Свет, опаленный пламенем

Спустя много циклов, в тот момент, когда Морен уже стал командиром отряда стражи и заказывал у Вехта партию клинков для солдат, в кузницу зашёл старый монах:

«Уважаемый Вехт, – остановился он возле кузнеца. – Мне снизошло видение, в котором вы были способны исцелять самые страшные раны без бинтов и мазей. И сейчас, глядя на вас, я чувствую, что это не просто так».

Вехт не поднял глаз от раскаленного железа, но голос монаха звучал как приговор и благословение одновременно: в нем сквозила уверенность, что тот, кто не губит, а лечит раны – тот ликует перед судьбой.

«Если он действительно одарен, то пусть попробует излечить мой шрам!» – в сердцах выпалил Морен, не веря, что его вечному сопернику могло настолько повезти. Ведь предрасположенность к исцелению можно было получить только от бога – светоносного Аурельтаса!

Первое, что ощутил страж, было чужое тепло: не от огня, а от прикосновения, от взгляда, от руки, приложенной к шраму на шее, оставшемуся после учений. Голова наполнилась мыслями – «лекарь!», «целитель!» – и это прозвучало как удар по выправке, по гордости, по всему, что он считал своим.

Он не сразу понял, что это – зависть. Сначала это был проступивший укор: я – страж, я – порядок, я – заслуга железной воли и дисциплины. А тут какая‑то магия, внезапная и мягкая, дарящая не страх и уважение, а благодарность. Люди шли к Вехту не за приказом, а за спасением, и в этом было что‑то чужеродное для Морена. Его признания приходили через зубы: «целительство – не заслуга, это дар». Но где‑то внутри вспыхивало иное: «почему не я?»

Тело отвечало раньше разума. Он заметил, как рука сильнее сжимает эфес меча каждый раз, когда мимо проходят люди, тихо благодарящие Вехта. Как взгляд на кузницу, где ранее работал Вехт, становится тягостным. Как в ночи взгляд его блуждает к тому окну барака, где молодой лекарь учится читать руны. Мысли метались: логические оправдания – «магию нельзя заслужить» – боролись с болезненным чувством потери уникальности.

Но Морен мастерил оправдания так же умело, как и орудовал мечом. Он вспомнил первую награду, бой, где удержал фланг, холодные глаза противника. Он считал, что заслуги выстраиваются по цепочке – дисциплина, труд, почет. Вехт же получил место в мире иначе: через улыбки выздоравливающих, через облегченное дыхание матерей. Это было нелогично и потому беспощадно.

Встречи между ними натянулись, как струна. Вечерами они молча шатались по стенам, говорили о погоде и иногда о боевых сводках, но в словах Морена слышался тон, который Вехт улавливал и не мог ответить на него теплом. Боль от зависти превращалась в упрёк, затем в стыд; Морен чувствовал, как за спиной растёт долг перед другом за эту зависть – он понял, что обязан защищать новоиспеченного лекаря, даже если его сердце ревнует.

Поворот случился не на словах, а в деле. Во время нападения нежити один из бойцов упал с пробитой шеей. Кровь шипела по земле, и любой мог видеть, что без помощи он не выживет. Морен стоял на рубеже с мечом в руке и видел, как Вехт, не думая о собственной безопасности, бросился к раненому. Морен видел, как под ладонью пролегла тёплая линия надежды, как лицо раненого прояснилось. В этот момент холодный камень зависти стал теплее: не оттого, что Вехт герой, а оттого, что его дар спасал головы тех, кто стоял рядом с ним.

После боя Морен подошёл к Вехту. Тот отдернул взгляд, зная – сейчас придёт укор или молчание.

Командир отряда стражи протянул орден, висевший когда‑то на его груди:

«Его мне вручили за мою первую битву, когда я сумел отвлечь и увести противника, дав достаточно времени нашим войскам на перегруппировку». В голосе не было высокомерия; был новый тон – признание.

Так зависть, которая сначала выжигала Морена изнутри, стала шлифовать его. Он не перестал быть воином, но научился видеть ценность другого рода силы. И когда однажды Вехт противился и не хотел брать деньги, собранные для него бойцами, Морен улыбнулся и сказал просто:

«Пусть будут у тебя и деньги, и исцеление. Я горжусь, что ты с нами. Отучись на эти деньги в академии – это будет не лишним». В конце концов, зависть не уничтожила дружбу – она прошла через неё, как жар огня через сталь, меняя структуру, но делая прочнее.

