Свет, опаленный пламенем

Вехт не поднял глаз от раскаленного железа, но голос монаха звучал как приговор и благословение одновременно: в нем сквозила уверенность, что тот, кто не губит, а лечит раны — тот ликует перед судьбой.

«Если он действительно одарен, то пусть попробует излечить мой шрам!» — в сердцах выпалил Морен, не веря, что его вечному сопернику могло настолько повезти. Ведь предрасположенность к исцелению можно было получить только от бога — светоносного Аурельтаса!

Первое, что ощутил страж, было чужое тепло: не от огня, а от прикосновения, от взгляда, от руки, приложенной к шраму на шее, оставшемуся после учений. Голова наполнилась мыслями — «лекарь!», «целитель!» — и это прозвучало как удар по выправке, по гордости, по всему, что он считал своим.

Он не сразу понял, что это — зависть. Сначала это был проступивший укор: я — страж, я — порядок, я — заслуга железной воли и дисциплины. А тут какая‑то магия, внезапная и мягкая, дарящая не страх и уважение, а благодарность. Люди шли к Вехту не за приказом, а за спасением, и в этом было что‑то чужеродное для Морена. Его признания приходили через зубы: «целительство — не заслуга, это дар». Но где‑то внутри вспыхивало иное: «почему не я?»

Тело отвечало раньше разума. Он заметил, как рука сильнее сжимает эфес меча каждый раз, когда мимо проходят люди, тихо благодарящие Вехта. Как взгляд на кузницу, где ранее работал Вехт, становится тягостным. Как в ночи взгляд его блуждает к тому окну барака, где молодой лекарь учится читать руны. Мысли метались: логические оправдания — «магию нельзя заслужить» — боролись с болезненным чувством потери уникальности.

Но Морен мастерил оправдания так же умело, как и орудовал мечом. Он вспомнил первую награду, бой, где удержал фланг, холодные глаза противника. Он считал, что заслуги выстраиваются по цепочке — дисциплина, труд, почет. Вехт же получил место в мире иначе: через улыбки выздоравливающих, через облегченное дыхание матерей. Это было нелогично и потому беспощадно.

Встречи между ними натянулись, как струна. Вечерами они молча шатались по стенам, говорили о погоде и иногда о боевых сводках, но в словах Морена слышался тон, который Вехт улавливал и не мог ответить на него теплом. Боль от зависти превращалась в упрёк, затем в стыд; Морен чувствовал, как за спиной растёт долг перед другом за эту зависть — он понял, что обязан защищать новоиспеченного лекаря, даже если его сердце ревнует.

Поворот случился не на словах, а в деле. Во время нападения нежити один из бойцов упал с пробитой шеей. Кровь шипела по земле, и любой мог видеть, что без помощи он не выживет. Морен стоял на рубеже с мечом в руке и видел, как Вехт, не думая о собственной безопасности, бросился к раненому. Морен видел, как под ладонью пролегла тёплая линия надежды, как лицо раненого прояснилось. В этот момент холодный камень зависти стал теплее: не оттого, что Вехт герой, а оттого, что его дар спасал головы тех, кто стоял рядом с ним.

После боя Морен подошёл к Вехту. Тот отдернул взгляд, зная — сейчас придёт укор или молчание.

Командир отряда стражи протянул орден, висевший когда‑то на его груди:

«Его мне вручили за мою первую битву, когда я сумел отвлечь и увести противника, дав достаточно времени нашим войскам на перегруппировку». В голосе не было высокомерия; был новый тон — признание.

Так зависть, которая сначала выжигала Морена изнутри, стала шлифовать его. Он не перестал быть воином, но научился видеть ценность другого рода силы. И когда однажды Вехт противился и не хотел брать деньги, собранные для него бойцами, Морен улыбнулся и сказал просто:

«Пусть будут у тебя и деньги, и исцеление. Я горжусь, что ты с нами. Отучись на эти деньги в академии — это будет не лишним». В конце концов, зависть не уничтожила дружбу — она прошла через неё, как жар огня через сталь, меняя структуру, но делая прочнее.

В госпитале при храме душно пахло настоем трав и железом. Вехт с приятной грустью пересказывал эту историю, перевязывая мою руку. Комната огласилась быстрыми приказами и шепотом молитв. Пока меня обрабатывали, ко мне подошла пожилая женщина — настоятельница храма, сестра Агнетта. Она положила ладонь на мой лоб и прошептала:

«Тарис, мы слышали о том, что произошло в пустошах. Ты не один. Город боготворит тебя».

