Агроном. Железо и Известь. Книга 1

Наконец, тень шевельнулась. Маленькая мохнатая фигурка соскользнула с печи прямо к печурке. Быстро, как паук. Андрей не отступил. Существо схватило кусок хлеба с маслом. Поднос его к невидимому рту. Раздался звук — громкое, вкусное чавканье. И утробное урчание. Это было согласие. Договор скреплен маслом и казеином.

Домовой (теперь уже просто сосед) повернулся к Андрею. Зеленые глаза больше не сверлили дырки в черепе. Они смотрели… сыто. И даже с некоторым уважением. — Живи… строитель… — прошелестело в голове. — Пока печь теплая — я добрый.

Существо исчезло в щели за печью вместе с едой. Андрей выдохнул. Колени дрожали, но он устоял. Он не поклонился идолу. Он заключил контракт с биополем. "Вот так, — подумал он, отходя к своей лавке. — Доброе слово и кусок хлеба работают даже в астрале. Особенно если слово твердое".

Этой ночью он впервые спал без ножа под подушкой. Дом принял его власть. А власть — это ответственность, за которую приходится платить молоком и нервами.

Сделка

Сон пришел мгновенно, стоило Андрею коснуться подушки. Это не было липкое забытье последних дней. Это было погружение в глубокую, чистую воду. Он знал, что спит. Это было осознанное сновидение — пограничное состояние, в котором мозг Андрея, настроенный на новые частоты, превратился в приемник.

Он стоял посреди той же самой избы. Но она была другой. Стены не были закопченными. Они светились золотистым светом, как янтарь. Пахло не дымом и даже не хлебом, а солнечным лесом, сухой травой и медом. В красном углу, там, где стояли идолы, теперь было пусто, но само место пульсировало теплым, пульсирующим светом.

У печи (которую Андрей сложил своими руками, но здесь она выглядела не глиняным уродцем, а белой, гладкой, совершенной конструкцией) сидел старик. Не тот мохнатый комок ужаса, что душил его ночью. Этот был ростом с пятилетнего ребенка, но с лицом, исчерченным тысячью морщин. У него была длинная, до пят, седая борода, чистая и расчесанная. Одет он был в лапти и рубаху, сотканную словно из паутины и дыма.

Старичок сидел на крошечной скамеечке и штопал что-то. Андрей пригляделся: это был не носок. Старик латал... тень. Кусок серой, полупрозрачной материи, похожей на вуаль.

— Заходи, мастер, — сказал старик, не поднимая головы. Голос его звучал не скрипом в черепе, а нормально — мягко, по-человечески, с легким окающим говорком. — Чего на пороге мнешься? Ты ж теперь тут свой. В доле.

Андрей шагнул внутрь. Пол под ногами пружинил. — Кто ты? — спросил он. Хотя уже знал ответ. — Я-то? — Старик поднял голову. Глаза у него были всё те же — зеленые, с узким зрачком, но сейчас в них прыгали веселые искры. — Я — Дух. Память этого места. Меня звали Чур, когда первые люди забивали здесь сваи. Потом звали Дедушкой. Теперь зовут Хозяином. А ты зови Соседом.

Он отложил "шитье". — Вкусно ты угостил, Андрюша. Масло сливочное — редкость. Староста-то жмот, в амбар мышей пускает, а молока не допросишься. У тебя рука не скупая. Это хорошо. Скупой хозяин — дому горе.

Старичок встал и подошел к Андрею. Он достал из-за пазухи свиток бересты. — Раз мы теперь... партнеры, как ты выразился... давай рядиться. Он развернул бересту. На ней ничего не было написано буквами, но Андрей увидел образы. Схемы. Потоки энергии. — Твоя забота — Явь. Старик ткнул сухим пальцем в воздух. — Ты таскаешь дрова. Ты чинишь крышу, чтоб не текла. Ты мажешь глиной щели. Ты кормишь огонь. Ты держишь Чистоту. Грязи чтоб не было — ни сора, ни брани. Если баба твоя, Милада, орать начнет дурным голосом — я буду сердиться. Крик стены рушит.

