Несимметричная

– Пакет… мой… – пробормотала она.

Молодой человек, очень похожий на Илью, быстро наклонился и вытащил из-под трамвая Сонин пакет и еще что-то странное… похожее на ободранную перчатку.

– Вызовите уже скорую! – крикнул кто-то.

– Господи Иисусе…

– Уже!

– Девочка, девочка, скажи номер своих родителей!

– Соня! Сонька!

– Вы знакомы? Надо срочно позвонить ее родителям!

Перед Соней снова появилось лицо молодого человека, который был один в один Илья. Он держал в руках пакет, ту странную перчатку и смотрел на Соню с каким-то искаженным лицом. Как на зомби. Неужели она так плохо выглядит?

Смотреть на это лицо было не по себе, и Соня опустила глаза на странную перчатку. И внезапно поняла…

– Держите ее, держите! Давайте в трамвай! Эй! Нужен жгут! Скорее же! Эй, девочка, очнись! Очнись, девочка!

* * *

– Я была в кино, понимаете? Смотрела этот чертов фильм. Совсем рядом была, зал в том торговом центре, у которого все произошло. Я смотрела фильм, смеялась, а совсем рядом моя дочка… Я недавно актера из этого фильма в рекламе увидела, не представляете, как меня затрясло…

– Ну что вы… Вы не виноваты…

Соня открыла глаза. С потолка ей заговорщицки подмигнула люминесцентная лампа.

– Виновата! Я должна была уберечь ее!

Зажурчала вода. Кто-то наполнял кружку.

– Но вы же не Господь Бог!

– Но я ее мать… Сонечка! Соня, ты проснулась!

Соня закрыла глаза, но было поздно.

Снова мама рассказывает эту историю… Надоело. И в главной роли опять мама. И картинка такая… киношная… Неожиданный звонок, неприятное известие, героиня мчит в больницу и кидается к докторам с криком: «Ну как она?!» И напряженная музыка с потолка: взвизги скрипки, мычание контрабаса…

Ну конечно, в палате же новенькие.

Мама присела на корточки рядом с изголовьем кровати и дотронулась до Сониного плеча.

– Соня?

Соня изо всех сил изображала спящую. Даже Спящая красавица не сыграла бы эту роль так достоверно. Она или почесала бы нос, или дернула бы ногой…

– Сонечка! Дочка! – Мама всхлипнула и вдруг разрыдалась. Как маленькая. Как в тот первый день, когда Соня только-только очнулась от наркоза.

Да что с ней такое? Мало внимания?

Вчера, казалось бы, почти отошла. Решала по телефону рабочие вопросы. Один раз даже засмеялась – Соня точно слышала. А сегодня все сначала?

Соня нехотя открыла глаза. Вообще в их отделении мамы лежали только с малышами, но Сонина мама подняла какие-то связи и теперь сидела у Сони все дни до вечера. Только на ночь уходила.

Мама вытерла слезы рукавом кофты. Глаза у нее были опухшие, как будто она два часа подряд резала лук, а в перерывах накладывала на веки чесночные маски. Ни стрелок, ни помады, ни тональника. Интересно, Гудвин наблюдал ее в таком виде? Если да, он уже, наверно, сел в свой воздушный шар и улетел подальше.

Но маме сейчас было явно не до Гудвина. Она взяла Соню за руку.

– Как ты, милая?

– Нормально, – пробормотала Соня, лишь бы мама отстала.

Рядом с соседней койкой на табурете сидела полная белобрысая женщина в синем халате – тетя Оля. Мама Вадика. Его только вчера перевели сюда из районной больницы. Вадику четыре. Он свалился с горки в детском саду и сломал себе ногу в трех местах. В общем, Вадик – редкий везунчик.

Теперь его нога напоминает конструктор: из нее то там, то сям торчат железяки. Но Вадик не унывает и прыгает на здоровой ноге, как воробушек. Он за полдня успел очаровать всех медсестер на этаже, и они уже вздыхают, как будут скучать, когда его выпишут.