«Я ценю это, Агнетта. Я должен был вернуться. Я обещал».

«Помни, обещания — не только слова, но и выбор. Не отдавай свое сердце ради силы».

Её слова отложились в голове, как шрам: мягкие, но глубокие.

Ночь шла по часам; я видел лица тех, кто пришёл: раненые воины, матери, что искали сыновей, и дети, что прятались за коленями стариков. Каждый приносил свою тень, и в этой сводке тишины я понял — возвращение домой не было простым движением по дороге; это был мой долг.

На рассвете меня отпустили из палаты: в городе у меня были свои обязанности. Но прежде всего — дом. Я шёл через рынок; торговцы уже раскладывали свои товары, но когда меня узнали, тихо снимали головные уборы. Рыночная площадь наполнилась шёпотом, боготворящим меня.

Я переживал, подходя к дому: мои колени дрожали, как у ребёнка, который порвал новую куртку. Я не знал, как отреагирует жена на мою рану, но я верил, что даже будь я калекой — она не отречётся от меня.

Мейра была дома — окно её комнаты мягко светилось огнём лампады. Сердце разорвалось на части: острая боль в руке тянула к земле, но мысль о любимой давала силы.

У ворот стояла Мейра. Она выглядела слабее, чем в моих воспоминаниях, но её глаза всё так же смеялись. Я снял плащ, подойдя к ней, и в тот момент казалось, что весь город замер.

«Я ждала...» — видимо, она хотела добавить что-то ещё, но закусила губу. Я знал эту привычку: она так делала, когда боялась показаться слабой.

«Я ведь держу своё слово. Ты знаешь».

Мейра подошла ближе. Она провела кончиками пальцев по моей руке, осторожно, как будто боялась потревожить что‑то скрытое. Ее пальцы наткнулись на повязку. Глаза загорелись тревогой:

«Рана серьезная?»

«Такая же, как и мои обещания», — холодно ответил ей я.

«Значит, всё плохо…» — сказала она и взглянула на меня; её глаза наполнились блеском слез. Я улыбнулся, тяжело, но искренне.

Я понял, что мое возвращение — это не просто везение, а долг, который своим весом сдавливал моё сердце.

Когда мы вошли в дом, Мейра сразу засуетилась: принесла чистую одежду, налила наваристого травяного чая, предлагала омыть меня, словно немощного старика.

«Я не калека», — со сталью в голосе сказал я.

Она не ответила. Вместо этого села рядом на край кровати и взяла мою здоровую руку в свои. Пальцы у неё были холодными — она всегда мёрзла по вечерам, даже летом.

«Расскажи мне что-нибудь, — попросила она. — Не о битве. О чём угодно».

Я молчал. О чём говорить, когда внутри ещё грохочут мечи и крики умирающих?

«Тогда я расскажу, — она улыбнулась уголками губ. — У соседей родился мальчик. Назвали Торном, в честь деда. А на рынке появился новый торговец пряностями — он привозит корицу с южных островов. Я купила немного, думала, ты обрадуешься».

Она говорила, и я слушал. Не слова — голос. Тёплый, тихий, живой. Он отгонял холод, который поселился в груди после пустоши.

«Ты злишься, что я ушёл», — сказал я.

«Нет, — она покачала головой. — Я злюсь, что ты не взял меня с собой».

Я посмотрел на неё. В её глазах не было упрёка. Только усталая решимость.

«Ты бы умерла», — сказал я.

«Может быть. Но я хотя бы была бы рядом».

Она легла рядом, положив голову мне на плечо. Её волосы пахли лавандой — той самой, что росла у неё в садике за домом. Я закрыл глаза и представил этот садик: кривые грядки, пугало, которое она нарядила в мою старую накидку, яблоню, что ни разу не дала плодов.

«Знаешь, — прошептала она, — я посадила новые розы. Белые. Ты говорил, что белые — к разлуке. А я посадила, потому что они красивые. И чтобы, когда ты вернёшься, мы могли просто смотреть на них и ни о чём не думать».

Я не ответил. Горло сдавило.

«Ты вернулся, — сказала она. — Значит, розы врут».