Андрей кивнул. Это были разумные требования. Гигиена физическая и ментальная. — А я, — продолжил Дедушка, выпрямляясь и становясь, казалось, выше ростом, — беру на себя Навь. В избе потемнело. Старичок сверкнул глазами. — Я слежу за Тьмой. За его спиной появились тени. Тени волков, тени упырей, тени зависти. — Я не пущу в дверь Зло, что приходит без стука. Порчу отведу. Сглаз соседский, что Рябой навел, в землю уведу. Крысу, что зерно грызет, напугаю так, что у нее сердце разорвется. Плесень высушу.

Он подошел к Андрею вплотную. — Но помни, мастер. Уговор этот — до первой крови. — Какой крови? — насторожился Андрей. — Крови в Доме. Убивать здесь нельзя. Чужака — можно, если с мечом пришел. А своего — ни-ни. Если ты поднимешь руку на домочадца в гневе, или Миладу ударишь... Договор расторгнут. Я уйду. И заберу тепло. Дом вымерзнет за ночь.

Андрей вспомнил, как сам чуть не ударил Рябого в избе. Домовой тогда смотрел. — Я понял, — сказал он. — В моем доме бьют только врагов. Своих — любят. Старик улыбнулся. Беззубым ртом, но очень тепло. — Вот и ладно. Добрый ты мужик, хоть и странный. Мысли у тебя железные, звенят. А душа... душа теплая. Как моя печка.

Он протянул крошечную руку. Андрей пожал её. Рука была сухой и горячей, как уголек. — Спи, Хозяин. Завтра встанешь — погляди под лавку в сенях. Я тебе там... подарочек припрятал. Знак дружбы.

Мир сновидения мигнул и погас. Андрей открыл глаза в реальность. За окном уже светало. Серый зимний рассвет красил бревна в жемчужный цвет. Кот Васька спал у него на груди, громко мурлыкая. Андрей аккуратно скинул кота и встал. "Погляди под лавку", — звучал в голове голос старика.

Он вышел в сени. Холодно. Пар изо рта. Подошел к старой лавке, заваленной хламом — старыми сетями, мешками. Разгреб мусор. В самом углу, прикрытый тряпкой, лежал предмет. Это был старый, ржавый, но целый железный наконечник копья. И рядом с ним — мешочек из выделанной кротовьей шкуры. Андрей развязал шнурок. Внутри лежали семена. Крупные, черные, незнакомые. И что-то еще. Серебряная монета. Почерневшая, древняя. Римский денарий времен Траяна. Откуда он здесь? Клад? Потеряшка деда?

Андрей сжал монету в кулаке. Металл холодил кожу. Сделка состоялась. Он получил первый дивиденд от мистического акционера: металл, деньги и... семена. Что за семена, предстояло выяснить весной. Но агроном в нем ликовал: Домовой, оказывается, разбирается в селекции.

— Спасибо, Дедушка, — шепнул он в пустой угол сеней. Ответом был скрип половицы. Мирный, домашний скрип. Дом проснулся и приступил к дежурству.

Польза союза

Утро пахло не вчерашней кашей и затхлой овчиной, как раньше, а свежестью и сушеными травами. Андрей потянулся, слушая, как хрустит позвоночник. Спалось ему этой ночью невероятно глубоко. Никаких кошмаров про ипотеку, никаких воющих волков за окном. Просто черный экран и кнопка «Вкл» утром.

Милада уже возилась у печи. Она ставила чугунок с кашей, и её движения были какими-то... плавными. Обычно она гремела ухватами, ворчала под нос, спотыкалась о разбросанную обувь. Сегодня она словно танцевала на кухне.

