Морок

Нереально. Однако что было реального в зыбкой действительности наваждения, в которой он теперь постоянно жил? А утонуть – как славно было бы утонуть!..

По берегам Сены, по бульвару Сен-Мишель, по бульвару Сен-Жермен, по аллеям Люксембургского сада ветер нёс невзрачные сухие листья. Зачем она выбрала этот город? Она же никогда его не любила! Фрэнк силился вспомнить черты её лица – и не мог. Любимая!..

Гарри встречал его в аэропорту. Фрэнк об этом не просил, но когда звонил, назвал номер рейса. Гарри тоже был зелено-бледен, щёки запали, взгляд опустошенно-растерянный. Он не приветствовал Фрэнка, не выражал сочувствия. Внимательно посмотрев в лицо друга, спросил только:

– Как ты?

Фрэнк медленно ответил:

– Никак.

– С тобой поговорить? – спросил Гарри.

Фрэнк после краткого раздумья покачал головой:

– Уже не о чем говорить.

Когда подошли к машине, Гарри положил руку на его предплечье и, заглянув в глаза, спросил в третий раз:

– Хочешь напиться?

– Я ничего не хочу, – ответил Фрэнк. Он тоже посмотрел в глаза Гарри и сказал мягко: – Не думай, что мне так уж плохо. Я давно в этом живу, свыкся. Позаботься о себе.

* * *

Не то, чтобы Фрэнк намеренно старался вытравить воспоминания. Наоборот, он рад был бы их сохранить. Но так само получалось, что они уходили, улетучивались с неправдоподобной стремительностью.

Гарри после разговора в аэропорту ни о чём Фрэнка не спрашивал и ни о чём ему не напоминал. Фрэнку иногда хотелось узнать, что происходит с памятью о его семье у Гарри, для которого они все тоже были почти семьёй. Но Фрэнк мучительно стыдился перед другом. Ему казалось, что Гарри однажды скажет: «Ты не уберёг, а я бы уберёг!» – и будет прав. Поэтому Фрэнк отдалился от Гарри.

Многочисленные знакомые, приятели, коллеги по работе с неизменной деликатностью обходили любые опасные темы.

Когда Фрэнк продавал дом, он стремился под влиянием острого горя избавиться от всех вещей, соприкосновение с которыми отзывалось непереносимой душевной болью, напоминая ему о прежней жизни. Он, пожалуй, и теперь не жалел о том, что сделал. До сих пор его сердце разрывалось, если он, проходя мимо магазина детских товаров или женской одежды, видел вещи, которые хотел бы купить своим детям или жене. Он не вынес бы жизни в музее ушедшего прошлого. Но фотографии… Он не представлял себе, что её черты так скоро изгладятся из его памяти. Что он с огромным усилием будет вспоминать разрез её глаз, форму губ, расположение родинок на теле.

Он стал бояться, что, если однажды ему посчастливится снова с ней встретиться, он её не узнает.

С трудом припомнив телефонный номер того дома, в котором прожил с любимой несколько лет, Фрэнк однажды набрал его. Проделать это, а потом слушать свободные гудки оказалось настоящей пыткой. И зачем только в человека встроен этот механизм бессмысленной надежды?!

Новые хозяева, купившие дом со всей обстановкой, зная, что прежний владелец ничего не желает забирать с собой, проявили безупречную порядочность: они могли бы продать фотографии или оставить на чердаке до лучших времён, когда коллекционерская цена на них возрастёт… Они сожгли в каминном огне все до единой.

Сниматься на видео жена не любила. Правда, Гарри – специалист экстра-класса – иногда снимал своей профессиональной камерой детей, и родители, конечно, попадали в кадр. Но все кассеты переправлялись бабушке в Москву.

Он забывал её привычки, характерные словечки, манеру одеваться. Чем больше усилий Фрэнк прилагал, чтобы припомнить детали, тем скорее рассыпался целостный образ его супруги. Поначалу он тяжело переживал эту последнюю потерю, тот факт, что и память отнята у него неведомой и неодолимой силой. В этот период он мечтал сойти с ума, чтобы любая встречная женщина казалась ему его единственной любимой.