Мы легли в кровать, когда город за окном уже глубоко спал. Рана напоминала о себе болью, но болело и сердце — картины поля боя появлялись в моей памяти тяжёлым грузом. На меня давили потери среди моих людей так же сильно, но как и мокрые глаза моей возлюбленной. Она была рядом, держала меня за целую руку, и, как прежде, мы помолились вместе. Мейра гладила меня по голове как ребёнка, но в этих прикосновениях было больше мужества, чем в речах бывалых воинов.

Она уснула первой — я слышал, как её дыхание выровнялось, стало глубже. А я лежал с открытыми глазами и смотрел в потолок, боясь пошевелиться, боясь разбудить её.

Сон опустился, словно наковальня на мою голову. Я стоял посреди поля, где трава была чёрной и липкой, будто сама земля истекала кровью. Небо над головой горело странным багровым светом, и из тёмных рвов в земле поднялись фигуры — нежить: скрученные, рваные тела, глаза их светились холодным зеленоватым светом. Каждый мой шаг отзывался эхом, как удар в колокол.

«Защити меня», — прошептал я вслух, но слова разлетелись в пустоту.

Я схватил меч, но лезвие его стало тяжелым, будто сделано из смолы. Каждое движение давалось с усилием; воздух резал легкие, и голос моей молитвы тонул в шепоте мёртвых. Нежить наступала волнами, их руки тянулись с одинаковой, зловещей решимостью.

И тогда, посреди морока, появилась другая фигура — выше всех, в плаще, который поглощал свет. Его глаз не было видно; вместо них — пустота, из которой доносился тихий, сладковатый голос.

«Тарис, — сказал демон. — Ты держишься за присягу, но знаешь ли ты цену? Ты столько потерял».

«Уйди», — коротко отрезал я, и меч в моей руке вспыхнул на мгновение, словно вспышка правосудия.

«Однажды, — продолжил демон, — ты согласишься. Не потому что ты слаб; потому что мир потребует жертв, а ты устал. Я предложу то, что вернёт утраченные части, что снимет боль с близких. Ты назовёшь это необходимостью».

Слова были как яд — точные и терпкие. Перед глазами вспыхивали картины: Мейра с усталыми руками, дом, где нет смеха, роща, что высохла. Демон не обещал мгновенного величия; он предлагал компромисс — один долгий вздох, один подписанный лист, одна тень на душе в обмен на то, что может быть утрачено.

«Я не сделаю этого», — горячо произнес я, но голос трещал, не потому что я боялся, а потому что семя сомнений уже проросло.

Демон улыбнулся так, что земля дрогнула.

«Тогда смотри, как умирают те, за кого ты борешься», — прошептал он, и из его пальцев посыпались искры, которые обрушились на нежить. Те, кто стоял в рядах врага, начали таять, но не в пламени: они растворялись в образах воспоминаний — лица, которые я не мог забыть, тени тех, кого я не сумел когда‑то спасти.

В каждой распадающейся фигуре слышался голос, напоминая о долге, о неотвратимости потерь. Боль, укор, жалость — всё это обнажалось в сердце, делая его удары медленнее и точнее, но тоньше смыслом.

Демон приблизился вплотную. Его шепот стал обещанием: «Когда придет ночь, и ты устанешь, я буду ждать. Не как враг, а как решение». Под кожей тянулось что‑то знакомое — не металл, не плоть, а завет, разломанный прежними испытаниями.

Сон не кончился победой. Я стоял над последней растаявшей фигурой, руки знали, что победа стоит дорого. Демон растаял в тумане, оставив за собой эхо: «Я приду — и ты согласишься».

Я проснулся в холодном поту. В комнате пахло железом и травами. Сердце было полно решимости, но та веточка сомнения, что вложил в него сон, не исчезла.

В мою дверь постучали.

«Кто там?» — пробурчал я, приподнимаясь в постели.

Дверь открыл Вехт — его лицо было в копоти и в заботах.

«Доброе утро, — сказал он и, не проходя дальше, положил свёрток на стол. — У меня для тебя подарок. Смотри сам».

Я молча распаковал предмет.

Металлическая пластина, кожаные ремни, пружины и штифты — протез выглядел грубовато, но функционально.

«Ты не был обязан, Вехт», — я с трудом улыбнулся. — «Ты уверен, что это будет работать?»

