Свет, опаленный пламенем

A LTV

Свет, опаленный пламенем

Пролог

В королевстве Элдрим, где небеса всегда были окрашены в нежные оттенки золотого и лазурного, а каждый закат вызывал у людей трепет перед величием бога света Аурельтаса, ходили легенды, способные развеять даже самые крепкие узы веры. Словно тени, они шептались на улицах Содрии, столицы, где святилища сияли, а сердца людей были полны надежды. Но в каждом свете таится тьма, и в каждом божественном откровении – зловещее предзнаменование.

Среди верующих и служителей Аурельтаса, среди тех, кто с гордостью носил доспехи и оружие, был паладин Тарис. Он был символом добродетели и света, защитником слабых и искренним слугой бога. Его имя произносили с уважением, и его поступки вдохновляли на подвиги. Но даже самые светлые души не могли предугадать, что их судьба переплетется с древним пророчеством, которое было забыто в веках.

Тарис родился в простом селении на окраине королевства, где жизнь текла размеренно и спокойно. Его отец был кузнецом, а мать – травницей. С раннего возраста Тарис проявлял необычайную силу духа и благородство, которые привлекли внимание местного священника. Когда ему исполнилось шестнадцать лет, он был принят в храм Аурельтаса, где его обучали искусству войны и духовным истинам.

Каждое утро он поднимался на рассвете, чтобы молиться перед статуей своего бога. Он чувствовал, как свет Аурельтаса проникает в его душу, наполняя его решимостью и силой. В его сердце горело желание защищать невинных и сражаться со злом. Он мечтал о славных подвигах и о том дне, когда сможет стать настоящим паладином.

Однако с каждым годом его обучение становилось все более строгим. Учителя часто говорили о пророчествах, которые предвещали конец времен. «Когда последний перст падет, мир омоется пламенем», – повторяли они, и Тарис не мог избавиться от чувства тревоги. Эти слова звучали как зловещее предзнаменование, которое угрожало всему, что он любили что когда-либо полюбит.

Время шло, и Тарис стал одним из самых уважаемых паладинов в королевстве. Его подвиги были известны далеко за пределами Элдрима. Он сражался с ордами чудовищ, защищал деревни от разбойников и восстанавливал справедливость там, где царила тьма. Но несмотря на все свои успехи, он не мог избавиться от ощущения надвигающейся беды.

Однажды ночью, когда свет луны освещал землю холодным серебристым светом, Тарис сидел в храме и размышлял о своих страхах. Он чувствовал нарастающее напряжение в воздухе. Слухи о врагах Аурельтаса начали распространяться по королевству. Люди говорили о тайных культах, поклоняющихся темным богам, о зловещих знамениях и о том, что тьма собирается на горизонте.

«Как я могу защищать людей от того, чего не вижу?» – думал он. «Как я могу быть уверенным в своей вере, когда тьма уже стучится в двери?» Эти вопросы терзали его душу, заставляя сомневаться в своих силах и предназначении.

В это время в Содрии происходило нечто странное. Горожане начали замечать изменения в природе: цветы в садах увядали быстрее обычного, реки становились мутными, а ветер приносил с собой зловещие шепоты. Люди теряли надежду и обращались к своим священникам за утешением. Но даже они не могли объяснить происходящее.

Тарис решил отправиться в путешествие по королевству, чтобы узнать правду. Он надеялся найти ответы на свои вопросы и разобраться с теми темными силами, которые угрожали миру. Его путь лежал через леса и горы, мимо старых руин и заброшенных деревень. Каждый шаг приближал его к разгадке тайны.

В один из дней он встретил старого мужчину у дороги. Его лицо было иссечено морщинами, а глаза его были обезображены слепотой. Он остановил Тариса и сказал: «Ты ищешь ответы, юный паладин? Будь осторожен. Истина может быть более ужасной, чем ты можешь себе представить».

Тарис почувствовал холодок страха. «Что ты имеешь в виду?» – спросил он.

«Время пришло, – ответил он загадочно, – Тени прошлого возвращаются, чтобы забрать то, что им принадлежит. Когда последний перст падет, мир омоется пламенем. И только тот, кто осмелится поднять меч против самого света, сможет изменить судьбу».

Эти слова пронзили сердце Тариса. Он не мог понять их значение, но внутри него зародилось чувство тревоги. Он продолжил свой путь, но теперь его мысли были полны вопросов: что если он станет тем самым последним перстом? Что если свет Аурельтаса окажется не таким безупречным?