В госпитале при храме душно пахло настоем трав и железом. Вехт с приятной грустью пересказывал эту историю, перевязывая мою руку. Комната огласилась быстрыми приказами и шепотом молитв. Пока меня обрабатывали, ко мне подошла пожилая женщина – настоятельница храма, сестра Агнетта. Я с комом в горле сказал:

«Я не смог их спасти…»

Но она положила ладонь на мой лоб и прошептала:

«Тарис, мне рассказали о том, что произошло в пустошах. Весь город боготворит тебя».

«Я ценю это, Агнетта. Я должен был вернуться. Я обещал».

«Помни, обещания – не только слова, но и выбор. Не отдавай свое сердце ради силы».

Её слова отложились в голове, как шрам: мягкие, но глубокие.

Ночь шла по часам; я видел лица тех, кто пришёл: раненые воины, матери, что искали сыновей, и дети, что прятались за коленями стариков. Каждый приносил свою тень, и в этой сводке тишины я понял – возвращение домой не было простым движением по дороге; это был мой долг.

Я думал, что знаю цену крови – я не раз видел раны, слышал крики, переживал потери. Но в этот раз тяжесть вины была тяжелее веса брони. Я винил сам себя: за то, что я жив, и за то, что от меня словно требуют быть живым. Ночь была жестокой, я так и не смог заснуть. Образы погибших мелькали в моей памяти: как вечно недовольный Гир вздыхал о том, что устал; как Мира собирала цветы; как Грег всегда носил с собой игрушку дочери. Эти маленькие детали жгли душу намного сильнее, чем любые сцены боя.

На рассвете меня отпустили из палаты: в городе у меня были свои обязанности. Но прежде всего – дом. Я шёл через рынок; торговцы уже раскладывали свои товары, но когда меня узнавали, тихо снимали головные уборы. Рыночная площадь наполнилась шёпотом, боготворящим меня.

Я переживал, подходя к дому: мои колени дрожали, как у ребёнка, который порвал новую куртку. Я не знал, как отреагирует жена на мою рану, но я верил, что даже будь я калекой – она не отречётся от меня.

Мейра была дома – окно её комнаты мягко светилось огнём лампады. Сердце разорвалось на части: острая боль в руке тянула к земле, но мысль о любимой давала силы.

У ворот стояла Мейра. Она выглядела слабее, чем в моих воспоминаниях, но её глаза всё так же смеялись. Я снял плащ, подойдя к ней, и в тот момент казалось, что весь город замер.

«Я ждала…» – кратко сказала она дрожащим голосом.

«Я ведь держу своё слово. Ты знаешь».

Мейра подошла ближе. Она провела кончиками пальцев по моей руке, осторожно, как будто боялась потревожить что‑то скрытое. Ее пальцы наткнулись на повязку. Глаза загорелись тревогой:

«Рана серьезная?»

«Такая же, как и мои обещания», – холодно ответил ей я.

«Значит, всё плохо…» – сказала она и взглянула на меня; её глаза наполнились блеском слез. Я улыбнулся, тяжело, но искренне.

Я понял, что мое возвращение – это не просто везение, а долг, который своим весом сдавливал моё сердце.

Когда мы вошли в дом, моя жена сразу засуетилась: принесла мне чистую одежду, налила наваристый травяной чай, предлагала омыть меня, словно немощного старика.

«Я не калека», – со сталью в голосе сказал я. Мейра мне не ответила, но в её глазах отразилась тяжелая печаль.

Я лёг на кровать, когда город за окном уже глубоко спал. Рана напоминала о себе болью, но болело и сердце – картины поля боя появлялись в моей памяти тяжёлым грузом. На меня давили потери среди моих людей так же сильно, но как и мокрые глаза моей возлюбленной. Она села рядом, взяла меня за целую руку, и, как прежде, мы помолились вместе. Мейра гладила меня по голове как ребёнка, но в этих прикосновениях было больше мужества, чем в речах бывалых воинов. Она тихо говорила о рынках, о соседях, о совсем неважном – возвращая мой мир шаг за шагом.

Сон опустился, словно наковальня на мою голову. Я стоял посреди поля, где трава была чёрной и липкой, будто сама земля истекала кровью. Небо над головой горело странным багровым светом, и из тёмных рвов в земле поднялись фигуры – нежить: скрученные, рваные тела, глаза их светились холодным зеленоватым светом. Каждый мой шаг отзывался эхом, как удар в колокол.

