Несимметричная

– Соня… – Мамины губы дернулись.

– Да иди, говорю же. Гудвин с тобой пойдет?

– Гу… Олег уже ушел. Он с работы отпрашивался, чтобы тебя забрать.

– Какое благородство… – проворчала Соня, подковыривая ноготь на мизинце большим пальцем.

– Ты очень зря о нем так, – сказала мама тихо.

Ноготь сломался.

– Мне все равно.

Чувствуя, что разговор зашел в тупик, мама еще немного потопталась на пороге, сказала: «Ну я пошла», и дверь снова закрылась.

Обиделась. Ну и пожалуйста.

Невозможно же уже смотреть на эту скорбную складку между бровями. На красные глаза. На обкусанные ногти. Она что, еще и утешать маму теперь должна, что ли?! Кто бы ее саму утешил!

Существует схема, иллюстрирующая состав воздуха. Кружок, поделенный на части. Жирный такой кусок – кислород, тоненький ломтик – углекислый газ, на другие газы вообще какие-то крошечные доли приходятся. А все остальное – азот. Больше семидесяти пяти процентов.

Сейчас Соня чувствовала себя так, будто на семьдесят с лишним процентов состоит из жалости к себе. Жалости к себе было так много, что все остальные чувства оказались затоплены, как острова. Над бушующими волнами еще торчала верхушка упрямства, но и она вот-вот норовила скрыться в глубинах. А кислорода не осталось вовсе…

Щелкнул замок входной двери. Мама ушла. Что ж, самое время провести полевые испытания.

Если подумать, все не так уж сложно. Напоминает то время, когда ей было восемь и она сломала руку. Тоже, кстати, правую. Как ни странно, тогда в этом даже были свои плюсы. Когда весь класс писал самостоятельную, Соне разрешали просто сидеть тихо и читать учебник (она втихаря читала книжку про сбежавшую робоняню). От письменных домашних заданий ее тоже освободили. Обидно, конечно, что на физкультуре нельзя было кувыркаться и бегать вместе со всеми, но тут уж ничего не поделаешь. Полина помогала ей после уроков складывать тетрадки в рюкзак.

Гипс пришлось таскать почти месяц. К середине срока Соня уже вполне сносно управлялась с ложкой и вилкой левой рукой. Только с купаниями было непросто. Мама заматывала загипсованную руку прозрачной пленкой и держала над Соней лейку душа. Сейчас, по крайней мере, такие сложности ни к чему. Повезло, как бы сказал тот доктор.

Соня включила электрический чайник и достала из шкафа пакет с нарезанным батоном. Нарезанный Соня не особо любила. То ли дело свеженький из пекарни. Она могла умять половину такого за раз, отрывая кусок за куском. Наверное, поэтому мама и покупала нарезанный – чтобы им с Гудвином было из чего делать бутерброды.

Сначала дело пошло на лад. Соня намазала пару кусков сливочным маслом, а когда убирала его обратно в холодильник, заметила в дверце банку с клубничным джемом. Самое то для бутербродов.

Тут-то процесс и застопорился. Банка отказалась открываться. Джема было не больше половины, но, видимо, он засох в районе крышки и намертво ее зацементировал. Обычно в таких случаях Соня оборачивала банку полотенцем и, крепко держа ее одной рукой, другой пыталась повернуть крышку. Полотенце-то у нее было и сейчас, а вот рук – недокомплект… Джем иронично улыбался ей из банки.

Она зажала банку между бедрами и попыталась повернуть крышку, но безрезультатно. Только ноги стали липкими. Попробовала придерживать банку в сгибе локтя – ничего. Долго ковыряла крышку открывашкой, но банка попросту уезжала от нее по столу. Попыталась проткнуть крышку ножом, но тот соскользнул и воткнулся в столешницу.

Джем откровенно хохотал: его остатки на стенках банки сложились в довольный оскал. Соне уже не хотелось никаких бутербродов, но достать эту проклятую штуку из банки было делом чести. Она раздраженно ударила ладонью по столу. Банка с джемом испуганно подскочила.