По мере путешествия Тарис сталкивался с различными испытаниями: он спасал людей от нападений чудовищ, помогал восстанавливать разрушенные деревни и искал ответы на свои вопросы. Но каждый раз он сталкивался с новыми трудностями и сомнениями.

Однажды ночью он остановился на ночлег в маленьком деревенском доме. Хозяева были добры к нему и предложили еду и кров. Во время ужина они рассказали ему о своих страхах – о том, как темные силы начали угрожать их деревне. Люди исчезали без вести, а ночами слышались странные звуки.

Тарис решил остаться на ночь и помочь деревне защититься от возможной угрозы. Он собрал местных мужчин и женщин и провел с ними тренировку по самообороне. В ту ночь они все вместе стояли на страже.

Но когда наступила темнота, лес вокруг них наполнился жуткими звуками. Тарис ощутил холодный ветер на своем лице и увидел тени между деревьями. Внезапно из темноты вырвались существа – жуткие создания с горящими могильным зеленым светом глазами и острыми когтями.

Бой был жестоким. Тарис сражался изо всех сил, его меч сверкал в свете луны, но даже его сила не могла остановить натиск врагов. Он слышал крики людей вокруг себя – страх и отчаяние заполнили воздух.

Наконец, после долгой борьбы Тарис смог одержать победу над существами, но цена была высока. Многие из тех, кого он пытался защитить, погибли или были ранены. Это оставило глубокий след в его душе.

Вернувшись в Содрию после своего путешествия, Тарис обнаружил город в состоянии паники. Люди говорили о странных знамениях: небеса потемнели, а солнце стало тусклым. Священники собирались в храмах, молясь о спасении.

Тарис пришел к своей наставнице – старой монашке Агнетте. Он рассказал ей о своих переживаниях и о встрече со стариком.

«Ты должен понимать одно, – сказала Агнетта с серьезным лицом, – Свет и тьма всегда будут существовать рядом друг с другом. Иногда то, что кажется злом, может быть лишь частью пути к истинному свету».

Тарис слушал внимательно, но его сердце было полно сомнений. «Но как я могу знать правду? Как я могу быть уверенным в своих действиях?»

Агнетта положила руку на плечо Тариса: «Истина приходит не извне – она рождается внутри нас самих. Ты должен следовать своему сердцу и быть готовым принимать трудные решения».

Эти слова оставили глубокий след в душе Тариса. Он понимал: впереди его ждут испытания не только физической силы, но и внутренней стойкости. Он должен будет столкнуться с собственными страхами и сомнениями.

Время шло, и вокруг него сгущались тучи. Враги Аурельтаса уже шептались в тенях, готовясь к восстанию против света. Каждый день приносил новые знамения – исчезновения людей, разрушения храмов и таинственные видения.

Тарис понимал: вскоре ему придется сделать выбор между светом и тьмой; ему предстоит столкнуться с самим собой и принять решение о том, кем он хочет быть в этом мире.

Свет Аурельтаса все еще освещал путь Тариса, но впереди его ждала бездна – бездна выбора между светом и тьмой, между жизнью и смертью. И лишь одно было ясно: королевство Элдрим никогда не будет прежним.

Пока звезды мерцали над королевством, судьба Тариса продолжала плестись в узоры древнего пророчества – пророчества о конце времен и о том единственном моменте выбора, который изменит все навсегда…

Глава 1

Пустыня дышала горячим, опасным как ржавое лезвие дыханием. Над осыпающимися дюнами висел смрад – не просто тлен, а память о миллионах убитых. На горизонте мерцали шеренги: сначала песок, затем люди, трупы, и вдруг – снова люди. Пустынники шли волнами, словно прибой, под знаменем темнее ночи. Их глаза – пустые янтарные чаши; их голоса – шепот из могил, в котором звучали чужие имена.

Я стоял в десяти шагах от линии столкновения и слышал, как земля под ногами стонет от битвы. Мой щит дрожал от ритма сотен шагов; в воздухе свистел металл, а над всем этим висел запах ладана и крови. Передо мной строем стояли воины: мужчины и женщины в потертой броне, паладины с крестами, высеченными на нагрудниках. Их глаза были усталы от потерь, но горели праведным гневом. Я, Тарис, верховный паладин ордена Божественного перста, держал знамя с выгравированным символом Элдрима: крылатым мечом, пронзающим горы. Копьё в моей руке было тяжело, но не столь весомо, как обещания, которые я дал той, что осталась ждать дома.