«Защити меня», – прошептал я вслух, но слова разлетелись в пустоту.

Я схватил меч, но лезвие его стало тяжелым, будто сделано из смолы. Каждое движение давалось с усилием; воздух резал легкие, и голос моей молитвы тонул в шепоте мёртвых. Нежить наступала волнами, их руки тянулись с одинаковой, зловещей решимостью.

И тогда, посреди морока, появилась другая фигура – выше всех, в плаще, который поглощал свет. Его глаз не было видно; вместо них – пустота, из которой доносился тихий, сладковатый голос.

«Тарис, – сказал демон. – Ты держишься за присягу, но знаешь ли ты цену? Ты столько потерял».

«Уйди», – коротко отрезал я, и меч в моей руке вспыхнул на мгновение, словно вспышка правосудия.

«Однажды, – продолжил демон, – ты согласишься. Не потому что ты слаб; потому что мир потребует жертв, а ты устал. Я предложу то, что вернёт утраченные части, что снимет боль с близких. Ты назовёшь это необходимостью».

Слова были как яд – точные и терпкие. Перед глазами вспыхивали картины: Мейра с усталыми руками, дом, где нет смеха, роща, что высохла. Демон не обещал мгновенного величия; он предлагал компромисс – один долгий вздох, один подписанный лист, одна тень на душе в обмен на то, что может быть утрачено.

«Я не сделаю этого», – горячо произнес я, но голос трещал, не потому что я боялся, а потому что семя сомнений уже проросло.

Демон улыбнулся так, что земля дрогнула.

«Тогда смотри, как умирают те, за кого ты борешься», – прошептал он, и из его пальцев посыпались искры, которые обрушились на нежить. Те, кто стоял в рядах врага, начали таять, но не в пламени: они растворялись в образах воспоминаний – лица, которые я не мог забыть, тени тех, кого я не сумел когда‑то спасти.

В каждой распадающейся фигуре слышался голос, напоминая о долге, о неотвратимости потерь. Боль, укор, жалость – всё это обнажалось в сердце, делая его удары медленнее и точнее, но тоньше смыслом.

Демон приблизился вплотную. Его шепот стал обещанием: «Когда придет ночь, и ты устанешь, я буду ждать. Не как враг, а как решение». Под кожей тянулось что‑то знакомое – не металл, не плоть, а завет, разломанный прежними испытаниями.

Сон не кончился победой. Я стоял над последней растаявшей фигурой, руки знали, что победа стоит дорого. Демон растаял в тумане, оставив за собой эхо: «Я приду – и ты согласишься».

Я проснулся в холодном поту. В комнате пахло железом и травами. Сердце было полно решимости, но та веточка сомнения, что вложил в него сон, не исчезла.

В мою дверь постучали.

«Кто там?» – пробурчал я, приподнимаясь в постели.

Дверь открыл Вехт – его лицо было в копоти и в заботах.

«Доброе утро, – сказал он и, не проходя дальше, положил свёрток на стол. – У меня для тебя подарок. Смотри сам».

Я молча распаковал предмет.

Металлическая пластина, кожаные ремни, пружины и штифты – протез выглядел грубовато, но функционально.

«Ты не был обязан, Вехт», – я с трудом улыбнулся. – «Ты уверен, что это будет работать?»

«Не обязан, но должен, – ответил Вехт спокойно. – Механика простая и надёжная. Тянешь ремни – пальцы сжимаются; штифты фиксируют положение. Сами пальцы кованы так, чтобы выдерживать удар и держать оружие».

Вехт присел рядом и поднял край протеза, показывая внутреннюю сторону.

«Вот место крепления, – пояснил он. – Тут будем цеплять к предплечью, вставим мягкую подкладку, чтобы не натирало. Я обработал края и пропитал ткань настоем из трав – пусть защищает от инфекции».

«Настоем?» – переспросила Мейра, стоявшая в дверях, глядя с тревогой. – «Что за травы?»

«Горькая смесь шалфея и зверобоя с марганцовкой, – ответил Вехт сухо. – Не для вкуса – для дела. Менять повязки и смазывать раз в день».

Я примерил протез. Он сел тяжеловато, пружины вздохнули.

«Чувство странное, – пробормотал я, пытаясь сжать пальцы. – Как будто чужая рука».

«Так и есть, – хмыкнул Вехт. – Но можно привыкнуть. Будут нужны тренировки: мышцы должны научиться тянуть пружины, кожа – привыкать, разум – посылать сигнал. Приходи через неделю на подтяжку, – добавил он и сунул мне мешочек с настоем и маленький набор инструментов. – Если что – я рядом».