Ну и черт с ним! Поест голый батон, не переломится. Соня достала из коробки чайный пакетик в индивидуальной упаковке и попыталась вскрыть его зубами, но тот подхватил несговорчивое настроение банки и тоже отказался открываться. Целостная личность, чтоб его… После нескольких попыток Соня дернула его так, что пакетик должно было разорвать на десяток частей, но вместо этого он улетел под стол. По-прежнему целый.

– А-а-а-а-а!!!

На кухню влетела мама. Она была в уличной обуви, видно, только-только открыла дверь. К груди мама прижимала пакет с одеждой, за которой ходила. Пакет мягко упал к ее ногам прямо в алое месиво на полу.

– Со… Соня? – еле выговорила мама. Губы ее двигались как-то неестественно, словно у нее случился инсульт.

Соня тяжело дышала, глядя на разводы джема на полу вперемешку с тающим снегом с маминых ботинок. Потом она задрала голову и посмотрела на потолок. Некоторые капли долетели даже до него.

– Что произошло?!

«Убийство», – чуть не ляпнула Соня. Но, посмотрев на мамино лицо цвета последнего снега – одновременно белое и серое, – сказала:

– Я уронила. Случайно.

Это звучало столь же правдоподобно, как если бы Соня заявила, что в кухню ворвался мустанг, расколошматил банку ударом копыта, а потом ловко выпрыгнул на улицу через окно. Ах да, на мустанге без седла сидел Тимоти Шаламе.

Мама почему-то не задала больше ни одного вопроса. Она осторожно подняла пакет из джемовой лужи и положила на стол. Потом, стараясь не наступать на клубничные пятна – надо сказать, без особого успеха, – вышла из кухни.

Соня осталась одна. Она сполоснула левую руку над раковиной, наклонилась и подняла с пола чайный пакетик. Тот раскрылся с первой попытки. Пальцы сразу стали красными: чай тоже был клубничный.

* * *

Час спустя мама заглянула в Сонину комнату. В руке у нее была тряпка, похожая на головной убор Красной Шапочки уже после того, как та побывала в брюхе у волка. – Оттерла, – сообщила мама.

– Угу, – не отрываясь от экрана телефона, отозвалась Соня.

– Ты не хочешь мне рассказать, что все-таки произошло? – аккуратно начала мама.

Соня этого ждала. Она подготовилась.

– Я же сказала, – максимально ровным голосом ответила она. – Я уронила банку. Случайно. Одной рукой, знаешь ли, неудобно ее открывать…

Кажется, прозвучало слишком язвительно. В глазах мамы что-то мелькнуло. Она сделала было шаг к Соне, но потом бросила взгляд на тряпку.

– Погоди. – Она вышла и вернулась уже без истерзанной «красной шапочки». – Послушай… – Мама присела на край кровати рядом с Соней. – Я понимаю, тебе сейчас нелегко. Чтобы адаптироваться, нужно время. Но люди с этим живут. И замуж выходят. И детей рожают. – Она осторожно коснулась Сониного плеча.

– А в волейбол играют?! Нужны мне эти твои дети! Да не будет их у меня! Ничего уже не будет! – Соня взорвалась, как мина, от маминого прикосновения.

Но маму почему-то не снесло взрывной волной. Она даже осталась внешне спокойной. Небось, успокоительных напилась. Разве иначе можно невозмутимо оттирать клубничный джем со светлых обоев?

– Насчет волейбола не знаю… Но есть же всякие паралимпийские виды спорта. Бег, плавание… Соня! В конце концов, это всего лишь… – Мама неловко замолчала.

– Рука? – деревянным голосом проговорила Соня.

