Агроном. Железо и Известь. Книга 1

— А вы, — Андрей обвел взглядом остальных, — слушайте меня внимательно. Мы не будем сидеть за стенами. Если они подойдут вплотную и подпалят частокол (как они сделали с Утесом, это было ясно из рассказа про "горящую крышу" в бреду девочки), мы сгорим. Мы должны встретить их снаружи. На поле. Там, где есть пространство для... химии.

Он поднял один из горшков. — Это не война, мужики. Это травля тараканов. И таракан, которого зовут Рагнар, сегодня заполз не на ту кухню.

Милада, укутывая спасенную девочку в овчину, подняла голову. Впервые Андрей увидел в её глазах не страх матери, а ярость волчицы, чье логово под угрозой. — Дай мне топор, Андрий, — тихо сказала она. — Если они придут... я буду стоять с тобой. За неё. За всех детей, которых они в яму кинули.

Голос у неё не дрожал. Так закончилась мирная жизнь деревни. Началась ночь, которая решит, кто встретит рассвет хозяином, а кто — товаром.

Совет Войны

Гридница гудела, как растревоженный улей, в который сунули горящий факел. Страх — заразная штука. Он передается воздушно-капельным путем быстрее, чем грипп. Стоило одному сказать "бежим", и вот уже десяток глоток орали то же самое, заглушая голос разума.

— В лес надо! В болота, к Змеиному Камню! — орал Вышата, размахивая шапкой. Лицо его было багровым, на лбу вздулась жила. — Пересидим! Дом не жалко, жизнь дороже! — С детьми? В трясину? — возражал ему кузнец. — Ты очумел? Там гадюки спят, волки рыщут! — Лучше волки, чем эти... мясники! — визжал Рябой. — Ты девку видел? Видел спину её? Они нас живьем на ремни распустят!

Гостомысл сидел на своей лавке, опустив голову на руки. Он был старым. Он пережил три набега, два мора и одну великую засуху. Но он устал. Вид окровавленной девочки сломал в нем стержень уверенности. Он молчал, и его молчание только усиливало панику.

— А ну заткнулись! — Андрей ударил обухом топора плашмя по столу. Звук был такой, словно лопнуло бревно в стене. Стол (толстая плаха) выдержал, но подпрыгнул. Кружки повалились. На секунду повисла тишина. Все уставились на примака.

— Бежать собрались? — голос Андрея был тихим, холодным и злым. — А далеко убежите? Он шагнул к Вышате. Тот отшатнулся. — У них собаки, идиот. Волкодавы. Они пойдут по твоему следу, как по проспекту. Ты с бабами, с детьми, с узлами. Скорость — два километра в час по сугробам. Они догонят вас через полдня. И резать будут в лесу, на снегу, уставших и замерзших. Как баранов.

— А здесь мы кто? — огрызнулся Вышата, но уже тише. — Крепость, что ли? Забор гнилой! Они спалят его, как Утес спалили! Мы здесь в ловушке!

— Мы не в ловушке. Мы в укрытии. Андрей подошел к столу и смахнул пролитое пиво. Окунул палец в лужу и начертил на дереве схему. — Слушайте сюда. Война — это не кто кого перерубит. Это математика. У них мечи длиннее? Да. У них броня лучше? Да. Но их мало. Пятнадцать рыл. Нас — тридцать. Два на одного.

— Толку-то! — сплюнул Рябой. — Один ихний троих наших стоит. — Стоит, если вы попрете на них с вилами в лоб. Мы так делать не будем. Андрей обвел взглядом побледневшие лица мужиков. — Мы не дадим им честного боя. Мы не выйдем в поле стенка на стенку. Мы навяжем им позиционную войну. Слово было незнакомым, но звучало весомо. — Что это? — поднял голову Гостомысл.