Горизонт был окрашен в черный. Нам навстречу снежной лавиной двигался строй пустынников. Их одеяния были словно оторванные лоскуты ночного неба, пропитанные прахом и чернилами оккультных иероглифов. В их рядах шли колдуны, рвущие на себе одежды, а из‑под их кожи шептали астральные голоса. Их посохи высекали в воздухе руны, которые горели не огнём, а чёрным пламенем, в котором словно плясали сухие кости – и стоило лишь взглянуть на них, как в рядах оцепеневших от страха людей рождались тени предков, чтобы сойтись с нами в бою. Некроманты двигались с грацией хищников. Их глаза светились холодным светом, полные решимости и жажды власти. Впереди них шли их мертвые слуги – восставшие из песков мертвецы, готовые исполнить приказания своих хозяев. Их глаза горели изумрудным светом и выражали лишь ненависть к каждому, кто способен дышать.

Я дал знак, и мой отряд растянулся по сторонам, прикрывая фланги. Наш план был прост: выстоять в бою, проверить руны, уничтожить источник и вернуться к городу. Привычная последовательность, как молитва, только теперь вместо слов – праведный гнев и удары стали. Мои люди зашагали вперёд – не молнией, а ровным, осознанным натиском веры. Наше оружие звенело в едином такте, и молитвы звучали набатом. Мы знали: некромантия питается сомнением, потому мы молились и кричали, заглушая шепот мертвых.

Пустынники подняли руки к небу, и на подкрепление мертвым ночной мрак обращался в силуэты призраков, заполняя поле битвы безмолвным ужасом. Умертвия двигались вперед, словно волны тьмы, готовые поглотить все живое.

Первой волной на нас отправили вурдалаков – высохшие тела некогда наших соотечественников, чьи челюсти были полны клыков. Я принял самого прыткого на себя: он бросился на щит с яростью дикого зверя, щит треснул, но выдержал; боль растеклась по всей руке, но я нанёс ответный удар. Я вспоминал дом: жену Мейру и её мягкий смех при свете лампы. Это лицо сдерживало моё копьё от дрожи. Я бил не из злобы, а потому что обещал ей вернуться. Каждый удар – клятва.

Паладин, стоявший слева от меня, выпустил облако света вокруг себя и на миг озарил поле боя. В том свечении тени некромантов отступили, словно обнажив свои настоящие лица – уродливые маски, прикрывающие пустоту. Маг упал на колени; в его глазах блеснула тень ужаса, а на груди расплывалось кровавое пятно. За его спиной стояла фигура в капюшоне с кинжалами, окрашенными кровью, в обоих руках. Он исчез в облаке тьмы так же стремительно, как и унес жизнь моего брата по вере.

Вскоре небо окрасили вспышки мертвенного зеленого света – пустынники использовали не плоть и кости умерших, а нечто иное. Они завершили ритуал, руны рассыпались и с кромки бархана поднялись големы – скрученные колючие фигуры из песка и плоти. Их глаза пульсировали зелёным, изнутри каждого дымились мелкие тени неприкаянных душ. Наши люди сражались храбро, но тени жгли не тело, а душу: я видел, как один из наших вдруг застыл, взгляд его опустел, и он взмахнул мечом так, будто планировал зарубить своего соседа. Его лицо было похоже на гротескную маску – и я горько усмехнулся, насаживая его на копьё. Его молитва оборвалась, как тонкая нить.

Пока я сдерживал противника на острие атаки, на фланг напал отряд всадников. Они были быстры и легки, как солома в бурю. Лезвия их были покрыты незнакомыми письменами, исполненными кровью. Один из всадников прорвался и устроил своё кровавое представление; от ударов его клинка люди калечились не телом, а памятью: их воспоминания о первых шагах, о детях, о покойных отцах – всё это рвалось из них, как старинные свитки, и улетало в пустыню. В глазах тех, кого коснулась потеря, отражался страх, что нет ничего более дорогого, чем их собственные души, и что это может быть отобрано. Со стороны противника заработали катапульты: они закидывали трупы за наши ряды, чтобы те, вновь восстав, напали на нас со спины.