Да почему все говорят о ее руке так, словно она перчатку потеряла?! Интернет полон видео с девушками, рыдающими в парикмахерских креслах, как будто их налысо бреют. А по факту они состригают волосы сантиметров на десять ниже плеч. И им сочувствуют в комментариях!!! Сочувствуют! Хотя, во-первых, они делают это добровольно. Что вообще глупо: если так не хочется – зачем? Во-вторых, как раз волосы прекрасно отрастут. А вот Сонина рука – нет. Даже у ящериц лапы не отрастают.

И тут мама разрыдалась. Похоже, успокоительные полностью ушли на джем. Ну вот, опять… Не мама, а протекающая бочка какая-то… Если собрать все слезы, которые она выплакала за эти дни, в одну емкость, то получилась бы… неплохая задачка по математике.

Мама схватила Соню в охапку и ткнулась ей в макушку носом. Телефон выпал из Сониной руки.

– Милая моя, родная… Девочка. Мне… мне так страшно, что я могла тебя совсем потерять. Совсем. Со всеми руками и ногами, понимаешь?! – всхлипывала мама. – Как бы я тогда жила без тебя? Как?!

Она не выпускала Соню минут пять. Влажность в комнате за это время явно повысилась.

Наконец мама отстранилась и тыльной стороной ладони вытерла лицо.

– И все же… эта банка…

– Мам, да не пыталась я ничего с собой сделать! – не выдержала Соня. – Я просто не смогла ее открыть!

Мама по-детски шмыгнула носом:

– Правда? – И, не дожидаясь ответа, продолжила: – Ты представь, что я подумала, когда услышала этот звук! Забегаю на кухню, а там все… красное… Стены до сих пор с розовым оттенком.

– Кстати, а как ты до потолка дотянулась? – вспомнила Соня.

– Потолок? – Мама содрогнулась. – Слушай, может, сходим в магазин? Купим новую баночку джема, – предложила она. – Только не клубничного… И не малинового. Абрикосового, а? Чаю попьем потом.

Соня посмотрела на заплаканную маму и неожиданно для самой себя пожала плечами. Мама восприняла ее молчание за согласие и побежала одеваться.

Когда она вернулась, уже полностью одетая, Соня все еще боролась с пуговицей на джинсах.

– Купим на резинке, – пробормотала мама, застегивая непокорную пуговицу.

Они вышли в прихожую.

– Так, а где твоя шапка? – Мама взяла с тумбочки пакет и заглянула внутрь.

У Сони мгновенно пересохло во рту. Это был тот самый пакет. С шапкой, шарфом и перчатками. Она была уверена, что он остался валяться там, в грязи. Откуда он здесь? Илья передал?

– Эм-м… – протянула Соня. – Я капюшон надену, хорошо?

– А почему не шапку? – Мама выудила ее из пакета и повернула туда-сюда, рассматривая. – Красивая. Не помню такую.

– Мам…

– Ладно уж, иди как знаешь. – Мама махнула рукой.

Лифт проехал ровно два этажа вниз – с восьмого на шестой – и остановился. В кабину впорхнула Эльвира Степановна. Соня мысленно застонала.

Эльвира Степановна была местной активисткой. А если точнее, общей головной болью. Пока Соня ехала с Эльвирой Степановной с первого этажа на шестой, та успевала выспросить, какие Соня получила отметки за день. А за четверть? Как здоровье у Сони и мамы? А какой видный мужчина недавно с мамой из подъезда выходил! Они вместе сели в зеленую иномарку и укатили. Как, говоришь, зовут? Олег? Ну дай бог, дай бог… А Соня хорошо играет в волейбол, она видела как-то… Ее внук тоже увлекается. Он кандидат в мастера спорта!

Последние слова Эльвира Степановна обычно договаривала, уже стоя на площадке своего этажа. Когда двери лифта наконец закрывались, Соня чувствовала себя выпотрошенной.