— Это значит, мы будем бить их оттуда, где они нас не достанут. Из-за укрытий. С крыш. Из ям. Мы не подпустим их к стенам. Андрей начал тыкать пальцем в чертеж на столе. — Мы выкопаем стрелковые ячейки перед воротами. Спрячем там парней с длинными рогатинами. Мы забаррикадируем улицу телегами, оставив узкий проход — «кишку». Если прорвутся, то по одному. Толпой не навалятся.

— Они не пойдут в кишку, — покачал головой охотник Лютомысл. — Они подпалят стены и будут ждать, пока мы не выползем. — Именно этого они и хотят. Страха. Они хотят, чтобы мы дрожали и выбегали. Андрей выпрямился. — Но у нас есть оружие, которого нет у них. Страх. Он взял один из горшков, приготовленных раньше. — Психологическая атака. Вы думаете, разбойники ничего не боятся? Боятся. Они суеверны, как бабки. Они верят в леших, в чертей, в дурной глаз. Мы дадим им это.

Андрей посмотрел на Кудеса, который всё это время стоял в тени, сжимая посох. Жрец молчал, его глаза бегали. Он ненавидел Андрея, но боялся Рагнара больше. — Кудес! — позвал Андрей. — У тебя есть запасы "сонной травы"? Дурман? Белена? — Есть, — настороженно отозвался волхв. — Для обрядов берегу. — Тащи. И жир. И серу. Мы сделаем так, что когда они подойдут, лес вокруг них оживет. Огонь будет менять цвет. Дым будет вызывать видения. Они будут задыхаться, кашлять и видеть демонов в каждом кусте. Пьяный от страха враг мажет. Напуганный враг ошибается.

— Ты хочешь драться с ними дымом? — скептически хмыкнул Гостомысл. — Я хочу лишить их главного — уверенности. Рагнар — командир. Если его люди начнут орать, что попали в ад, его приказы никто не услышит. Строй рассыплется. И тогда... — Андрей сжал кулак. — Тогда мы их добьем.

Он снова обвел взглядом мужиков. — Выбор прост. В лесу — смерть от холода и клыков. Здесь — шанс выжить и сохранить дом. Мой дом здесь. Я не побегу. Милада не побежит. А вы? Хотите бросить всё, что нажили, и сдохнуть в сугробе?

Повисла тишина. Ванька, который жался в углу с Младой (девочку уже накормили и укутали), вдруг сказал звонко: — Я не побегу. У меня тут кот. И погреб мы рыли. Жалко.

Эти детские слова сломали плотину страха. Мужикам стало стыдно. Пацан не боится, а они — в штаны наложили. Петруха, стоявший у дверей с дубиной, кивнул: — Я тоже. С тобой, дядька.

Вышата крякнул, стукнул кулаком по ладони. — Эх... была не была. Репу спасли, может, и шкуры спасем. Командуй, примак. Где копать?

Все взгляды обратились к Старосте. Решение было за ним. Гостомысл тяжело поднялся. Он подошел к Андрею. Посмотрел ему в глаза. Это был взгляд не на подчиненного, а на равного соперника, который выиграл партию. Старик понимал: если они выживут, его власть пошатнется. Андрей станет героем. Но если они умрут, власть будет не нужна.

— Хорошо, — сказал Гостомысл. — Будем драться здесь. Ты умный, Андрий. Ты знаешь слова, которых я не знаю. Позиция... Психика... Красиво звучит. Он положил тяжелую руку на плечо Андрея и сжал так, что пальцы побелели. — Веди, колдун. Строй свои ловушки. Вари свое зелье. Командуй мужиками. Но помни... Лицо старосты стало жестким, как кора старого дуба. — Если ты ошибся... Если мы останемся лежать здесь, а они сожгут деревню... Кровь каждого ребенка, каждой бабы — будет на тебе. Не на мне. На тебе. На том свете с тебя спрошу. Понял?