Умертвие накинулось на одного из нас – совсем мальчишку – и повалило на землю. Я щитом отбросил врага и острие моего копья нашло свою цель в глазнице создания, некогда бывшего человеком. Я опустил взгляд на его жертву и стало понятно, что я опоздал. Лицо паладина застыло в безмолвном крике, а в глазах уже не было ни толики жизни. Я приложил три пальца ко лбу, провожая его в чертоги света.

Ситуация на поле боя стала патовой – каждого убитого противника сразу же поднимали на ноги с помощью некромантии. Вокруг было слишком много крови, пропитавший песок и превратившей его в густой кисель. Я понимал, что этот бой будет продолжаться до тех пор, пока у моих людей есть силы – стоит лишь опустить оружие, и нас сметут.

Я поднял копье к небу и воззвал к силе света: яркое сияние обрушилось на мертвецов, ослепляя их и заставляя замедлить шаги. Это дало нам шанс: мои воины бросились вперед, сражаясь с нежитью и борясь с магией наших врагов.

Я был опустошен и стоял на грани между жизнью и смертью – когда услышал голос, который не принадлежал моим людям. Он был мягок, как шёпот матери, и холоден, как лезвие меча.

Вспышка на левой стороне поля, и я увидел, как из воронки песчаной бури восстаёт фигура в тёмном венце: лич высшей касты, каратель пустоши, покрытый рунами. Его глаза – глубокие колодцы чёрного – уставились прямо на меня. Он смотрел и улыбался так безумно, словно отнимать жизни – единственное, что приносит ему удовольствие. Молитва задрожала в горле, и я понял: это существо проламывает щит веры быстрее, чем я мог сдержать. Мы с ним встретились в полуметре друг от друга.

«Я – конец твоей истории, паладин!» – произнес он и выпустил поток тьмы.

Я уклонился, но магия задела плечо, оставив глубокую рану. Кровь хлынула по руке, но я не сдавался. С яростью в глазах я бросился вперед и ударил лича по руке. Кость треснула, лич завыл от боли, но ответил жестким ударом – длинные когти лича пронзили руку, разрывая плоть. Я закричал от боли, когда кисть с щитом отлетела в сторону, оставляя за собой кровавый след на песке. Я почувствовал, как тепло жизни покидает тело вместе с кровью, но не позволил страху овладеть собой.

«Мы – дети света…» – произнес я беззвучно, словно пытаясь успокоить самого себя. Костлявая рука поднялась, и песок вокруг зашевелился, как если бы множество муравьев пытались окутать меня. Я почувствовал, как память в груди стонет и тянется – воспоминания о моей жене мигали, как свечи, одно за другим умирая. На мгновенье я ощутил щемящее желание – отдать оружие, пасть, лишь бы вернуть то, что у меня отняли в детстве, лишь бы не потерять Мейру в этих потоках забвения. Я боролся, но ноги предательски подогнулись, и я рухнул на песок. Существо приближалось неспешно, как хищник, играющий со своей добычей. Оно не видело во мне соперника – лишь жертву.

В этот момент в моей голове прозвучал другой шепот – не песнь родной церкви и не ледяной голос нежити, а тёмный, почти приятный, как тёплая кровь на лезвии. Сначала я отверг его как врага разума, но голос продолжал: он обещал не силу для сражения – он обещал то, что я желал сильнее всего: сохранить себя.

«Открой мне врата своей души, и я верну им свет», – шептал он.

«Изыди!» – сквозь зубы прорычал я.

Я не пал. Я не стал тем, кто продаст душу из‑за минутной слабости. Это казалось слишком просто – отдай что‑то нематериальное – и выиграй бой. Но в обрывках моей памяти всё ещё мелькали лица, которые держали меня за руку в детстве, воспоминания, которые стали тем светом, благодаря которому я когда‑то стал паладином. Они были не инструментом – они были домом. Стиснув зубы, я выгнал морок из своей головы. Сделка была отвергнута, я услышал лишь затихающий демонический рык, наполненный яростью.

Лич хмыкнул – этот звук был схож с криком вороны – и вокруг него в немом танце закружили пламенеющие письмена. Я видел, как моилюди дрожат от ужаса, и знал, что если не остановлю его сейчас, то не останется никого, способного держать строй. В горле булькала молитва, мой рот был полон крови, но молитва – это не пустые слова, а сила, питаемая верой. Я поднял своё копьё и внял не обещаниям тьмы, а присяге: защищать любой ценой.