Если она, подходя к дому, замечала впереди худенькую спину Эльвиры Степановны, то намеренно замедляла шаг в расчете, что та успеет подняться на свой этаж. Иногда трюк не срабатывал – и на первом этаже Соня все равно натыкалась на Эльвиру Степановну, копошащуюся возле почтового ящика или болтающую с одной из соседок. В лифт они заходили вместе, и начинался допрос длиной в шесть бесконечных этажей. Вот и сейчас – цепкие глазки Эльвиры Степановны пробежались по Соне и остановились на правом рукаве ее куртки.

– Ох, Сонечка, – защебетала она, поджав тонкие накрашенные губы цвета перезрелых помидоров. – Какое же несчастье! Такая хорошенькая, и без ручки теперь…

Соня бросила быстрый взгляд на маму. Мама смотрела в пол. Понятно. Значит, сама недавно попала на лифтовый допрос, и теперь соседка в курсе всех подробностей.

– Ну ничего, деточка, ничего, – всепрощающим тоном проповедницы продолжала Эльвира Степановна. – И не с таким живут. И без ручек, и без ножек. У меня вон свату на работе станком три пальца отрезало. И ничего. Справился. Правда, стал он это дело беленькой заливать… Ну что ж, сложно его винить, с работой-то ему теперь… – Она зацокала языком. – А тебе, детка, мужа бы хорошего. Работящего.

– Найдет. И самого лучшего, – вмешалась мама, чуть повысив голос.

– Да-да… – протянула Эльвира Степановна, хотя лицо ее выражало крайнее сомнение. – Сонечка – красавица, конечно. Что и говорить… А что без ручки, так мужчины и не за руки любят. Ты, Сонечка, поправляйся!

Двери лифта открылись, и Эльвира Степановна, напоследок бросив на Соню сочувствующий взгляд, выскользнула на площадку. Сонина мама вышла следом.

– Сонь, идешь?

Соня молча нажала кнопку восьмого этажа. Двери лифта закрылись перед маминым недоуменным лицом.

Надо найти онлайн-школу. Потом она пойдет на заочку… И работать тоже можно из дома. Лишь бы на нее никто не смотрел так, как сейчас смотрела Эльвира Степановна. Как на поломанную коллекционную куклу, которая вроде еще ничего, но коллекцию уже не украсит. Либо ставить в самый задний ряд, чтобы не мозолила глаза, либо решиться – и вовсе выкинуть.

И какого черта всем так далось ее будущее замужество?! Ей пятнадцать вообще-то!

Через минуту в квартиру влетела раскрасневшаяся мама. Похоже, она бежала вверх по лестнице.

– Соня! Уф… Ну что за глупости? Нашла кого слушать! Идем! Ой… снова тебя обувать… Уф-ф-ф…

– Но она же права, – тихо сказала Соня. – Я урод.

– Чтобы я не слышала такого! Поняла? Много эта дура понимает! – неожиданно выпалила мама.

Соня уставилась на нее. «Дура»? И это говорит ее мама, которая в жизни при ней не выражалась в адрес другого человека хуже, чем «у нас разные точки зрения»?

– Тоже мне специалистка по отношениям нашлась, – негодовала мама. – Дура и есть. Она мне еще про Олега начала на днях втирать… Слушай… – Мама взяла Соню за плечи. – Я сейчас тебе скажу очень важную вещь. Ты не стала хуже после того, что случилось, ясно? Даже не смей об этом думать. Ты моя умная, красивая девочка, и все у тебя будет хорошо. Ясно?

– Мам…

– Тебе ясно?

Соня давно не видела маму в таком состоянии. Как будто ей… как будто ей действительно не все равно.

Внутри у Сони шевельнулось что-то теплое. Вот бы прижаться к маме, близко-близко, как в детстве. Когда Соня была младше, она любила забираться к маме на руки. Ей нравилось это чувство – что в этот момент она только мамина, а мама – только ее. Но мама ворчала, что Соня уже не маленькая и ей нелегко держать такую тяжесть. Под эти ворчания обниматься было уже не так приятно, но Соня до последнего цеплялась за эту возможность, чуть ли не до двенадцати лет.

– Тебе ясно? – снова повторила мама.