Я одними глазами поблагодарил кузнеца.

«Почему ты это сделал?» – спросил я, когда Вехт уже поднимался к выходу.

«Потому что не мог смотреть, как человек живёт наполовину, – ответил он, не останавливаясь. – И потому что металл – это не только мечи. Бывает, он возвращает людям то, что они потеряли».

Когда Вехт ушёл, оставив за собой запах железа и трав, в комнате повисла спокойная решимость. Протез выглядел сурово, но надежно. Я глубоко вдохнул и, сжимая новую ладонь, сказал почти шёпотом:

«Значит, пусть восстановление начнется. Пойдем, Мейра – научишь меня держать ложку заново?»

Мейра улыбнулась, и в комнате зазвучал тихий смех, первый за долгое время.

Через пару дней пришёл капитан стражи с неприятными новостями:

«Пустынники не отступили… Разведчики доложили, что на расстоянии от города появляются руны, нарисованные кровью, – боюсь, они готовят что‑то страшное». Я поднял на него усталый взгляд:

«Значит, отдохнём лишь в чертогах Аурельтаса», – вздохнул я и приказал жене принести мои доспехи.

«Ты никуда не пойдёшь!» – со слезами она бросилась мне на шею. – «Ты ведь только вернулся, ты ранен! Морен, скажи же хоть ты ему!»

«Повремените немного, господин, они ещё не перешли к активным действиям. Ваше присутствие пока не обязательно, у вас есть немного времени на заслуженный отдых».

«Ты же знаешь, что я не могу просто лежать…» – прошептал я. – «Я не стану отдыхать, пока мои люди рискуют жизнью! Я не могу вновь допустить такого».

«Но ваша рана…»

«Я не калека!» – рыкнул на него я, отчего глаза моей жены наполнились тревогой. Я схватил плащ с вешалки и в сердцах вышел из дома.

«Эта рана больше калечит его сердце, чем тело», – с грустью заметил Морен.

«Присмотри за ним», – попросила Мейра и подняла на стража глаза, полные слёз.

Я вышел в город; уже смеркалось, но люди и не думали разбредаться по домам: из трактиров были слышны хмельные песни и смех, по улицам гуляли влюбленные пары, а дети играли в рыцарей. Жителей настолько обрадовала новость о моем возвращении, что они словно позабыли о нависшей над нами угрозе. Меня это злило больше всего.

Я вошёл в храм; он пустовал, и людей тут не было, только одинокий старый монах сидел на коленях возле алтаря и завывал свою молитву. Я молча присоединился к нему.

«…Дай мне силы и мужества не свернуть с моего пути. Дай мне духа выстоять перед всеми сложностями и соблазнами…»

Когда мы закончили молиться, за окном уже стояла глубокая ночь. Старец поднял на меня глаза, и я заметил, что он полностью слеп:

«Божественный перст… ещё не время для пророчества…» – сказал он каркающим голосом и направился в свою каморку. Видимо, всё же возраст берет свое и разум этого человека уже не тот, что прежде.

Я вышел на мостовую, и холодный воздух ударил в лицо – как будто сама ночь пыталась оттеснить все следы тепла от дома.

На базарной площади люди все ещё шептались, но теперь за их шёпотом проглядывала тревога: к городу приходила новая весть, и она была менее благоговейна, чем первые слухи о моем возвращении. Я шагал в сторону замка, где мы обычно собирались с командующими отрядами, чтобы обсудить тревожные известия.

В коридоре замка пахло воском и старыми страницами. Король уже ждал у стола, на котором разложены карты и обрывки красной ткани с рунами, пробежавшими по ней словно язвы. Выражение его лица было сжатым, как у человека, которому приходилось выбирать между верой и долгом.

«Разведка подтверждает, – сказал глава шпионской службы без предисловий. – Рун стало больше. Они появлялись сначала у старых могил, теперь – на воротах деревень. И – самое важное – их рисуют кровью. Кто‑то умышленно пробуждает то, что было давно забыто».

Я наклонился над картой. По краям её тянулись пометки: первые нападения, точки наблюдения, пути отступления. Возле одной пометки была подпись: «разведчик заметил одинокую фигуру в плаще, после доклада упал замертво».

«Они собирают силы, – продолжил тот. – Возможно, рунный круг. Нам надо понять их мотивы. И быстро».