Он действительно стал приглядываться к женщинам, которые ему встречались. Он пока ещё безошибочно определял: это не она! Но, вместе с тем, он неожиданно обнаружил, что другие женщины вызывают у него вполне определённый интерес. С этого момента ему стало значительно легче, как будто отсохла наконец какая-то часть души, которая долго мозжила и не давала о себе забыть.

Тем не менее, его вовсе не тянуло в водоворот лишённых души телесных наслаждений. Он, конечно, позволил себе несколько чисто технических интимных встреч, чтобы удостовериться – после стольких лет, проведённых с одной-единственной, что ЭТО бывает и с другими женщинами. Даже физическое удовлетворение, которое он получил от этих встреч, было минимальным. Ему было невыносимо совестно перед партнёршами за отсутствие каких-либо чувств со своей и с их стороны и тошно от необъяснимого ощущения совершаемого предательства. После этого Фрэнк стал искать.

Он вовсе не надеялся, что сумеет найти похожую на неё: не могло быть ни единой женщины, на неё похожей. Но он старался выбрать ту, что была бы симпатична ему своими душевными качествами, а не только физически привлекательна, ту, к которой чувствовал бы участие и дружеское расположение.

Со временем Фрэнк стал надеяться, что таким образом встретит и вернёт её: просто они не сразу узнают друг друга, а постепенно будут узнавать!

Он опять сблизился с Гарри. Посвятил того в свою теорию встречи и приобрёл привычку спрашивать: «Как ты думаешь, это она?» Друг неизменно отвечал: «Нет». Фрэнк почему-то испытывал от этого удовлетворение.

Она приснилась Фрэнку в начале нового года – на святках, как говорят люди, приверженные традициям. Светлый и нежный сон, в котором звучал её голос, в котором он держал её руки в своих, неотрывно смотрел в её сияющие глаза, легко сдувал с её лба падавшие пряди волос и чувствовал обнажённой кожей предплечий прикосновение шёлковистых макушек и горячих ладошек своих детей. Он проснулся от собственного всхлипа, в глазах плескалась горячая влага. Сквозь плотно сжатые веки проникал белый свет позднего воскресного утра. Не открывая глаз, Фрэнк начал вспоминать сон.

Он отчётливо помнил тепло прикосновения, чувство нежности и умиления, радость встречи. Но… Господи, какого же цвета были её глаза?! А её волосы?

Фрэнк издал протяжный стон и сделал резкое движение головой и руками. Его локоть уперся в живое и тёплое. Он замер. Хотелось ещё немножко полежать, не открывая глаз, и помечтать о том, что, когда он откроет их, то увидит рядом с собой ту, которую узнает безошибочно.

– Ты что, Фрэнк? – раздался хрипловатый со сна голос.

Фрэнк поморщился: он надеялся ещё немного побыть наедине с собой.

– Ничего. Спи: ещё рано.

Она пошевелилась и, плотнее прижавшись к его плечу, притихла.

«Не так бы она сказала!», – подумал он с досадой. Он не знал, что именно «не так». В голосе женщины не было ни недовольства, ни жеманного каприза. Но не было и чего-то, единственно для него важного. «Что бы сделала она?» – спросил он себя.

Она бы тёплыми со сна губами легонько прижалась к его коже, осторожно скользнула бы ладошкой по груди и, прощекотав плечо поднимающимися ресницами, тихо спросила таким ясным голосом, как будто не спала мгновение назад сладко и крепко: «Что ты, родной мой?» А может, и совсем по-другому. Она бы сонно пробормотала только одно слово: «Рассказывай!» И ему было бы, как день, ясно, что она имеет в виду сон, который заставил любимого мужа застонать и заметаться в постели. А он придумал бы на ходу какую-нибудь нелепую и комичную историю, чтобы её посмешить.

Фрэнк аккуратно высвободился из объятий, поднялся, накидывая халат, с кровати и подошёл к окну.