— Ой! — вскрикнула она тихо. Андрей сел на лавке. — Что случилось? Милада стояла у стола, держа в руках нож. Тот самый нож Андрея, с пластиковой (как ей казалось — костяной, невиданной гладкости) ручкой, который он потерял три дня назад в подполе, когда перебирал картошку... то есть репу. Он искал его полдня с лучиной, проклиная темноту и грязь. Ножа там не было. Как сквозь землю провалился.

А сейчас он лежал ровно посередине стола. Чистый. Даже протертый. Лезвие блестело в луче солнца. — Нашелся... — Милада посмотрела на Андрея с благоговением. — Сам нашелся. Я же вчера стол мыла, пусто было. А сейчас лежит. Как будто положил кто.

Андрей улыбнулся. Он вспомнил ночной разговор с "Дедушкой". — Это домовой, Милада. Я с ним договорился. Теперь он нам помогает. Женщина перекрестилась (снова тот странный жест — не то крест, не то круг солнца на груди). — Помогает? Не к добру это, когда нечисть помогает. Плату возьмет. — Плата — уважение. И молоко. Ты ведь не забыла налить? — Налила... И знаешь, Андрий, молоко-то выпито до дна. И кот не тронул. Васька вообще в дом не заходил, на крыше сидит, орет. Боится.

Андрей встал и подошел к столу. Взял свой нож. Ощущение было странное — металл казался теплым, живым. Но польза союза проявлялась не только в возврате потерянных вещей.

В подполе, куда раньше Андрей спускался как на войну с грызунами, воцарилась тишина. Обычно там шуршали мыши. Они грызли морковь, портили репу, гадили на мешки. Андрей ставил силки, давил их камнями, но меньше их не становилось. Сегодня он открыл люк. Тихо. Ни шороха. Он спустился. Запаха мышиного помета стало меньше. Ни одной погрызанной репы. Зерно в ларе лежало ровно, не тронутое. Мыши ушли. Эвакуировались. Высший Хищник (Эгрегор Дома) просто "выдавил" конкурентов. Домовой держал слово: мелких пакостников в его владениях не будет.

Когда Андрей выбрался наружу, Милада уже накрывала на стол. Она остановилась посреди избы, вдохнула полной грудью и улыбнулась. — Знаешь, Андрий... Дышится легко. Прямо как в лесу после дождя. Голова не болит. Обычно к утру, даже с твоей трубой, воздух тяжелый был, спертый. А сегодня... благодать. Она провела рукой по бревенчатой стене. — И углы сухие. Раньше там мокро было, плесень лезла. А теперь сухо. Словно дом... помолодел.

— Энергетика, — пояснил Андрей, намазывая кашу маслом. — Негатив ушел. Вентиляция астральная. Милада ничего не поняла про астрал, но результат ей нравился. — Дети спокойные, — заметила она, глядя на играющих в углу Ваньку с сестренкой. — Обычно дерутся, плачут спросонья. А сегодня проснулись и гулят. Чудеса.

В дверь деликатно постучали. Не забарабанили кулаком, как обычно, а именно постучали — костяшками пальцев, три раза. — Кто там? — крикнул Андрей. — Сосед, — отозвался голос Рябого. Андрей открыл. Рябой стоял на пороге, мня в руках шапку. Трезвый. И напуганный. — Здорово, Андрий. — Заходи. — Не, я тут постою. Слышь... у тебя это... баба моя вчера мимо твоего окна шла. Говорит, свет видела. Зеленый. И тени по стенам плясали. Страшно ей. Говорит, ты бесов вызываешь. Рябой покосился через плечо Андрея вглубь избы. — Правда это?

Андрей облокотился о косяк. — Бесов нет, сосед. Есть Порядок. Твоя баба завидует, вот и мерещится. А свет... это от лучины такой отсвет. Особый. — А мыши у вас есть? — вдруг спросил Рябой. — У меня сегодня ночью просто нашествие было. Всю крупу пожрали, ироды. Всю ночь скреблись, спать не давали. Будто... будто их кто-то из другого места выгнал. Ко мне.