А в соседней палате лежит Мариам. Маша. Ей разодрал руку алабай. Было все так: Маша вышла погулять со своей собакой – Бантиком, а Бантик нашел дыру в заборе и решил зайти в гости к соседям. Маша бросилась за ним, перелезла через забор, а там этот алабай. Подумал, наверно, что Маша – вор. Хотя Маша на вора не слишком похожа, но алабай – это всего лишь шестидесятикилограммовая псина, а не специалист по физиогномике. Хорошо, хозяин пса был дома и сразу выскочил на крики.

Кстати, на Бантике в итоге – ни царапины. Он еще успел этого алабая за заднюю лапу тяпнуть, пока хозяин его от Маши оттаскивал. Слабоумие и отвага в пропорции три к одному.

Теперь на левой ладони у Маши пятнадцать швов и два пальца не гнутся. Это Соне мама рассказала. Она тут уже со всеми перезнакомилась.

Мама почему-то считает, что Соне интересны эти истории. А она не хочет, не хочет знать, кто и как покалечился. Соня сама себе стыдится в этом признаться, но она страшно завидует Маше. Потому что у той осталась рука. Кого волнуют пятнадцать швов, когда у тебя есть пальцы? У Сони теперь на правой руке пальцев нет. Не рука, а огрызок. Вернее, культя.

Культя. Нелепое слово. Будто из книжки про Первую мировую войну. Разве может быть культя у пятнадцатилетней школьницы?

Врач заявил, что Соне повезло. Потому что культя у нее длинная, и на нее потом проще будет крепить гильзу протеза. Гильзу. При чем тут гильза? Она же не собирается себе ручной пулемет приделывать, как у суперзлодеев в комиксах… Так и сказал: «Вам, дорогая моя, повезло». И даже улыбнулся. Как будто комплимент выдал. Вроде: «ах, какой у вас замечательный цвет волос» или «что за талия, просто чудо».

Было это на вторую неделю заключения в стационаре. Соня врача сразу возненавидела. За одну секунду. Как будто она бутылка с колой и в нее бросили конфету «Ментос». Бах! Взрыв, брызги!

А врач улыбался, рассматривал Сонину руку и все бормотал: «Отлично, хорошо заживает». Но потом резко перестал улыбаться и, наоборот, нахмурился. Неужели увидел ядерные грибки в Сониных глазах?

Врач сердито посмотрел на Сонину маму:

– Можно вас на минутку?

Мама поспешно выбежала за ним в коридор, и тут же раздались крики. Соня никогда бы не подумала, что этот улыбчивый врач может так кричать.

– Вы с ума сошли?! Еще бы циркулярную пилу или опасную бритву притащили! – надсаживался он. – Вы вообще головой своей думаете?

Мама вернулась в палату бледная, как снег, забрала с тумбочки маникюрные ножницы, которые приносила, чтобы подстригать Соне ногти, и положила в сумочку. Соня сделала вид, что ничего не заметила.

Нет, думала она, конечно, обо всяком. Но чтобы всерьез…

Когда Соню выписали из реанимации и отдали ей телефон, там было больше ста пропущенных. Каждый второй – от Полины. Соня некоторое время вертела телефон в руке, не зная, что делать. Удалиться из всех соцсетей? Запилить фото с культей на аватарку?

Соня открыла чат с Полиной. Сразу отмотала вверх от всех этих восклицательных знаков и минут сорок читала сообщения из той жизни, когда она еще была нормальной. Рассматривала фото.

«Пойдешь со мной грабить инкассаторскую машину?»

«Куда же ты без меня! Только, чур, не сегодня вечером – у нас гости».

«Я живая», – написала Соня. Для начала сойдет.

Телефон сразу проснулся и стал трезвонить, но Соня упорно сбрасывала звонок за звонком. Словно стряхивала градусник. Наконец телефон затих, и тут же пришло сообщение.

«Возьми трубку!»

