В сарае стоял густой, кислый запах стружки и сырой кожи. На верстаке лежал результат двух дней каторжной работы ножом.

Прототип выглядел уродливо. Ложе из сухой, сучковатой березы было вытесано грубо, топором. Андрей поленился (или поспешил) его ошкурить, и занозы грозили рукам. Дуга... дуга была проблемой. Он взял две самые крепкие палки орешника, связал их пенькой, промазал живицей (за неимением клея) и притянул к ложу. Вместо замка — примитивный крючок, как у китайских самострелов. Нажимаешь — веревка срывается. Просто, ненадежно, опасно.

— Ванька, не сопи над ухом, — бросил Андрей, чувствуя напряжение подростка за спиной. — Сейчас проверим, стоит ли овчинка выделки.

Он поставил арбалет прикладом в утоптанный земляной пол. Сунул ногу в ременную петлю (стремя), которую приколотил на носу гвоздями. Схватился за тетиву. Это была скрученная втрое сыромятная бычья жила, жесткая, как стальной трос. — И... раз! Андрей потянул. Дерево застонало. Орешник, изогнутый в дугу, сопротивлялся отчаянно. В отличие от длинного лука, здесь плечи были короткими, угол изгиба — запредельным. Мышцы спины заныли. Андрей, кряхтя, выпрямился, затягивая тетиву на зацеп. Щелк. Жила легла в прорезь. Крючок держал. Дуга дрожала от накопленной энергии, как готовая броситься змея.

Андрей выдохнул. Пот заливал глаза. Он взял болт. Это была не стрела с перьями, а толстый, короткий дрын, заостренный и обожженный на конце. Больше похожий на кол для вампира. Вложил в желоб. — Отойди! — скомандовал он Ваньке, который уже лез под руку смотреть. — За поленницу! Живо! Ванька нырнул в укрытие, выставив только любопытный нос и глаз.

Андрей поднял оружие. Оно было тяжелым, несбалансированным. Клюнуло носом. Цель — торец березового чурбана в десяти шагах. Он прижал ложе к плечу. Щекой коснулся холодной древесины. Прицелился по линии желоба. Палец лег на спусковой рычаг (просто палочку внизу). — Ну... с богом...

Он нажал.

ТРЕСК!

Звук был похож на пистолетный выстрел, но глуше, суше. Мир взорвался. Андрей почувствовал удар по рукам, такой силы, словно он ударил ломом о камень. Что-то хлестнуло его по щеке — горячо, больно, резко. Арбалет вырвался из рук и упал в опилки.

Тишина. Только ветер воет за стеной.

Андрей стоял, зажимая ладонью правую щеку. Сквозь пальцы сочилось что-то теплое и липкое. Ванька высунулся из-за дров. Его глаза были круглыми, как те самые блюдца, в которые наливали молоко домовому. — Дядька! — пискнул он. — Ты... ты себя убил?!

— Живой, — прошипел Андрей. Он убрал руку. Кровь. Царапина шла от скулы до уха. Если бы на сантиметр выше — остался бы без глаза. Он посмотрел на пол. Его творение было мертво. Правое плечо дуги (орешника) лопнуло. Расщепилось в мочало, разлетевшись острыми, длинными щепками, одна из которых и «поцеловала» конструктора. Тетива висела тряпкой. Болт так и остался в желобе, даже не вылетел — энергия ушла не в полет, а в разрыв материала.