Андрей с трудом сдержал улыбку. Домовой не просто выгнал мышей. Он выгнал их к соседу. Локальный патриотизм в действии. — Бывает, — сочувственно кивнул Андрей. — Мыши они такие. Тепло ищут. А у тебя дыряво, вот и лезут. Утеплять надо, Рябой. Я говорил.

Рябой вздохнул, шмыгнул носом. — Ладно. Пойду я. Кота у тебя попросить хотел, да вижу, нет кота. — Кот на вахте. — Ну бывай.

Сосед ушел, унося на себе бремя нашествия грызунов. А Андрей закрыл дверь на свой хитрый засов и вернулся в свой чистый, светлый, защищенный магическим периметром дом. Теперь у него был тыл. Настоящий, надежный тыл. Крепость, где даже стены помогают. А впереди был Лес. И Лес ждал разговора.

Зов Леса

Зима в V веке не шутила. Это была не городская зима с грязной слякотью под ногами, а абсолютная, белая, звенящая власть холода. Мороз сковывал дыхание, ресницы мгновенно слипались от инея, а снег под валенками (самодельными, свалянными из шерсти при активной помощи Милады) не скрипел, а визжал, как пенопласт по стеклу.

Андрей вышел за околицу. Он тянул за собой широкие сани-волокуши. На плече лежал топор — тяжелый, местной ковки, но с новой, идеально сбалансированной топорищем, которое он вырезал сам, учитывая эргономику. В деревне еще топили. Сизые дымы из соседских крыш стелились низко — к морозу. Из трубы дома Милады, как всегда теперь, поднимался ровный, почти прозрачный столб горячего воздуха.

— Дрова... — выдохнул Андрей, глядя на пар изо рта. — Печь — зверь прожорливый. Эффективный, но прожорливый. Нужно кормить.

Он направился к опушке леса. Раньше, весной, он заходил туда с опаской, оглядываясь на каждый куст, шарахаясь от теней. Лес казался ему пастью, полной зубов. Теперь ощущения изменились.

Он вошел под сень елей. Здесь было темнее и тише. Ветер, гулявший в поле, застрял в кронах. Андрей остановился, прислушиваясь. Нейропластичность мозга, разогнанная выживанием, переключила восприятие. Он не слышал птиц (они молчали), он слышал объем пространства. Как акустик на подлодке. И этот объем был заполнен.

Он смотрел.

Андрей медленно поставил сани и снял топор с плеча. Не боевым хватом, а просто опустил лезвие в снег, опираясь на рукоять. Демонстрация мирных намерений. Взгляд ощущался физически. Тяжелый, плотный, пахнущий сырой корой и грибницей. Он давил на затылок, ползал по спине, как холодный сквозняк. Кто-то стоял за стеной деревьев. Кто-то очень большой. Не волк. У волка взгляд острый, хищный, узконаправленный. У этого существа взгляд был панорамным. Словно сам лес смотрел на Андрея сотней глаз.

Леший.

В голове не было паники. Договор с Домовым изменил парадигму. Если можно договориться с духом жилища, значит, можно найти общий язык и с духом местности. Это просто разные департаменты одной бюрократии.

— Я здесь, — негромко сказал Андрей. Его голос утонул в сугробах. — Я не прячусь.

Тишина стала еще плотнее. Даже скрип деревьев стих. Лес ждал. Андрей чувствовал, как меняется качество агрессии. Весной, когда он только попал сюда, лес хотел его сожрать. Уничтожить как инородное тело, как вирус. Теперь лес его сканировал. Оценивал полезность. Как иммунная система оценивает полезную бактерию.

Андрей сделал шаг к огромной, высохшей на корню сосне. Это был «сушняк». Дерево умерло годы назад, короеды источили ствол, хвоя осыпалась. Оно стояло памятником самому себе, готовое упасть от сильного ветра и раздавить молодую поросль.