Битва стала чем‑то большим, чем просто сражение, чем‑то личным. Мы встретились вплотную – его костлявая рука с рунами, моя с изображением креста. Он направил на меня песчаную бурю, намереваясь ослепить, я прикрыл глаза и сделал то, что всегда меня спасало: я вспомнил лицо жены, запах хлеба в доме, беседы у костра моих братьев по вере. И я решился на самоубийственный рывок.

Я бил из последних сил. Каждый удар давался мне кровью – не потому, что мышцы горели, а потому что внутренний мир, что держал меня, раздирали астральные руки тьмы. Копьё пробивало руны, раскалывало цепи, отбрасывало песок. Лич двигался, словно тень, но слова моей молитвы были громче его крика. Я уже чувствовал, как силы покидают меня, спасало лишь одно – как маленький огонёк памяти согревает руки. Финальное усилие – и наконечник копья с мерзким хрустом пробил дряхлый череп.

Древний маг смерти и песка рухнул у моих ног, его глаза потухли, и со звуком, похожим на треск пламени, он рассыпался в прах. Его руки лишились управления над тварями; тени, что он вызывал, распались, словно паутина, порванная в ответственный миг, а умертвия накидывались на самих пустынников – некроманты не могли быстро восстановить над ними контроль.

Но падение лича не принесло долгожданного облегчения – оно лишь усилило напряжение рун. Все вокруг словно гудело от количества энергии смерти вокруг. Некроманты отступали, но один из них – тот, чей взгляд был холоднее зимы – протянул руку и нашептал слово. С такого расстояния я не мог разобрать что он сказал, но все вокруг озарило озарило мертвенным светом. Я видел, как по обе стороны люди начали опадать на землю, словно мертвые осенние листья. Я стоял, удерживаемый лишь своей тягой к жизни, весь в крови и песке. Но взор закрыла чёрная пелена, и я свалился на землю безвольной куклой.

Санитарный обоз медленно тащился по узкой дороге, засыпанной песком. Почти все полегли в этом бою, остался лишь отряд поддержки, который находился на расстоянии от битвы. Многие из тех, кто выжил, смотрели пустым взглядом и беззвучно шептали молитвы – их тела были целы, но темная магия поразила их разум. Говорят, что война рождает героев, но это не так – война рождает лишь моральных уродов и калек.

Лекари пытались спасти хоть кого‑то: люди с красными крестами на груди бегали от повозки к повозке, поддерживая жизнь в тех, в ком это ещё было возможно. Обоз шёл в полной тишине, ведь в ушах воинов до сих пор стояли крики умирающих.

Я с трудом разлепил глаза – в момент, когда я очнулся, я почувствовал боль, сравнимую с падением в жерло вулкана. Казалось, что болит каждая клетка моего тела. Но я жив, остальное – мелочи. Меня тащили на носилках; я попытался привстать на локти, но на плечо легла сильная рука.

«Лежи, герой, ты ещё слишком слаб», – узнал я голос своего брата по вере, старого Вехта

На самом деле он был не так уж и стар, всего сорок циклов назад он впервые увидел этот мир. Но его нелёгкая жизнь оставила свой отпечаток на его внешности: полностью седые волосы и борода, морщинистая кожа, а в его некогда светлых глазах была видна лишь усталость. Он половину жизни проработал в кузнице, пока не оказалось, что Аурельтас оставил на нём свой отпечаток – Вехт владел магией исцеления. Его высокая предрасположенность к этому типу магии позволила быстро взлететь по карьерной лестнице и стать старшим лекарем Содрии.

«Что произошло?» – первым делом спросил я.

«Ты единственный, кто выжил в этом бою… Твое состояние тяжёлое, но стабильное – жизни ничего не угрожает», – попытался успокоить меня он.

Я слегка повернул голову и с ужасом заметил, что на месте моей левой кисти, в которой я удерживал щит, осталась лишь обожжённая культя.

Лекарь заметил направление моего взгляда и стыдливо опустил глаза:

«Я пытался, брат… Но моя магия тут оказалась бессильна. Твоя рана до сих пор фонит эманациями смерти».

Я положил свою оставшуюся руку на его ладонь:

«Расслабься, Вехт. Я должен был умереть, но вместо этого я до сих пор вижу солнечный свет, я могу дышать свежим воздухом и, в конце концов, я могу увидеть свою жену. Я перед тобой в неоплатном долгу».