Андрей сплюнул. В слюне была кровь (прикусил язык). — Ошибка в материале, — констатировал он с холодной злостью ученого, у которого взорвалась пробирка. — Сопромат, сука, бессердечный ты предмет. Он пнул обломки. — Чистое дерево не держит. Слишком короткий рычаг, слишком резкий изгиб. Волокна рвутся на растяжении. Ванька подошел ближе, с опаской тыкая носком в сломанный лук. — Дрянь дерево? — Дрянь конструкция. Орешник хороший, но не для такого угла. Нужен композит. В голове Андрея уже крутились схемы из книг по истории оружия. Гуннский лук. Турецкий лук. Сэндвич. Внутри — дерево. Снаружи (на спинке) — жилы, они тянутся. Внутри (на животе) — рог, он сжимается. Клей и время. — Нам нужен рог, Ваня. И жилы. Много жил. Мы будем клеить "бутерброд смерти". — Чего? — не понял мальчишка. — Неважно. Зови Лютомысла. Скажи: князь требует лосиные рога. И рыбий клей.

Эксперимент провалился, но Андрей выжил. И теперь он знал, как не надо. А это в науке — половина успеха. Боль в щеке только придавала злости.

Кость и Жила

Деревня, наверное, решила бы, что Князь варит приворотное зелье или, что вернее, суп из демонов, если бы судила по запаху. Запах был ужасен. Андрей оккупировал маленькую летнюю кухоньку Милады, превратив ее в химическую лабораторию раннего средневековья. Над огнем кипели чаны. В них бурлила серая, вязкая жижа, испускавшая такой густой смрад старой рыбы, вываренных костей и чего-то сладковато-тленного, что даже местный пес Полкан обходил это место стороной, поджав хвост.

Андрей, повязав лицо тряпкой (респиратор из XXI века он бы сейчас продал за полцарства), помешивал варево. — Не спи, Ваня! — сипло приказал он. — Пузыри выбирай! Нам нужен клей чистый, как слеза грешника!

Рыбий клей. Лучшее связующее вещество древности, добываемое из плавательных пузырей осетровых. Соседи-рыбаки чуть в обморок не упали, когда Андрей поменял три мешка отборной репы на, по их мнению, рыбьи потроха. Но результат того стоил. Клей был эластичным, схватывал намертво и, в отличие от костного, не так боялся влаги.

Но клей был только основой. Главное творилось на столе. Там Лютомысл и Петруха занимались работой, от которой болели пальцы и глаза. — Жилы надо чесать! — наставлял Андрей, показывая на вымоченные бычьи сухожилия. — Бьешь молотком — мягко, часто. Разбиваешь структуру. Потом чешешь гребнем, как лен. Должны получиться нитки. Жилы превращались в шелковистую, прочную паклю. Это была Арматура, работающая на растяжение. А в другом углу Вульф (то есть Неждан, если мы поправим имена) или сам Лютомысл пилил рог. Лосиный рог, плотный и твердый. Его распускали на тонкие пластины, шлифовали на мокром камне до зеркальной гладкости. Это была Пружина, работающая на сжатие.

— Вот это и есть композит, — объяснял Андрей, когда все было готово. На столе лежала деревянная основа — тонкая планка из клена. Она была "нулевым уровнем". Андрей взял кисть из конского волоса. — Клей. Жирно. Горячим! Он промазал «живот» (внутреннюю сторону) дуги. Наклеил роговые пластины. Подогнал стыки так, чтобы не было зазора. Стянул веревкой. — Переворачиваем! Клей! На «спинку» (наружную сторону) лег слой расчесанных жил. Он наносил их пучками, пропитывая горячим клеем, выкладывая вдоль волокон. Еще слой. И еще. Дуга начала утолщаться, становиться похожей на слоеный пирог.

Работа была адова. Клей мгновенно стыд (желатинировался), пальцы слипались. Приходилось постоянно греть, мазать, давить. Жила скользила. Рог норовил отклеиться. Но Андрей был упрям. Он помнил: степной лук клеится месяцами. У него нет месяцев. У него есть теплый пол его избы и сухое тепло. Он завернул готовую "колбасу" в распаренную бересту (гидроизоляция и бандаж), туго обмотал пеньковой веревкой. Получилась бесформенная мумия, сочащаяся клеем.