«Не хочу говорить», – честно написала Соня.

«Ты как? Ты в порядке?»

В порядке?! Соня на мгновение задумалась: может, Полина не знает? Хотя нет, невозможно. Все уже давным-давно в курсе.

«Ты ведь знаешь?» – спросила она.

Полина печатала сообщение почти десять минут.

«Угу. Трындец, конечно. Но главное, что ты живая, Сонь. Наверняка лет через пять уже придумают, как обратно людям руки выращивать. Эксперименты вовсю ведутся, я читала.

Сонь, ты там в депрессию не впадай, хорошо? Я бы тебе все лично сказала, но ты трубку не берешь. Слушай, только не бей меня, ладно? Но это всего лишь рука. Я как представлю, что ты под тем трамваем умереть могла, сразу рыдаю.

Возвращайся к нам скорее! И даже не смей волноваться, кто что скажет. Мы тебя любим».

«Сонь, ты тут?»

«Чего не отвечаешь?»

«Сонь, ну прости, если я что-то не то ляпнула. Я тебя очень люблю».

«Сонька!»

Соня выключила на телефоне звук и аккуратно положила его на тумбочку. Экраном вниз, чтобы не видеть, как приходят уведомления.

Значит, «всего лишь рука». У Сони задрожала нижняя губа. Это было почему-то даже хуже, чем мамины слезы. И это только начало.

Сейчас ее примутся убеждать, что рука – не такая уж важная штука. Что Соня еще будет счастливой. Приведут в пример Ника Вуйчича или кого-нибудь из паралимпийцев… Как назло, Соня не смогла вспомнить ни одной фамилии.

Да никогда она уже не будет счастливой! У нее была рука! Красивая такая, с пальцами! А теперь эта дурацкая, бесполезная культяпка!

Она, конечно, не знаменитый пианист, но могла бы стать хоть каким-то пианистом. Научиться играть на гитаре. Стрелять из лука. А волейбол? Как же волейбол?!

Соня изо всех сил прикусила большой палец на левой руке, чтобы не расплакаться. Но слезы полились сами. Хорошо, что мамы рядом не было – она как раз вышла позвонить.

Когда мама вернулась, они вместе пошли чистить зубы. Пока Соня угрюмо разглядывала свое отражение в маленьком замызганном зеркальце, мама выдавила пасту на щетку и вручила Соне. Потом протерла ей лицо полотенцем. Это Соня могла сделать и сама, но для мамы она теперь была совершенно беспомощным существом. Мама ее причесывала, умывала, помогала переодеться. Порывалась даже в туалет с ней ходить, но все же сдержалась. А Соня особо и не спорила. Ей хотелось одного – умереть.

Она провела в больнице неделю, когда приехал папа. Соня подумала, что это мама заставила его прийти, но нет. В кои-то веки проявил инициативу. Папа был в бахилах – почему-то розовых – и одноразовом халате. На голове – белая медицинская шапочка. Он очень долго шел к Сониной кровати, словно пол палаты был заминирован.

– Привет, – сказал папа.

Морщинки у него на лбу скукожились «елочкой». Выглядело это так, будто ему очень больно. Может, шапочка давит? Резинка тугая или еще что…

Папа покосился на Вадика, который валялся на кровати с планшетом и смотрел мультик.

– Может, выйдем?

Соня мотнула головой. Она старалась без надобности не соваться в коридор, где все сразу утыкались взглядами в ее перебинтованную руку. И шепотом, думая, что она не слышит, обсуждали за спиной. Это ждет ее там – во внешнем мире, но торопиться туда Соня не собиралась.

Папа еще раз зыркнул на Вадика, пробормотал: «Ну ладно» – и присел на Сонину кровать.

– Ты как тут? – «Елочки» на лбу скорбно дернулись.

– Нормально, – соврала Соня.

– Что врачи говорят?

– Что мне повезло. – Соня не удержалась и фыркнула. Но папа почему-то не улыбнулся, а понимающе закивал.