— Санитарная рубка, — произнес Андрей, глядя куда-то поверх верхушек елей. — Я беру мертвое, чтобы дать жизнь живому. Он подошел к сушине и постучал обухом по стволу. Звук был гулкий, сухой. Идеальное топливо. Жаркое, без лишней влаги. — Это дерево занимает место, — продолжил он свой монолог-лекцию для невидимого слушателя. — Оно затеняет подрост. Если оно рухнет само, оно сломает две здоровые ели рядом. Я уберу его аккуратно. Я заберу ствол, а ветки сожгу здесь же, вернув золу в почву. Круговорот веществ.

Он знал, что говорит не со стеной. Леший — это не просто сказка. Это коллективное бессознательное леса. Эгрегор биоценоза. Ему не нужны жертвы ради жертв. Ему нужен Порядок. Хаос — враг природы. Лес стремится к климаксному равновесию. И Андрей предлагал себя в качестве инструмента этого равновесия.

Кр-р-рах... Где-то глубоко в чаще, метрах в пятистах, упал тяжелый ком снега с ветки. Звук был похож на утвердительный выдох. Тяжесть взгляда изменилась. Она перестала давить на плечи. Теперь она просто присутствовала. Как взгляд строгого прораба, наблюдающего за работой стажера.

Андрей плюнул на ладони и взялся за топор. Первый удар. Дзень! Замерзшая древесина зазвенела, как стекло. Щепа отлетела в сугроб. — Работаем, — сказал он себе.

Он рубил, чувствуя, как тепло расходится по телу. Пар валил от куртки. Лес вокруг жил своей жизнью. Где-то пискнула синица. Пробежала белка, стряхнув на него снежную пыль. Лес разрешил. Это была не дружба. До дружбы с такой хтонической силой было далеко, да и опасна такая дружба — можно забыть, что ты человек, и уйти в чащу, отращивая мох на лице. Это был нейтралитет. Пакт о ненападении. "Ты не ломаешь живое — я не ломаю тебе ноги", — так читался этот безмолвный договор.

Через час сани были полны отличными, смолистыми дровами. Андрей вытер пот шапкой. Он обернулся к чаще. Там, между двух вековых елей, воздух слегка дрожал, сгущаясь в темный, высокий силуэт, похожий на выворотень корней. У силуэта не было лица, но была форма. — Спасибо за ресурс, — кивнул Андрей. — Верну золой.

Он накинул лямку и потянул груз к деревне. Сани шли легко по его же лыжне. Спина чувствовала: его провожают. Но не как дичь. А как соседа, который знает правила общежития. Леший закрыл границу за ним, вновь погружая лес в зимний сон. Вторая база — Лес — была разблокирована. Не покорена, нет. С природой нельзя воевать, ее нельзя покорить. С ней можно только сотрудничать. И Андрей сделал первый взнос в это сотрудничество.

Геологоразведка (мини)

Возвращаться с дровами одной и той же дорогой было скучно. А в его положении — ещё и неэффективно. Агроном внутри Андрея молчал, уступая место геологу-любителю (курс почвоведения в университете не прошел даром). Он свернул с тропы, делая небольшой крюк через низкую пойму старого ручья, который летом пересыхал, а сейчас превратился в заснеженную траншею.

Ему не давала покоя мысль о железе. Инструменты Милады были ужасны. Серп из плохого металла, который нужно точить каждые пять минут. Топор — вообще недоразумение, смесь железа со шлаком. Ножи мягкие, как алюминиевые ложки. С таким инвентарем Империю не построишь. Даже баню не срубишь нормально. Нужна сталь. Или хотя бы хорошее железо.

Андрей остановился у проталинки, где из-под снега торчала рыжая кочка. Это не была сухая трава. Это был характерный ржавый налет. Оксид железа. Лимонит. Болотная руда. Он скинул рукавицу, не обращая внимания на мороз, и запустил руку в ледяную жижу. Пальцы нащупали что-то твердое, пористое. Он вытащил "конкрецию" — бурый камень, похожий на засохшую картофелину, облепленную грязью. Разломил его (это было легко, руда была хрупкой). Внутри — темно-коричневая, с блестками, сердцевина.