«Не обязан, но должен, — ответил Вехт спокойно. — Механика простая и надёжная. Тянешь ремни — пальцы сжимаются; штифты фиксируют положение. Сами пальцы кованы так, чтобы выдерживать удар и держать оружие».

Вехт присел рядом и поднял край протеза, показывая внутреннюю сторону.

«Вот место крепления, — пояснил он. — Тут будем цеплять к предплечью, вставим мягкую подкладку, чтобы не натирало. Я обработал края и пропитал ткань настоем из трав — пусть защищает от инфекции».

«Настоем?» — переспросила Мейра, стоявшая в дверях, глядя с тревогой. — «Что за травы?»

«Горькая смесь шалфея и зверобоя с марганцовкой, — ответил Вехт сухо. — Не для вкуса — для дела. Менять повязки и смазывать раз в день».

Я примерил протез. Он сел тяжеловато, пружины вздохнули.

«Чувство странное, — пробормотал я, пытаясь сжать пальцы. — Как будто чужая рука».

«Так и есть, — хмыкнул Вехт. — Но можно привыкнуть. Будут нужны тренировки: мышцы должны научиться тянуть пружины, кожа — привыкать, разум — посылать сигнал. Приходи через неделю на подтяжку, — добавил он и сунул мне мешочек с настоем и маленький набор инструментов. — Если что — я рядом».

Я одними глазами поблагодарил кузнеца.

«Почему ты это сделал?» — спросил я, когда Вехт уже поднимался к выходу.

«Потому что не мог смотреть, как человек живёт наполовину, — ответил он, не останавливаясь. — И потому что металл — это не только мечи. Бывает, он возвращает людям то, что они потеряли».

Вехт уже взялся за дверную ручку, но замер. Не оборачиваясь, сказал глухо:

«Я когда-то ковал мечи. Думал, что металл не врёт. А теперь вот — руки делаю. Странно, да?»

Он помолчал, потом дёрнул плечом, будто стряхивая что-то, и вышел.

Я так и не понял — то ли он так шутил, то ли прощался.

Когда Вехт ушёл, оставив за собой запах железа и трав, в комнате повисла спокойная решимость. Протез выглядел сурово, но надежно. Я глубоко вдохнул и, сжимая новую ладонь, сказал почти шёпотом:

«Значит, пусть восстановление начнется. Пойдем, Мейра — научишь меня держать ложку заново?»

Мейра улыбнулась, и в комнате зазвучал тихий смех, первый за долгое время.

Через пару дней пришёл капитан стражи с неприятными новостями:

«Пустынники не отступили… Разведчики доложили, что на расстоянии от города появляются руны, нарисованные кровью, — боюсь, они готовят что‑то страшное». Я поднял на него усталый взгляд:

«Значит, отдохнём лишь в чертогах Аурельтаса», — вздохнул я и приказал жене принести мои доспехи.

«Ты никуда не пойдёшь!» — со слезами она бросилась мне на шею. Потом отстранилась, посмотрела в глаза и сказала тихо, так, чтобы никто не слышал: «Только вернись. Я не прошу тебя быть осторожным, знаю, что ты привык рисковать — я прошу вернуться. Обещай».

«Обещаю, душа моя»

«И все же повремените немного, господин, они ещё не перешли к активным действиям. Ваше присутствие пока не обязательно, у вас есть немного времени на заслуженный отдых».

«Ты же знаешь, что я не могу просто лежать…» — прошептал я. — «Я не стану отдыхать, пока мои люди рискуют жизнью».

«Но ваша рана…»

«Я не калека!» — рыкнул на него я, отчего глаза моей жены наполнились тревогой. Я схватил плащ с вешалки и в сердцах вышел из дома.

«Эта рана больше калечит его сердце, чем тело», — с грустью заметил Морен.

«Присмотри за ним», — попросила Мейра и подняла на стража глаза, полные слёз.

Я вышел в город; уже смеркалось, но люди и не думали разбредаться по домам: из трактиров были слышны хмельные песни и смех, по улицам гуляли влюбленные пары, а дети играли в рыцарей. Жителей настолько обрадовала новость о нашей победе, что они словно позабыли о нависшей над нами угрозе. Меня это злило больше всего.

Я вошёл в храм; он пустовал, и людей тут не было, только одинокий старый монах сидел на коленях возле алтаря и завывал свою молитву. Я молча присоединился к нему.