– Ну да, ну да… Я только не понял, почему тебе руку обратно не попытались пришить.

Соня почувствовала, что начинает злиться. Папа вообще понимает, что задает ей вопрос, из-за которого она не спит уже не первую ночь?

Она нашла в интернете историю о литовской девочке со странным именем Раса, которой отец случайно косилкой отрезал ноги. Качественно так отрезал: ноги – отдельно, девочка – отдельно. Как ее спасали! Соне такое и не снилось!

Ноги обложили замороженной селедкой, чтобы они не попортились дорогой, и отправили Расу из Литвы в Москву. И двенадцать часов спустя пришили их. Как Айболит тому зайчику из сказки.

И сейчас эта Раса ходит и даже бегает. Работает, замуж вышла. Соня видела фото – обычная улыбающаяся женщина. А случилось это – на минуточку! – почти сорок лет назад в каком-то богом забытом колхозе.

А ей, Соне, не смогли помочь! В городе-миллионнике, в пятнадцати минутах пешком от больницы! Да и до Москвы сколько там лететь – часа два? Два с половиной?

Между прочим, сейчас уже должны уметь новые руки на биопринтерах печатать. Хоть с десятью пальцами, хоть фиолетовые в крапинку. Видимо, проблема в том, что ни у кого из пассажиров трамвая не оказалось с собой замороженной селедки. Или хотя бы минтая.

– Сказали, что невозможно было, – наконец ответила Соня. – Что рука упала в грязь, и еще трамвай по ней… – Она запнулась. – В общем, без вариантов.

– Сказали они… – пробурчал папа. – Если бы ты дочка президента была, наверно, уж вычистили бы и пришили.

«Но я всего лишь твоя дочка», – подумала Соня.

– Я чего сказать-то хотел, – спохватился папа. – Если нужна будет помощь при оформлении, ты говори. У меня там школьная приятельница работает, постараются тебя без очереди. Я с ней уже созванивался…

– При оформлении?

– Инвалидности.

Повисла тишина. Соня сосредоточенно рассматривала стену за папиной спиной.

– Я теперь буду… инвалид?

Противное слово будто оттолкнулось от свежепокрашенных стен и заметалось по палате, ища выход. Как муха, которая бьется о натяжной потолок. «Ин-ва-лид», «ин-ва-лид».

– Это только бумаги, – занервничал папа. – Чтобы тебе льготы получать. Там еще выплаты какие-то, я пока не уточнял сколько. И протез должны дать.

– Протез?

– Да я толком сам не знаю. Как выйдешь отсюда, запишем тебя к моей знакомой, она все расскажет.

– А… – сказала Соня.

«Ин-ва-лид». Мерзкая жужжащая муха.

– Слушай… – Папа заелозил по краю кровати. – Я бы с удовольствием помог деньгами, но сейчас с ними полный швах. У меня в этом месяце простой три недели был и… Я, в общем, плюнул и к своему товарищу ушел, но зарплата теперь аж в следующем месяце… А на мне еще два кредита висят…

Соня молча слушала.

Папа шумно выдохнул, а потом зашарил по карманам. Достал две мятых тысячных купюры. Одну аккуратно сложил и сунул обратно в карман, вторую протянул Соне. По папиным меркам это было очень щедро.

– Вот, возьми пока. У вас тут буфет есть? Может, шоколадку захочется или еще чего там… – Он зачем-то похлопал себя по карману, как будто проверяя, не выпадет ли вторая тысяча. – И пиши, если что. Я постараюсь придумать что-нибудь…

– Пап…

Папа вытащил телефон и посмотрел на экран. То ли ждал звонка, то ли проверял, не засиделся ли.

– Бабушка тебе привет передавала, – сказал он, с трудом оторвав глаза от экрана. И снова уставился куда-то в район Сониных ключиц.

– Папа, – повторила Соня требовательно, и он наконец посмотрел ей в лицо.