Это была передача ответственности. Самая тяжелая ноша лидера. Андрей не отвел взгляд. — Понял. — Тогда за дело! — рявкнул Гостомысл, возвращаясь к роли вождя. — Всем слушать Андрея как меня! Баб — заготовить воды и песок тушить пожар! Мужикам — колья тесать!

Собрание кончилось. Андрей вышел на улицу. Морозный воздух обжег легкие. Крови на нем и так было достаточно. Но сегодня ночью её станет больше. Гораздо больше. И он должен сделать так, чтобы это была чужая кровь.

Грибная смерть

Зимний лес — не супермаркет. Найти здесь что-то, кроме мерзлой коры и застывших на ветру волчьих ягод, сложно. Ванька с Петрухой брели по колено в сугробах, ежась от мороза. Солнце уже склонялось к западу, крася стволы елей в тревожный розовый цвет. Время работало против них.

— Дядька Андрий, — заныл Ванька, вытирая красный нос рукавицей. — Ну какие грибы? Февраль же! Дождевики еще в октябре сгнили. Или их кабаны сожрали. Андрей, идущий впереди, не сбавлял темп. — Они не гниют, Иван. Настоящий, старый "дедушкин табак" высыхает. Кожица дубеет, а внутри — порох. Снег их законсервировал. Ищи. На пнях ищи, на поваленных березах. Там ветер меньше, сугробы намело, они под шапками должны быть.

— А гнилушки зачем? — бурчал Петруха, протыкая палкой сугроб. — В печке не горят, дыма от них ноль. — Дым будет не для тепла. Дым будет "холодным". Фосфоресценция. Если гнилушку с правильной плесенью раскрошить и смешать с пылью, а потом кинуть в огонь — будет зеленая вспышка. Рагнар суеверный. Зеленый огонь его напугает.

Они шли уже час. Наконец Андрей остановился у огромного выворотня корней упавшей сосны. Здесь было относительно тихо и не так заснежено. Под корягой, укрытые от прямого снега лапами ели, виднелись округлые, серые шары. Похожие на забытые кем-то камни. — Бинго, — выдохнул Андрей. — Целая колония. Lycoperdon pyriforme. Дождевик грушевидный.

Он осторожно счистил снег. Шары были сухими, легкими, с бумажной оболочкой. Если нажать — лопались, выбрасывая облако коричневой, едкой пыли. — Осторожно! — предупредил он, когда Ванька потянулся схватить гриб пятерней. — Не сдави! Если вдохнешь эту дрянь сейчас — будешь кашлять до весны. Споры мелкие, они забивают бронхиолы намертво. А если в глаза попадет — как песком натерли. Слезы градом, ничего не увидишь полчаса.

Он достал припасенные берестяные короба. — Срезаем ножом. Кладем нежно, как яйца. Нам нужно много. — Дядька, а оно правда горит? — усомнился Петруха, срезая гриб. — Горит пыль, Петр. Это аэрозоль. Если споры распылить над огнем — они вспыхивают мгновенно, объемным взрывом. Как мука на мельнице. Вспышка, жар, а потом — удушливое облако.

Они набрали два короба "химических мин". Старых, высохших на морозе грибов, в которых жизнь замерла в виде миллиардов спор, ждущих своего часа. Зима сохранила их лучше, чем любой погреб. Мороз вытянул лишнюю влагу, оставив только чистый "боеприпас".

— А теперь — светляки, — сказал Андрей, оглядывая трухлявый пень березы. — Нужен опёнок. Мицелий светится. Зимой он спит, но химия никуда не делась. Он отковырнул кусок трухи. Даже днем в полумраке под корнем было видно слабое, призрачное свечение. — Люциферин и люцифераза, — прошептал Андрей (слова, которые здесь звучали бы как призыв демонов). — Если их растереть и кинуть на угли... будет красиво.