«…Дай мне силы и мужества не свернуть с моего пути. Дай мне духа выстоять перед всеми сложностями и соблазнами…»

Когда мы закончили молиться, за окном уже стояла глубокая ночь. Старец поднял на меня глаза, и я заметил, что он полностью слеп:

«Божественный перст… ещё не время для пророчества…» — сказал он каркающим голосом и направился в свою каморку. Видимо, всё же возраст берет свое и разум этого человека уже не тот, что прежде.

Я вышел на мостовую, и холодный воздух ударил в лицо — как будто сама ночь пыталась оттеснить все следы тепла от дома.

На базарной площади люди все ещё шептались, но теперь за их шёпотом проглядывала тревога: к городу приходила новая весть, и она была менее благоговейна, чем первые слухи о моем возвращении. Я шагал в сторону замка, где мы обычно собирались с командующими отрядами, чтобы обсудить тревожные известия.

В коридоре замка пахло воском и старыми страницами. Король уже ждал у стола, на котором разложены карты и обрывки красной ткани с рунами, пробежавшими по ней словно язвы. Выражение его лица было сжатым, как у человека, которому приходилось выбирать между верой и долгом.

«Разведка подтверждает, — сказал глава шпионской службы без предисловий. — Рун стало больше. Они появлялись сначала у старых могил, теперь — на воротах деревень. И — самое важное — их рисуют кровью. Кто‑то умышленно пробуждает то, что было забыто».

Я наклонился над картой. По краям её тянулись пометки: первые нападения, точки наблюдения, пути отступления. Возле одной пометки была подпись: «разведчик заметил одинокую фигуру в плаще, после доклада упал замертво».

«Они собирают силы, — продолжил тот. — Возможно, рунный круг. Нам надо понять их мотивы. И быстро».

Я почувствовал, как в груди сжимается старый шрам — не на коже, а внутри. Это обещание, которое я дал, — оно касалось не только меня и моих близких. Это был долг перед городом.

«Я пойду, — сказал я, и голос мой прозвучал легче, чем я ожидал. — Но не один. Нужна разведка и подкрепление. И — если возможно — кто‑то, кто умеет читать руны».

Вехт кивнул. Его глаза поблекли, но в них зажегся план.

«Агнетта может помочь. Храмовники знают старые языки. И Мейра…» — он остановился, будто проглотил слова, которые могли причинить боль.

Мейра стояла в дверях, и её присутствие казалось нужным в этой комнате. За несколько дней она успела вернуть себе ту тихую величавость, что всегда была ей присуща. Но теперь в её взгляде читался не только страх — там была слепая решимость.

«Если ты уедешь, — сказала она тихо, — я не стану ждать. Я помогу в госпитале. Я устала находиться дома, зная, что ты рискуешь. Я не буду сидеть сложа руки, ожидая, когда земля поглотит тех, кого мы любим. Я уже потеряла отца в эту войну. Я не потеряю и тебя, даже если для этого мне придётся самой взять в руки меч».

Её слова были как нож и как бальзам одновременно. Они ранили гордость, но облегчили совесть. Я подошёл, взял её за руку — рука была холодна, но крепка.

«Ты не должна», — шепнул я.

«Нет, — ответила она. — Ты не один герой в этой книге жизни».

Вечером мы собрали команду: двое стражников, Вехт с сумкой, полной лекарств и редких трав, Агнетта с молитвенником и свитком пергамента, на котором она пыталась читать старый знак. Я снова дал Мейре короткое обещание — вернуться. Она кивнула и, стиснув губы, отпустила меня. В ее прощальном взгляде я прочел не столько страх потери, сколько веру.

Мы двинулись к границе пустошей на рассвете. Туман стелился низко, и первые лучи рассеивали его, как пальцы, раскрывающие старую рану. Дорога к руинам была бесплодной — только редкие статуи, сломанные колонны и высохшие деревья, чьи ветви казались скелетами давно умерших гигантов.

Агнетта шептала молитвы, Вехт осматривал следы, стражники держали оружие наготове. Асфальт сменялся тропою, и на одном из камней я увидел свежие следы крови, ведущие в узкую долину, где земля была словно подпаленной — трава чернела, а в воздухе витал металлический запах.

Мы подобрались ближе и увидели руны, выведенные кровью на песке. Они были старым, изломанным письмом — но в каждой линии чувствовалось намерение, что требовало жертвенности.