— Железо, — выдохнул Андрей. Но радости в голосе не было.

Он знал, что это такое. Это «болотная губка». Её можно выплавить. В простой печи-домнице, сыродутным способом. Наши предки так и делали тысячу лет. Но... Он посмотрел на пористый срез. Низкое содержание Fe. Процентов тридцать, если повезет. Много песка. Много фосфора. Фосфор делает железо хладноломким. На морозе такой металл колется, как стекло. Топор, выкованный из этой руды, лопнет при ударе о сухую ель. Меч сломается при парировании. Чтобы получить из этого что-то путное, нужны технологии, которых здесь нет. Многократная проковка, "сваривание" слоев, месяцы работы молотом, тонны древесного угля на выжигание примесей. И всё равно получится «железо кричное» — дрянь по сравнению с современной сталью Ст3, не говоря уж о легированных марках.

Андрей бросил рыжий камень обратно в воду. Он пошел вдоль ручья, тыкая палкой в кочки. Везде одно и то же. Бедная, «голодная» руда. — Тупик, — сказал он себе. — Локальный ресурс исчерпан. Глина есть, лес есть, еда (теперь) есть. Но металла нет.

Он поднялся на пригорок, отряхивая мокрые руки. Осознание было горьким, но отрезвляющим. Он не может сделать всё сам из палок и грязи. Робинзонада закончилась. Он достиг "технологического потолка" этой местности. Чтобы развиваться — строить машины, арбалеты, хирургические инструменты — ему нужен импорт. Ему нужно идти в Большой Мир. Торговать. Менять свой интеллектуальный капитал и местные шкуры на качественную сталь и медь.

— Придется выйти из песочницы, Андрей, — сказал он себе, взваливая лямку саней. — Сидеть в тепле не получится. Железо не растет на грядке.

Ветер с востока донес запах дыма. Но не от деревни. Чужой дым. Пахло жженым волосом и старой, сырой кожей. Андрей насторожился. Леший был спокоен, но "нюх попаданца" подсказывал, что мир уже приготовил ему новый экзамен. Не технологический. Боевой.

Угроза с юга

На этот раз утро началось не с привычного, спокойного ритма деревенской жизни, а с лая собак. Он был злым, истеричным и многоголосым. Псы в каждом дворе рвали цепи, чувствуя что-то, чего еще не видели люди.

Андрей как раз точил топор на крыльце, наслаждаясь звоном, когда ворота с шумом распахнулись. На деревенскую улицу не вошел, а ввалился человек. Это был охотник ЛютомЫсл — крепкий, немногословный мужик, живший на отшибе. Он бежал долго. Пар от его тулупа валил, как от бани. Лицо было белым, а губы тряслись.

— Беда! — прохрипел он, не доходя до избы старосты.

Мужики побросали работу и сбежались. Женщины повыглядывали из окон. Андрей, сжимая топор, подошел ближе. ЛютомЫсл пил воду из ковша, расплескивая на бороду. Его руки дрожали. — На южной гари... там, где кабаньи тропы... следы, — сказал он, срываясь на хрип. — Кабана следы? — переспросил Рябой. — Испугался ты вепря, что ли? — Человечьи! — заорал охотник. — Много следов. Два десятка, а то и больше. Шли цепью, след в след, как волки. И лапти... не наши лапти.

В деревне все знали "почерк" обуви соседей. Знали, как плетут в Кривой Балке (подошва косая), знали поршни из Черного Бора. — Какое плетение? — спросил Андрей, протискиваясь в первый круг. Охотник повернулся к нему. В глазах мужика был страх перед неведомым. — Прямое. Грубое. И ремни... ремни широкие, как у степняков. И они шли не с дороги. Они шли лесом.