Соне было ясно. Что она теперь второй сорт. А может, и третий. Или вообще несортовая Соня. Она теперь как те перекошенные побирушки, что ковыляют между машинами на светофоре и клянчат у водителей деньги. Теперь, куда бы она ни пошла, все будут чувствовать себя неловко, замолкать в ее присутствии и шептаться за спиной. А то и не за спиной.

Мама по-прежнему испытующе смотрела Соне в глаза, и та кивнула.

– Так, теперь я схожу в магазин, а ты пока поставь чайник, – сказала мама.

Она быстро поцеловала Соню в лоб и вышла. Как только дверь за ней закрылась, Соня пошла к себе в комнату и легла лицом в подушку. Встала она, лишь когда услышала, как в замке снова заворочался ключ.

* * *

Соня стояла у окна и смотрела, как на дороге, ведущей к дому, пытаются разъехаться две машины. Ну то есть как пытаются… Они не двигались с места, а водители до одури сигналили друг другу. За каждым из них уже выстроился хвост из нескольких автомобилей. Некоторые подсигналивали, поддерживая «своего» водителя.

Чья-то фигурка – кажется, женская – скользнула между стоящими машинами как раз в тот момент, когда один из автомобилей начал сдавать назад. Женщина прянула в сторону, отряхнула пальто и подскочила к водительской двери. Даже через закрытое окно Соне были слышны визгливые крики. Голос Эльвиры Степановны ни с чьим не спутаешь. И почему-то совсем не жалко. Хоть бы пальто не отстиралось!

В домофон позвонили. Наверно, Гудвин заказал пиццу. Они с мамой обычно устраивали по пятницам киносеансы, а пицца была неизменным дополнением к фильму. Соне брали отдельную, с морепродуктами. Больше такую никто не ел.

В дверь Сониной комнаты кто-то постучал.

– Я пока не хочу, – отозвалась она.

Дверь приоткрылась, и в комнату хлынул яркий свет из коридора.

– Привет…

Соня резко обернулась. На пороге стоял Илья. Отросшие рыжие волосы падали ему на лоб. Он выглядел немного растерянно. До сих пор он бывал у Сони дома всего несколько раз, причем дальше прихожей не проходил.

Илья прикрыл за собой дверь, и комната снова погрузилась в полумрак.

– Ты откуда тут? – ошарашенно спросила Соня.

Она поспешно повернулась так, чтобы ее покалеченная рука скрывалась за шторой. Видна была только здоровая половинка Сони.

– Пришел, – коротко сказал он. – Ты же мне не отвечаешь. – Он сделал шаг вперед. Осторожно, как шахматный король. – Можно?

Соня неопределенно мотнула головой. Успел ли он разглядеть?.. А что, если успел? В комнате было довольно темно, только тусклым оранжевым светом горела настольная лампа.

– Сонь… – Илья сделал еще шаг, почти незаметно. Вроде просто качнулся вперед, но оказался уже на следующей клетке. – Я сяду?

Он указал на кресло. Там валялись пара Сониных платьев и спортивный топ. Аккуратно пододвинув одежду, Илья сел.

– Когда в школу вернешься? – спокойно спросил он. Так просто. Будто Соня пропускает уроки из-за соплей и больного горла.

К истерике автомобильных клаксонов на улице добавился собачий лай. Послышалась отборная ругань. Соня невольно покосилась на окно. Может, сделать вид, что в комнате так шумно, что она не расслышала?

– Я-а-асно… – протянул Илья, не дождавшись Сониного ответа. – Я понял, почему ты не отвечала на звонки. Ты разучилась говорить.

– Нет.

– Ух ты, и впрямь не разучилась! – широко улыбнулся он и тут же снова посерьезнел. – Ты как вообще?