«Пустое, это моя работа…» – недовольно буркнул мой собеседник, и остаток пути мы прошли в тишине.

По пути к городу дорога пересекала старый наблюдательный пост на холме; там держали рубеж двое ветеранов, с одним из которых мне довелось биться плечом к плечу. Бритоголовый арбалетчик направился к обозу, лишь увидев знамя.

«Вижу, что не всё так радужно, как могло быть…» – сухо сказал Рилоф и плюнул в сторону песков.

«Хуже и быть не может», – ответил ему Вехт, крепко пожимая руку. – «Мало того, что на пирушку заявился лич высшей касты, так еще и некроманты использовали что-то древнее. Полегли все… Лишь Тарис сумел выжить. ».

«В каком он состоянии?»

«Тяжёлый, но должен выжить. Ты ведь слышал пророчество: “Когда последний перст падёт, земля омоется пламенем…”»

Рилоф окинул меня двойственным взглядом, полным смеси восхищения и скорби, после чего твёрдо сказал:

«Так сделай всё, что в твоих силах, но не дай ему упасть».

Въезд в город встретил нас тишиной, тяжелой словно свинец. Ворота раскрылись, и стражи с крепостных стен окинули взглядом наш потрепанный отряд. К тому времени я уже мог идти самостоятельно и не тормозить обоз.

«Не задерживать!» – жёстко приказал я стражникам, показывая королевскую печать. Решетка ворот поднялась, и мы наконец вернулись в Содрию. Вернулись домой.

Пройдя через ворота, нам открылся вид на вечерний город. Лица окружающих нас людей были изношены – кто‑то рыл могилы, кто‑то молился, кто‑то вырезал обереги ножом. Нас проводили через улицы, где запах ладана перемешивался с запахом жареного мяса и свечного воска. Мне казалось, что город смотрит на меня как на того, кто должен был умереть, словно я виновен во всех бедах, унесших жизни моих соратников.

К нам вышел начальник стражи – капитан Морен. Его голос был приказным, но в нём сквозила усталость:

«Кого приволокли? Жить будет?» Его уставшие глаза встретились с моим твердым взглядом:

«Не зарывайся, Морен, я еще тебя переживу».

«Прошу прощения, ваше благородие, не признал… – он виновато опустил глаза. – Я думал, что приволокли очередного охотника, наткнувшегося на стаю гоблинов – последнее время они стали появляться всё чаще в наших лесах».

«Вы с ними хоть как‑то боретесь? Или опять надеетесь, что вашу работу сделаем мы?» – жестко сказал я, на что взгляд капитана блеснул сталью:

«А это уж точно не ваша проблема, господин Тарис, и без церковников как‑нибудь справимся, – ответил он, но всё же потупил взгляд, посмотрев мне в глаза. – Не могу с вами разводить беседы, служба ждёт, прошу меня простить». Морен развернулся на пятках и быстрым шагом направился в сторону сторожевой башни.

«Знаю я его службу… – грустно хмыкнул Вехт. – Более чем уверен, что его ждёт краснощекая повариха и бочонок вина!»

Глава 2

Между этими двумя всегда были довольно натянутые отношения: они вместе росли в детском доме, но их связывала не дружба в чистом виде, а вечное соперничество. Судьба лепила их одинаково грубо – голод, холод, уроки у строгой монахини. Но в каждом из них жила своя тёмная сталь амбиций.

Морен был худощавый и быстрый, глаза у него горели железной решимостью. Он воровал ночами книги из библиотеки, читал о тактике ведения боя и воинской доблести, мечтал о знаменах на груди. Когда пригласили рекрутера королевской стражи, Морен рвался первым на отбор: его ловкость, сноровка и дерзость сделали своё. Его приняли на службу, и вскоре он стал щитом в ночных переулках – холодный, дисциплинированный, привыкший к приказам и к крови, которую приходилось проливать ради порядка.

Вехт был иных кровей: широкий в плечах, с жесткими руками и любовью к огню. Ещё в приюте он таскал с собой старые подковы, точил ножи и излучал тихую уверенность: считал железо не врёт. Его не взяли на службу – говорили, что взгляд у него слишком упёртый, и голос – как у деревенщины, что не годится для чина. Отвергнутый, он вернулся к наковальне и ковал мечи и плуги, вдыхая в металл свою обиду и гордость.