Толпа замерла. Ходить лесом зимой, не по дороге, могут только те, кто хочет спрятаться. — А еще... — Лютомысл сглотнул. — Я видел... кровь. На снегу. Не звериную. Красную, человечью. Клок рубахи окровавленный на ветке висел. Бабья рубаха. Но не наших цветов. У нас синюю нитку не красят так... богато.

— Орлиный Утес... — прошептал кто-то. Все помнили пожар неделю назад. Зарево видели все, но никто не пошел проверять. Думали — соседи меж собой подрались. А если... — Если Утеса больше нет... — прошептала Забава, прижав руки ко рту. — Значит, они идут к нам?

Вперед вышел Гостомысл. Он опирался на посох тяжелее обычного. — Разбойники, — вынес он вердикт. — Чужие. Слово "разбойники" прозвучало как приговор. Для мирной деревни это было страшнее голода. Голод убивает медленно. Разбойники убивают за час. Они приходят, берут всё, насилуют и жгут.

— Два десятка... — протянул Вышата, переглядываясь с Рябым. — А нас-то мужиков... ну тридцать наберется. Но у нас топоры тупые. А они, поди, с мечами. — Запираться надо! — крикнул кто-то сзади. — Ворота на запор! Скотину во двор! — А толку? — возразил другой. — Спалят нас! Надо бежать в лес! К болотам!

Начиналась паника. Самое страшное состояние, когда толпа превращается в стадо овец, мечущееся перед носом волка. Андрей видел этот процесс. Глаза людей стекленели. Они уже готовы были бросить дома, теплые печи, запасы еды, которую копили с таким трудом, и бежать в мороз, на смерть от холода.

— А ну цыц! — гаркнул Андрей. Он поднял топор над головой. Лезвие (не болотное железо, а перекованное из найденного) блеснуло. Этот звук и этот блеск привлекли внимание. Он был "Человеком-Удачей". Тем, кто накормил их. Теперь они ждали, спасет ли он их от стали.

— Бежать? — Андрей опустил топор и обвел взглядом побледневшие лица. — Куда? В сугроб? У вас дети. У вас старики. Вы замерзнете за одну ночь. Разбойникам даже догонять не придется. Они придут, займут ваши теплые дома, сожрут вашу репу и будут греться у ваших печей, пока вы дохнете в овраге.

Слова падали, как камни. Тяжелые, обидные, но правдивые. Милада, стоявшая на крыльце, кивнула. Она не хотела отдавать свой дом. Она только что научилась в нем жить. — Что ты предлагаешь, Андрий? — спросил Гостомысл. — Драться? У них ножи длинные. А мы пахари. — Пахарь с вилами страшнее воина, если он защищает свое, — жестко сказал Андрей. — Но драться "стенка на стенку" мы не будем. Это глупо. Мы их встретим. Как гостей.

В его голове уже зрел план. Уроки химии за 9 класс плюс партизанская тактика. — У нас есть преимущество, — сказал он. — Мы здесь дома. А они в лесу мерзнут. Они хотят тепла. Вот мы им и устроим... горячий прием.

Андрей повернулся к Ваньке и Петрухе, которые жались к его ноге. — Ваня, тащи туеса с грибами-дождевиками. Теми, старыми, черными. — Зачем? — удивился парень. — Узнаешь. И серу... серу, которую мы от коросты приберегли. Потом он посмотрел на Рябого. — Мука есть? Старая, слежавшаяся, которую на корм свиньям пускаете? — Есть мешок, заплесневела... — Тащи. И горшков глиняных, что Цвета забраковала. Треснутых. Много.

Люди смотрели на него с недоумением. Грибы, мука, горшки... Разве этим воюют? Но в глазах Андрея не было страха. Там был холодный расчет инженера, который строит ловушку для крыс. — Войны не будет, — сказал он тихо, но так, что услышали все. — Будет охота. Мы не овцы. Мы — медведь в берлоге. И тот, кто сунет сюда руку, останется без руки. За дело!