— Куда её? — спросил Петруха, вытирая липкие руки о фартук. — На печь, — скомандовал Андрей. — На самое теплое место, но не на горячее. Сушить медленно. Неделю. — Неделю?! — Неделю, Петр. Если поспешишь — вода вскипит внутри, клей станет пористым, и дуга лопнет, как в прошлый раз. Терпение — тоже оружие.

Неделя тянулась как год. В избе воняло рыбьим клеем так, что Милада грозилась уйти спать в хлев, но терпела, видя горящие глаза "дядьки". Андрей ходил кругами вокруг печи, щупал "мумию", проверяя влажность. На седьмой день он снял веревки и бересту. Внутри оказалась не рыхлая палка. Внутри был темный, плотный монолит. Дерево, кость и жила сплавились в единое целое. Это больше не было мертвой материей. Это была Пружина. Андрей попробовал согнуть дугу руками. Она едва подалась, спружинив с силой капкана. — Есть, — выдохнул он. — Жесткость запредельная. Килограммов шестьдесят, не меньше.

Он погладил гладкий рог на «животе» лука. В этом примитивном изделии было заключено больше технологий, чем во всей этой деревне вместе взятой. Химия полимеров, биомеханика, сопромат. Осталось самое сложное. Сделать так, чтобы этот зверь слушался нажатия мизинца. Замок.

Тайна "Ореха"

Ветер за окном швырял горсти колючей снежной крупы, но Андрей не обращал на это внимания. Его мир сузился до размеров маленькой костяной детали на верстаке. Перед ним лежала дуга — монстр из рога и жил. Она была готова убивать. Но чтобы она стала оружием, а не орудием самоубийства, нужна была Узда. Спусковой механизм.

Обычный крючок не годился. Шестьдесят килограммов натяжения переломят любую деревяшку или сделают спуск таким тугим, что нажать его можно будет только ударом кулака, сбив прицел к чертям. — Механика, — пробормотал Андрей, вращая в пальцах кусочек угля. — Рычаг. Пара сил. Нужен «Вращающийся Орех». Классика средневековой инженерии, до которой Европе еще расти лет пятьсот.

Цилиндр с вырезом. Когда тетива натянута, она давит на «рога» ореха, стремясь его повернуть. Но снизу орех заперт простым рычагом — «шепталом». Спуск держит колоссальную нагрузку, но чтобы его освободить, нужно лишь легонько нажать. Из чего делать? Железо? Местный кузнец Неждан (тот самый, деревенский, с обеими пока целыми руками) умел ковать гвозди и грубые ножи. Сделать идеально круглый цилиндр с точно подогнанным пазом он не сможет. Кривой орех заклинит, и арбалет взорвется в руках стрелка. Дерево? Слишком мягкое. Тетива пропилит его за десяток выстрелов.

— Рог, — решил Андрей. — Лосиный рог. Твердый, вязкий, самосмазывающийся.

Лютомысл принес ему лучший отросток старого сброшенного рога — "каменной" плотности, без пор. Андрей начал работать. В его руках был нож с тонким лезвием (который он точил по два часа), кусок грубого песчаника (напильник) и тетива с песком (для полировки). Работа была ювелирной. Микрон за микроном. Выточить идеальный цилиндр. Прорезать паз под тетиву ровно посередине, чтобы нагрузка не перекашивала ось. Сделать упор снизу под прямым углом, но чуть скругленным, чтобы срывалось мягко. Андрей дул на костяную пыль, щурился, ругался сквозь зубы. Час. Два. Ночь. — Ты глаза испортишь, — вздыхала Милада, меняя догоревшую лучину на новую. — Что ты там ковыряешь, Андрий? Пуговицу для великана? — Это не пуговица. Это сердце смерти.

К утру "Орех" был готов. Гладкий, желтоватый, похожий на странную шестерню. Андрей вставил в него ось — кусок стального гвоздя, который Неждан выковал по его чертежу (просто круглый прутик). Орех вращался в пазу ложа мягко, с тихим шелестом.