Я почувствовал, как в груди сжимается старый шрам – не на коже, а внутри. Это обещание, которое я дал, – оно касалось не только меня и моих близких. Это был долг перед городом.

«Я пойду, – сказал я, и голос мой прозвучал легче, чем я ожидал. – Но не один. Нужна разведка и подкрепление. И – если возможно – кто‑то, кто умеет читать руны».

Вехт кивнул. Его глаза поблекли, но в них зажегся план.

«Агнетта может помочь. Храмовники знают старые языки. А Мейра…» – он остановился, будто проглотил слова, которые могли причинить боль.

Мейра стояла в дверях, и её присутствие казалось нужным в этой комнате. За несколько дней она успела вернуть себе ту тихую величавость, что всегда была ей присуща. Но теперь в её взгляде читался не только страх – там была слепая решимость.

«Если ты уедешь, – сказала она тихо, – я не стану ждать. Я заменю Агнетту в госпитале. Я устала находиться дома, зная, что ты рискуешь. Я не буду сидеть сложа руки, ожидая, когда земля поглотит тех, кого мы любим».

Её слова были как нож и как бальзам одновременно. Они ранили гордость, но облегчили совесть. Я подошёл, взял её за руку – рука была холодна, но крепка.

«Ты не должна», – шепнул я.

«Нет, – ответила она. – Ты не один герой в этой книге жизни».

Вечером мы собрали команду: двое стражников, Вехт с сумкой, полной лекарств и редких трав, Агнетта с молитвенником и свитком пергамента, на котором были выведены слова на древнем языке. Я снова дал Мейре короткое обещание – вернуться. Она кивнула и, стиснув губы, отпустила меня. В ее прощальном взгляде я прочел не столько страх потери, сколько веру.

Мы двинулись к границе пустошей на рассвете. Туман стелился низко, и первые лучи рассеивали его, как пальцы, раскрывающие старую рану. Дорога к руинам была бесплодной – только редкие статуи, сломанные колонны и высохшие деревья, чьи ветви казались скелетами давно умерших гигантов.

Агнетта шептала молитвы, Вехт осматривал следы, стражники держали оружие наготове. Асфальт сменялся тропою, и на одном из камней я увидел свежие следы крови, ведущие в узкую долину, где земля была словно подпаленной – трава чернела, а в воздухе витал металлический запах.

Мы подобрались ближе и увидели руны, выведенные кровью на песке. Они были старым, изломанным письмом – но в каждой линии чувствовалось намерение, что требовало жертвенности.

Агнетта опустилась на колени, провела пальцем по символу и прошептала:

«Это – не просто призыв. Это петля».

«Петля?» – переспросил я.

«Попытка связать этот мир с чем‑то, что было изгнано,»– объяснила она.

Вехт осмотрел центр круга. Там, в небольшой ямке, что‑то преломляло свет – как кусок зеркала, покрытый черной смолой. Рядом черным пятном валялся порванный стяг, на нем были следы прошлого – символы, которые я видел на баннере одного из отрядов при битве у Содрии.

Мой разум заскользил к воспоминаниям о ночи, когда я дал обещание, к лицам тех, кто пал.

Связь стала очевидной – руны это чья‑то жажда мести или попытка воскресить что‑то древнее. И если это так, то угроза была не только внешней – она затрагивала корни самого королевства, нашу веру и страхи.

Мы решили вернуться с доказательством в город. Но когда мы обернулись, чтобы покинуть долину, небо над ней помрачнело; ветер поднялся в струнные завывания, и земля дрогнула. Рунный круг загудел, как будто кто‑то перевел дух. Темная фигура появилась на краю видимости – высокое очертание в рваном плаще, его лицо скрывала тень. В руке он держал кинжал, кончик которого сиял, будто он оттуда, где рвется грань между настоящим и прошлым.

Молчание разорвал мой рык. Я понял, что нельзя тратить время на разговоры и бросился вперед, но кто‑то схватил меня за рукав – это был Вехт.

«Оставь его на меня, – сказал он спокойно, хотя руки дрожали, когда он заряжал арбалет. – Ты нужен городу».

Фигура сделала шаг вперед и произнесла голосом, что напоминал скрежет камня:

«Тарис из рода Тенебрис. Тот, кто дал слово. Ты – ключ к пророчеству».

Глава 3

Мы встретились взглядами – в темноте его лицо всё еще было скрыто, но теперь в голосе слышалась не вражда, а усталое убеждение.