– Нормально. – Соня нервно одернула занавеску. В детстве она читала сказки английского писателя Дональда Биссета, и был там один персонаж – мистер Крококот: наполовину кот, наполовину крокодил. Чтобы наказать вредного пса, он спрятался, выставив на лунный свет сначала кошачью половинку, а когда пес осмелел – крокодилью. Сейчас Соня чувствовала себя Крококошкой.

– Про тебя все спрашивают.

– А ты всем рассказываешь? – не выдержала Соня.

– Да что с тобой? – удивился Илья. Он выпятил нижнюю губу и стал похож на обиженного малыша.

– Что со мной? Что со мной?! – взорвалась Соня. – Ну давай, говори, что это всего лишь рука!

В дверях как по волшебству появилась мама с надкусанным бутербродом в руке. Слишком быстро появилась. Явно подслушивала.

– У вас все хорошо? – с милой улыбкой поинтересовалась она. – Я тут с кухни шла… – Она демонстративно помахала бутербродом.

– Да, да, все в порядке, – бодро отозвался Илья, широко улыбаясь.

Соня возвела глаза к потолку. Вот только мамы тут не хватало.

Мама сделала Соне «большие глаза» и закрыла дверь. Улыбка Ильи тут же погасла.

– А ты сам не видишь, что со мной? – зашипела Соня. – Коленку поцарапала! Уже зажило!

Илья стушевался.

– Вижу, – наконец ответил он. – Сонь, мне правда очень-очень жаль…

– Мне тоже жаль… Жаль, что ты тогда…

– Ну же?

Соня покачала головой, показывая, что не будет заканчивать фразу. Илья встал с кресла, подошел к окну и остановился напротив Сони. Он стоял теперь совсем близко и мог при желании откинуть штору. Но не стал.

– Мне жаль, что меня не было рядом. Тогда бы ничего не случилось. Я каждый чертов день об этом думаю. Ты это хотела услышать? Ну?

Соня молча сопела.

– Мне так фигово! Как подумаю, что все из-за меня… Я… ты знаешь, я же тогда купил себе жесткий диск. Так я его выкинул, Сонь. Серьезно! Не смог им пользоваться.

– Он же столько денег стоит… – Соня растерялась от неожиданности.

– Ничего, еще накоплю. – Илья махнул рукой, словно речь шла о какой-нибудь мелочи. – Ну я не совсем выкинул, – признался он смущенно. – В подъезде оставил на почтовых ящиках. Кто-то забрал.

– Ясно…

Они помолчали. Соня бросила взгляд в окно. Пробка во дворе каким-то магическим образом рассосалась. Может, половину автомобилистов забрали инопланетяне, чтобы провести опыты и выяснить, что с ними не так, если они сидят в железных коробках и бесконечно жмут на кнопку, издающую противные звуки.

– Сонь, ты меня прости. – Илья посмотрел на Соню. Ей показалось, что глаза у него стали красными, но слез видно не было. – Мне как Полина рассказала, что тебя выписали, я сразу сюда. Я и в больницу приезжал, но там только родственников пускали. Так я у брата двоюродного халат одолжил, почти до твоей палаты дошел, но меня медсестра засекла и развернула. Прямо у дверей! Обидно, ну! Сам виноват, пуховик в пакете пер… Надо было заныкать где-нибудь под стулом…

Соня не отводила от него глаз. Оказывается, Илья пытался с ней повидаться, устроил целый спектакль с переодеванием. А она не отвечала на его сообщения…

– Так ты вернешься к нам? Тебя все ждут. И это… – Он пошарил в кармане кофты и достал смятую тысячную купюру. – Вот. – Он протянул ее Соне.

– Это зачем? – Соня отшатнулась.

– Ну… – Илья смутился. – Я же помню, тебе деньги нужны были. Не помню только на что. Я ведь потом устроился в тот магазин. Ну, куда мы вместе хотели. Да возьми, наконец! – Он настойчиво протянул ей зеленую бумажку.

– Не надо, – тихо сказала Соня.

– Ну чего ты? Я ж не последние отдаю. И у тебя день рождения скоро.

День рождения! Она совсем забыла про него.