Агнетта опустилась на колени, провела пальцем по символу и прошептала:

«Это — не просто призыв. Это петля».

«Петля?» — переспросил я.

«Попытка связать этот мир с чем‑то, что было изгнано,»— объяснила она.

Вехт осмотрел центр круга. Там, в небольшой ямке, что‑то преломляло свет — как кусок зеркала, покрытый черной смолой. Рядом черным пятном валялся порванный стяг, на нем были следы прошлого — символы, которые я видел на баннере одного из отрядов при битве у Содрии.

Мой разум заскользил к воспоминаниям о ночи, когда я дал обещание, к лицам тех, кто пал.

Связь стала очевидной — руны это чья‑то жажда мести или попытка воскресить что‑то древнее. И если это так, то угроза была не только внешней — она затрагивала корни самого королевства, нашу веру и страхи.

Мы решили вернуться с доказательством в город. Но когда мы обернулись, чтобы покинуть долину, небо над ней помрачнело; ветер поднялся в струнные завывания, и земля дрогнула. Рунный круг загудел, как будто кто‑то перевел дух. Темная фигура появилась на краю видимости — высокое очертание в рваном плаще, его лицо скрывала тень. В руке он держал кинжал, кончик которого сиял, будто он оттуда, где рвется грань между настоящим и прошлым.

Молчание разорвал мой рык. Я понял, что нельзя тратить время на разговоры и бросился вперед, но кто‑то схватил меня за рукав — это был Вехт.

«Оставь его на меня, — сказал он спокойно, хотя руки дрожали, когда он заряжал арбалет. — Ты нужен городу».

Фигура сделала шаг вперед и произнесла голосом, что напоминал скрежет камня:

«Тарис из рода Тенебрис. Тот, кто дал слово. Ты — ключ к пророчеству».

Глава 3 – Чужая кровь.

Мы встретились взглядами. Лицо незнакомца всё ещё скрывала тень, но голос звучал устало, без враждебности.

«Я не за твоей кровью, Тарис. Я пришёл помочь. Спасти тебя и то, что ты носишь в себе».

Слова прозвучали странно — вроде бы обнадёживающе, но с тяжестью. Я напрягся. Слишком много раз мне обещали помощь, а забирали то, что дорого. Но спросить всё же стоило.

«Ты вышел из рунного круга. Почему я должен тебя слушать?» — я держал меч наготове, но не поднимал.

Он шагнул ближе. Под плащом блеснул металл — не броня, а знак старой гильдии. Когда он поднял голову, я увидел глаза. Кроваво-красные.

Вампир. Я думал, это страшилки для детей. Оказывается, нет.

«Ты ошибаешься, — ответил он. — Я пришёл разорвать круг. Руны питаются верой. Не твоими словами — узами между людьми. Я предлагаю сделку. Твоя помощь нужна нам, наша — тебе. Я хочу исправить то, что ты, сам не зная, разбудил».

Агнетта сложила руки в молитве. Вехт напрягся. Стражники сжали рукояти, но не атаковали.

«Почему мы должны тебе доверять?» — спросила Агнетта. «Кто ты?»

Фигура усмехнулась:

«Скажем так, мой владыка тоже не хочет, чтобы пустынники захватили Элдрим». Он оскалился. «Я пришёл исправлять общие ошибки. Ты, Тарис, носишь ключ. Но ключ сам по себе — просто железка. Мне нужен твой контроль, чтобы перенаправить руны с разрушения на что-то полезное».

Я вспомнил тот голос во сне. Мороз по коже.

«Что вы хотите взамен? И почему ты уверен, что не сделаешь хуже?»

Вампир опустил голову. Заговорил тише, но чётко:

«Цена простая и тяжёлая: твоя память и частичное раскрытие силы. Ты должен коснуться рунной метки в центре круга. Не просто коснуться — пустить туда свою силу. Это опасно. Может открыть воспоминания. А может запечатать разлом, если мы сработаем вместе. Я знаю, кто использует эту кровь и как они рвут мироздание. Я платил за свои уроки».

Вехт шагнул вперёд, глядя вампиру в глаза:

«Если это ловушка, ты умрёшь первым. Мы не позволим себя использовать».

«Прекрасно. Я и не рассчитывал на большее. Проверяйте. Если предам — судите. А если помогу — позвольте пойти с вами. Моя работа не закончится здесь».