В семье как-то негласно считалось, что от мамы Соне достался только нос, а в остальном она вылитый папа. Соня особо с этим не спорила, тем более папа считался красавцем, это даже мама признавала. А что тут спорить – цвет волос одинаковый, глаза тоже – серые, «мраморные», как говорила бабушка. Брови, уши, губы…

Но сейчас ей подумалось, что она совсем на него не похожа. Ну вот ни капельки. Папа не изменился, он был такой же, как обычно, но какой-то некрасивый, старый. Даже Гудвин – о ужас! – показался ей симпатичнее. Соня хотела что-то сказать, но никак не могла поймать мысль за хвост.

– Спасибо, что зашел, – проговорила она.

Папа словно ждал этих слов.

– Мне вообще-то пора. – Он поднялся. – Работа, понимаешь…

Соня понимала. Папа одернул халат. Потом вдруг наклонился к Соне и крепко ее обнял. Таких проявлений чувств с его стороны не случалось уже лет десять, так что Соня оторопела. Папа, впрочем, тоже явно ощущал неловкость. Он похлопал Соню по спине, как старого друга, и заметно вздрогнул, когда случайно задел ее правую руку. Половину руки.

– Не больно? – торопливо спросил он.

Соня покачала головой.

– Это хорошо. Все заживет. Будешь как новенькая. Ты не раскисай тут, Суперсоник. Ага?

– Ага, – эхом отозвалась она. Суперсоник. Так он ее звал когда-то давно. Слишком давно.

Папа еще немного потоптался возле Сониной кровати и вышел.

Раскиснешь тут… Разве кисель может раскиснуть еще больше?

Ночью Соня проснулась оттого, что кто-то тихо плакал. Сначала ей показалось, что это Вадик, но потом она поняла, что это его мама – тетя Оля. Вечером врач ей сказал, что Вадик, скорее всего, останется хромым, и они с Сониной мамой долго шепотом обсуждали эту новость в коридоре.

В другое время Соня пожалела бы тетю Олю, но сейчас она была зла. Здесь, в больнице, если она просыпалась ночью, то потом долго – часа по два – не могла уснуть. В голову сразу, как уховертки, шустро залезали переживания.

Они словно только и ждали на подушке, потирая свои тонкие лапки. Стоило Соне проснуться, эти мелкие тварюшки спешили к ней. «Ты никогда не сможешь водить автомобиль», – шуршало у нее в одном ухе. «В твоей жизни больше не будет волейбола», – пищало в другом. «Да ты даже пару слов на бумаге теперь написать не сможешь!»

Взъерошивая Сонины волосы, с грацией крупной анаконды ползала мысль о том, что ее теперь никто не полюбит.

«Ни-ко-гда, ни-ко-гда, ни-ко-гда», – шелестели многочисленные лапки. Соня переворачивалась на другой бок, и мысли-уховертки, пища, сваливались с кровати, но тут же из-под матраса вылезали новые. Еще и рука принималась зудеть.

– Нашла где плакать, – пробормотала Соня.

У мамы Вадика, похоже, был хороший слух, потому что плач сразу стих. Но Соне было не до угрызений совести. В тишине на нее, перебирая лапками, набросились переживания.

* * *

В жизни Сони был только один день выписки: когда ее вместе с мамой выписывали из роддома. Никаких воспоминаний с того дня у Сони, разумеется, не осталось. Если не считать видеозапись, на которой она вопит как резаная, пока медсестра натягивает на нее один предмет одежды за другим.

В последний раз это видео пересматривали лет семь назад, перед тем, как родился Сонин троюродный брат Матюша. Матюша тоже орал, но тетя Таня решила, что одного раздирающего перепонки видео на семью достаточно, поэтому ограничилась фотографиями.

Сейчас Соню выписывали из больницы во второй раз. И снова она одевалась не сама. Мама помогла Соне натянуть куртку и теперь с сосредоточенным видом боролась с застежкой.