– Ты мне уже сделал подарок, – напомнила Соня.

– Когда? – Илья нахмурился.

– Перчатки. – Сонин голос почти не дрогнул. Почти.

Илья положил купюру на подоконник.

– Все-таки возьми, хорошо?

Он наклонился и неожиданно мягко обнял Соню. Она вздрогнула, а потом уткнулась носом ему в плечо. Так она когда-то утыкалась в маму. Соня закрыла глаза.

– Я скучал, – тихо проговорил Илья.

– Я тоже, – прошептала Соня. – Ой…

Она совсем забыла про штору!

Соня спрятала руку за спину. Илья мягко коснулся ее плеча.

– Можно взглянуть? – спросил он.

Соня отрицательно мотнула головой. И на всякий случай сказала вслух:

– Нет.

– Сонь, я не боюсь, правда.

– Не надо, Илюш…

Он еще некоторое время смотрел на нее, а потом вдруг сказал:

– Ты очень красивая. – И не успела Соня что-то ответить, добавил: – Мне пора идти. Увидимся. – И, развернувшись, вышел за дверь.

Сонино сердце бумкало, как сломанные часы с маятником. Она взглянула на свою покалеченную руку. «Он сказал, что я красивая! Просто красивая! Без „все равно“».

* * *

Соня медленно шла по улице, вдыхая морозный воздух. Правый рукав она затолкала в карман, и это сработало. Так она выглядела как нормальный человек. Никто не пялился, никто не тыкал пальцем. Никто ни о чем не подозревал, хотя народа на улицах было предостаточно.

Только-только закончились метели, завывавшие с начала недели, а тут еще так удачно вечер пятницы… Надо ловить такое время для прогулки – минус три, ветра нет, даже дорожки почистили.

То там, то сям перемигивались новогодние украшения. Даже светящийся олень, которого в прошлом году раз пять ломали любители покататься верхом, был на месте – на пятачке между кафе и супермаркетом. Хотя, возможно, это уже его преемник. С тем, предыдущим, у Сони было несколько фотографий. На спину к нему она, конечно, не залезала, просто делала вид, что кормит с ладони, а тот милостиво наклонял к ней свои сияющие рога.

– Хорошо на улице, да? – прервала затянувшееся молчание Полина. Она шагала рядом с Соней. В отличие от подруги Полина утеплилась качественно: шарф в два оборота, пушистая малиновая шапка, варежки…

– Ага, – согласилась Соня.

Честно говоря, если бы не Полина, она бы так и не вылезла из дома. С момента выписки прошел уже месяц, за это время мама раз двадцать предпринимала попытки вытащить Соню погулять. Уже грозилась поводок с ошейником купить. Безрезультатно.

Уроки Соня делала дома на компьютере. Набирала текст одной рукой. Выходило неплохо, хотя и слишком медленно. Только одновременно нажимать ctrl, alt, delete не получалось. Когда ноут завис, Соне пришлось нажимать на delete зажатым в зубах карандашом, который в самый неподходящий момент соскользнул и больно ударил по десне.

Учителям было, похоже, все равно, как и чем она занимается. Даже удивительно. В конце восьмого класса Тополь-М устроила ей разнос: заявила, что Соня катится по наклонной, когда она получила одну тройку за самостоятельную по геометрии. Геометрии! Нашла к чему придраться. Может, случайно выпавший листок с карикатурой на полу заметила и вычислила, кто автор?

А сейчас Соня два дня подряд не присылала ни одного задания, и только вечером второго дня классная Регина Павловна – она же Репа – прорезалась в мессенджере и любезно поинтересовалась, все ли в порядке. Соня ответила, что плохо себя чувствует, на что учительница ответила коротким «ОК». И все. Соня даже на минуту решила, что она лежит в коме и ей это снится. Разве может классная отвечать так в реальности? Еще одним аргументом за эту версию было то, что ей разрешили сидеть дома. Так просто – взяли и разрешили.