«Я не пришёл за твоей кровью, Тарис, – сказал он. – Я пришёл помочь, чтобы спасти тебя и то, что ты носишь в себе».

Слова вдруг прозвучали легче, чем ожидалось, и вместе с тем тяжело – как предложение, от которого нельзя отказаться. Я сжался в ожидании. Внутри меня играло старое недоверие: слишком много людей приходили с обещаниями помощи и забирали с собой то, что им было нужно. Но что‑то в тоне пленяло: не спросить было крайне глупо.

«Ты вышел из рунного круга, почему я должен тебя слушать?» – спросил я, держа меч наготове, но не поднимая его угрожающе.

Он сделал шаг ближе. Под плащом мерцал металл – не воинская броня, а знак принадлежности к старой гильдии, что колдовала словами и судьбами. Его глаза, когда они открылись, были пугающими. Они сразу выдали, что наш собеседник уже не является человеком, его радужка была кроваво‑красного цвета.

Вампиры… я думал, что это старые страшилки, чтобы пугать непослушных детей, но сейчас я удостоверился в их существовании своими глазами. Тем временем он отвечал:

«Ты ошибаешься – я пришел, чтобы разорвать его. Потому что руны не просто зовут. Они питаются верой – не твоими отдельными словами, а теми узами, которые связывают души людей. Я пришел, чтобы предложить сделку. Твоя помощь нужна нам, а наша – тебе. Я хочу исправить то, что ты, возможно, уже разбудил по неведению. И у меня есть способ сделать это».

Агнетта сложила руки в молитве, а Вехт напрягся так, будто готовился к обману. Стражники сжали рукояти клинков, но не атаковали. Ничто в его манере не требовало немедленного ответа. Тем не менее в его словах было что‑то, что торопило – намек на ограниченность времени.

«Почему мы должны доверять тебе?» – спросила Агнетта. – «Кто ты такой и зачем тебе помогать нам?»

Фигура взглянула на неё. На миг по его лицу промелькнула тень насмешки.

«Скажем так, мой владыка тоже не заинтересован в том, чтобы пустынники захватили Элдрим», – оскалился он своей клыкастой улыбкой. – «Я пришёл исправлять ошибки, которые мы все сделали. Ты, Тарис, носишь ключ, но ключ сам по себе лишь инструмент. Мне нужен твоя вера, чтобы направить руны в другое русло – от разрушения к созиданию».

Я вспомнил голос, произнесший моё имя, и мороз пробежал по спине. Если его не остановить и он действительно обещал помочь, то его информация могла спасти город. Но почему он раньше прятался? И какую цену он намеревался взять?

«Что вы хотите взамен?» – спросил я коротко. – «И почему ты уверен, что твое вмешательство не усугубит всё ещё больше?»

Вампир опустил голову. Когда он заговорил снова, слова были тихими, как молитва, но отточенными.

«Цена будет простой и тяжелой одновременно: твоя память и частичное раскрытие силы. Я прошу, чтобы ты коснулся той рунной метки в центре круга. Но не просто коснуться – ты пустишь туда немного своей силы. Это опасно; это может открыть окно, откуда придут воспоминания – но также может и запечатать его, если мы сработаем вместе. Моя уверенность – результат ошибок, которые я изучил лично.

Я знаю, кто использует кровь, и как они приводят мироздание к разрыву. Я не идеален. Я сполна платил за свои уроки».

Вехт сделал шаг вперёд и посмотрел ему прямо в глаза.

«Если это ловушка, – сказал лекарь, – ты умрешь первым. Мы не позволим тебе использовать нас».

«Прекрасно, – ответил тот, хлопнув в ладоши. – Я и не рассчитывал на большее. Проверяйте меня. Если я предам вас – можете судить меня, как вам угодно. Но если я помогу – позвольте мне пойти с вами. Моя работа не завершится здесь».

Слова прозвучали как обет. Мир вокруг нас будто задержал дыхание: руны содержали угрозу, требовавшую безотлагательности, и в тот же миг предательство не хотелось допускать даже мыслью. Я видел, как Мейра в памяти подумывала бы о таком союзе: она искала решения, порой жестокие, но справедливые.

«Ладно, – сказал я наконец. – Но знай: если это ловушка – мы остановим тебя любой ценой. Если ты честен – помоги нам. И одно больше: скажи нам свое имя».

Он опустил капюшон. Под ним было лицо, покрытое шрамами, не излишне молодое или старое – просто выжженное прошлым. Взгляд его стал тверже.