Соне очень хотелось орать. От души – как пятнадцать лет назад в роддоме. Но было нельзя.

– Так, остались шнурки, – вздохнула мама и присела на корточки перед дочкой. Проходившая мимо пожилая санитарка неодобрительно покосилась на Соню.

– Совсем уже… – донеслось до ее ушей.

Соня поежилась и поглубже спрятала покалеченную руку в карман.

– Ну вот и все. – Немного запыхавшаяся мама поднялась на ноги. – Фух, жарко. Ничего, купим ботинки на молнии или на липучках. Пойдем. Давай мне пакет.

– Я сама. – Соня крепче сжала пальцы на левой руке.

Мама чуть помедлила, потом мотнула головой.

– Идем. Олег ждет.

– Ну вот только его мне не… – скривилась Соня.

– Хорошо, поедем на автобусе, – как-то слишком легко согласилась мама и поправила ремешок сумки, сползавший с плеча.

Такого поворота Соня не ожидала.

– Ладно, – пробурчала она. – Он ведь уже приехал… Мама придержала перед Соней дверь, и они вышли на улицу.

Было начало ноября. Пару дней назад выпал снег, и теперь местами посреди грязи виднелись белые пятна. Как будто у земли витилиго.

Гудвин, он же Олег, стоял возле своего зеленого «ниссана». В руках он держал букет в красной оберточной бумаге. Кажется, розы. Из-за упаковки было не разглядеть. Он совсем, что ли? Еще бы большого плюшевого медведя притащил!

Когда Соня подошла, Гудвин протянул ей букет, но Соня демонстративно взмахнула пакетом, показывая, что рука у нее занята. К удовлетворению Сони, Гудвин смутился, сунул цветы – это были все-таки розы – маме и потопал за руль.

Мама обернулась к Соне с переднего сиденья.

– Сонь, тебя пристегнуть?

– Ты серьезно? Может, меня еще и в пленку с пупырышками замотать?! – мгновенно взорвалась Соня.

– Вообще-то по правилам… – начал Гудвин, но мама поспешно тронула его за руку, и он умолк.

– Ладно, поехали уже, – пробормотала она.

Гудвин не стал спорить. Машина начала медленно выезжать с парковки.

– Может, вечером в кино? – вдруг предложил Гудвин, мельком взглянув на Соню в зеркало заднего вида. Мама тут же залилась краской, но он не заметил. – Там что-то по «Гарри Поттеру» сейчас идет. Монстры какие-то или твари… Тебе вроде нравилось…

– Ну какое кино, Олег! – возмутилась мама.

– Так вечером же… Там зал с диванчиками, никаких соседей с попкорном. Можете вдвоем с мамой сходить… – продолжал он.

– Не сегодня, – отрезала мама таким ледяным тоном, что стекла «ниссана» только чудом не покрылись морозными узорами. Ну да, ну да, у нее же теперь боязнь кинотеатров.

– Ну не сегодня, значит, не сегодня… – миролюбиво отозвался Гудвин. – Та-а-ак, пропустим бабулю… Ну, быстрее, родная, быстрее! Представь, что в магазине через дорогу скидки на молоко.

По зебре со скоростью ахатины шествовала старушка с палочкой. Зеленый для пешеходов уже начал мигать, но она успела преодолеть только половину пути. Сзади кто-то нетерпеливо просигналил.

– Подождешь, – отозвался Гудвин, мельком взглянув в боковое зеркало. – Сонь, если что-то надо, ты говори, не стесняйся… – сказал он.

Эх, Гудвин, Гудвин… Подари мне новую руку…

* * *

Дома Соня первым делом закрылась у себя в комнате. После больничной палаты ей хотелось наконец побыть по-настоящему одной.

Одиночество продлилось две минуты. На третьей в дверь заскреблась мама.

– Сонь, все в порядке?

– Ага, – ответила Соня. – Хочу отдохнуть.

– А-а-а… Ну ладно, – протянула мама.