— Колдовство все-таки? — с надеждой спросил Ванька. — Мы их заколдуем? — Мы их напугаем, Ванька. Мы заставим их поверить, что лес хочет их съесть. Страх — лучшее оружие. Потому что от топора можно увернуться, а от собственного страха не убежишь.

Собрав «ингредиенты», они поспешили назад. Темнело. Дозорные на крышах наверняка уже замерзли, всматриваясь в лес. Рагнар был где-то там. Может, он видел, как они копались под корнями. Может, смеялся над ними. «Смейся», — думал Андрей, прижимая к груди короб с ядовитой пылью. — «Твой смех — последний звук перед тем, как ты начнешь задыхаться».

Вернувшись в деревню, они сразу пошли в гридницу. Там уже кипела работа. Мужики долбили мерзлую землю, делая ямы-волчьи у ворот. Андрей высыпал «добычу» на стол. — Слушайте внимательно, — сказал он, надевая на лицо тряпку. — Теперь мы будем делать "Дыхание Дракона". Он взял старый дождевик. Нажал. Облачко бурой пыли взметнулось вверх. Один из мужиков, стоявший рядом, вдохнул. Закашлялся, согнувшись пополам, глаза покраснели. — Видели? — спросил Андрей. — Это одна щепотка. А у нас их сотни. Когда Рагнар пойдет на штурм, он не увидит своих рук. А мы увидим его.

Они начали толочь грибы в ступе, смешивая споры с мелкой золой и старой мукой. Химическая лаборатория V века заработала на полную мощность. Война пришла, но она не знала, с кем связалась.

Акустика ужаса

В избе было жарко. Печь, работавшая на износ, прокалила воздух так, что пересохли губы. На столе перед Андреем лежал ком той самой синей глины, что они добыли весной. Рядом — палочки разной толщины, нож и вода.

Милада, отослав детей на полати, сидела рядом. Она разминала глину, делая её податливой. В её глазах был страх, смешанный с мистическим трепетом. Мужчина лепил. Но не горшки для каши и не игрушки для детей. — На что это похоже, Андрий? — спросила она, глядя, как он формирует странный, округлый комок с двумя отверстиями. — На череп птичий? Или на сердце?

— Это глотка, Милада, — ответил Андрей, аккуратно проделывая канал внутри глиняной сферы. — Глотка Смерти.

Он вспомнил школьную поездку в музей и видео на YouTube про «свистки смерти» ацтеков. Ehekachichtli. Технология «воздушной пружины». Смысл был в том, чтобы создать внутри свистка камеру хаоса. Два потока воздуха должны столкнуться лоб в лоб, разбиться о неровные стенки и вылететь наружу не чистой нотой, а искаженным, «рваным» шумом. — В этом мире звук — тоже оружие, — бормотал он, заглаживая швы мокрым пальцем. — Психоакустика. Инфразвук плюс визг на высоких частотах. Мозг не может это переварить. Он посылает сигнал: «Беги».

У него получилось пять штук. Грубые, похожие на уродливые картофелины с дырками. Один он все-таки стилизовал под человеческий череп с открытым ртом — для эстетики страха.

— В печь, — скомандовал он. — Треснут, — покачала головой Милада. — Сохнуть неделю надо. — Неделю нас ждать не будут. Он подвинул их ближе к устью, где жар был сухим. — Подсушим час. Потом — в угли. Пусть треснут три, но останется два. Нам хватит.

Час тянулся, как год. Они сидели и смотрели на серые комочки глины. Когда они начали светлеть, Андрей кочергой разгреб красные угли в глубине топки. Осторожно, на лопате, засунул свистки в самое пекло. Раздался сухой щелчок. — Один готов, — констатировал Андрей. — Лопнул. Осталось четыре.

Через два часа он вытащил их. Остудил, кинув в снег на пороге (экстремальная закалка, риск, но времени не было). Керамика почернела, стала шершавой, но звенела при ударе ногтем. Два свистка выжили. Один — тот, что "череп", и один простой.