Соня сосчитала про себя до пяти. Дверь приоткрылась, и Соня увидела грустное мамино лицо. Вылитый бассет-хаунд. У этих собак все время такой вид, как будто они только что дочитали «Муму», а перед этим дважды посмотрели «Хатико».

Соня показательно потянулась и зевнула, всем видом демонстрируя, что компания ей сейчас совершенно ни к чему.

– Ну отдыхай, отдыхай, – сдалась мама.

Соня снова осталась одна. Она огляделась. По письменному столу лениво полз луч редкого ноябрьского солнца. В книжках обычно пишут что-то вроде: «В ее комнате все осталось на тех же местах, как и в тот День, когда Произошло Страшное», но то книжки.

Сонина комната, наоборот, была отдраена до блеска. Кажется, даже лохматый серый коврик возле кровати отдавали в химчистку. Или свет так лег, что он казался светлее. Книги в шкафу расставлены по цветам, на зеркале – ни единого отпечатка, даже косметика не разбросана по подоконнику, как обычно, а сложена в небольшую плетеную коробку. Мама в своем репертуаре. Запри ее в авгиевых конюшнях на пару недель – на выходе получишь стерильные помещения, в которые с чистой совестью можно переводить кардиохирургическое отделение.

Соня плюхнулась на кровать – покрывало еще пахло кондиционером! – и достала из кармана телефон. Как и следовало ожидать, снова пропущенные от Ильи – четыре штуки. За три недели он звонил, наверно, раз двести. И столько же раз писал. А Соня не отвечала. Она и сама не совсем понимала почему, но стоило ей подумать об Илье, она вспоминала тот, последний раз. Как он стоит рядом с замызганным боком трамвая и держит в руке…

Соня не очень охотно себе в этом признавалась, но она жутко на него злилась. За то, что ему ни с того ни с сего понадобилась какая-то компьютерная приблуда. Они ведь могли пойти в книжный вместе, и все было бы хорошо. Спокойно перешли бы рельсы, трамвай прогрохотал бы за их спинами. Или Илья мог бы поймать ее за руку. Легко, как в каком-нибудь мюзикле. Он мог бы ее спасти. А вместо мюзикла получился хоррор…

И если уж восстанавливать весь ход событий, именно из-за Ильи Соня очутилась в тот день возле торгового центра. А если копать еще глубже, то из-за маникюрщицы. Вот жили бы они в Америке – тогда Соня наверняка смогла бы отсудить у нее пару миллионов долларов. У них там такие адвокаты! Они бы мигом доказали, что именно маникюрщица запустила всю эту роковую цепочку. Или нет, Райан Гослинг!

Соня почти с ненавистью посмотрела на свою левую руку, на которой до сих пор красовался маникюр поросячьего цвета. Ногти уже порядком отросли, и теперь это смотрелось совсем ужасно, хотя, казалось бы, куда ужаснее. По-хорошему, нужно сходить в салон и снять покрытие, но от одной этой мысли Соню начало трясти.

Она еще раз посмотрела на ногти, а потом вцепилась зубами в край покрытия на большом пальце. Лак сходил кусками. Ноготь стал похож на подарочную коробку, с которой ободрали часть оберточной бумаги.

Каких-то пять минут – и от ярко-розового лака не осталось и следа. Давно пора было это сделать. Ногти стали тонкие-тонкие, чуть толще кальки. Соня надавила на один пальцем, и он послушно согнулся, как лепесток ромашки. И пусть. Она сплюнула последний кусок лака.

В комнату снова постучали. Мама…

– Ну что?! – крикнула Соня.

Какой смысл стучаться в дверь, если тут же ее открываешь? Никакого понятия о личном пространстве в этом доме…

– Я хотела сказать, что мне нужно добежать до пункта выдачи, – быстро сказала мама. – Последний день, когда можно забрать посылку… Ты не против?

Она выжидательно смотрела на Соню.

– Иди, – махнула рукой та.

– Точно?

– Ну ты же успела спрятать все ножницы…