За окном спокойно сыпал мелкими пылинками снег. Снег лежал на подоконнике, покрывал уютной свежей простынёй мостовую, белел нарядными островками на красной черепице крыш. Всё это отчётливо напоминало Фрэнку Москву – город, в котором он когда-то прожил и проработал несколько лет и который он успел полюбить, как почти все места на Земле, где побывал. Воспоминание о Москве было окрашено той же сладкой нежностью, что и его утренний сон, и одновременно – горечью невосполнимой потери. Фрэнк не мог понять, почему. Будто возвращение туда было ему заказано. Но ведь он как раз поедет в Москву очень скоро: официальный визит премьера запланирован на начало января. Смиту обещано эксклюзивное интервью с обоими деятелями одновременно.

– Фрэнк, ну мне тоже подниматься или ты ещё поваляешься?

– ТЫ ещё поваляешься! – ответил Фрэнк как мог мягче. Женщина послушно откинулась на подушки.

И снова на него накатило: как бы ОНА себя повела? По-другому. Да ясно же… Просто… Не важно, как… С любовью. И с любовью он бы ей отвечал. Единственная моя! Жена моя! Фрэнк вцепился пальцами в холодный каменный подоконник. Было же у неё имя!

Чтобы отвлечься от навязчивых и бесплодных мечтаний, Фрэнк подошёл к книжной полке, взял первый попавшийся журнал. Он слегка подмёрз, поэтому быстро вернулся к кровати и снова забрался под одеяло. Женщина в постели затравленно смотрела на него, её взгляд, казалось Фрэнку, говорил: «Ты меня не любишь! Как же мне быть?» Под его пристальным наблюдением она совсем смешалась, вылезла из-под одеяла и, забрав одежду, ушлёпала в ванную. Фрэнк вздохнул с облегчением.

Полулёжа в постели, чего раньше никогда себе не позволял, если не был болен, Фрэнк листал журнал, но буквы рассыпались перед его глазами горстью бессмысленных закорючек: он опять вернулся мыслью к воспоминаниям о потерянной жене. Собственно, не было никаких воспоминаний – вот в чём беда! Ну почему он раньше, как только понял, что теряет память о ней, не записал всё, что ещё можно было сохранить? Журналист, филолог хренов!

Не в первый уже раз солидно, словно океанский лайнер в скромную бухту, в сознание вплыл вопрос: «А было ли всё это: супружество, несколько лет семейного счастья, потеря жены и всего, что с ней связано, при странных обстоятельствах? Признайся себе: ведь пригрезилось? Примечталось в безрадостных сумерках ушедшего года… Теперь настал новый год – чистый лист. Стыдно взрослому, солидному мужчине предаваться пустым мечтаниям. Пора трезво взглянуть на жизнь!» Только слабый, робкий, не облечённый в слова протест, шевельнувшийся на дне души, напомнил Фрэнку, что эта мысль – не его собственная, какая-то привнесённая извне, общеобязательная. Тревожно заколотившимся сердцем он почувствовал: ещё день-два – и он сдастся напору этой рациональности, забудет о том, что когда-то он помнил о том, что когда-то была женщина, которую он любил и которая любила его.

Фрэнк поднялся, достал из кармана пиджака новенький ежедневник, открыл на первой странице, где предлагалось намечать «стратегию на год», и записал: «Она есть!!!» Подумал, что, если окончательно всё забудет, то не поймёт, о чём идёт речь в этой записи, и добавил: «Где-то на свете есть моя жена, мать моих детей. Я её ищу».

Интерлюдия

В последний день уходившего года, когда все нормальные люди наслаждались рождественскими каникулами, Фрэнку пришлось делать работу, которую он от души ненавидел. В работе этой не было ничего нового, эту пытку он переносил каждый год. Уже несколько лет подряд в канун Нового Года двое любимцев зрителей – Фрэнк Смит и Бетти Николсен, ведущая нескольких популярных развлекательных программ – совместно вели грандиозное Рождественское шоу. Главной изюминкой шоу были совершенно необычные, со множеством изобретательных сюрпризов, над которыми трудился целый штат сценаристов, телемосты. Бесс работала в студии, а Фрэнк – на улице.

Съёмочная группа всегда выезжала куда-нибудь в симпатичный тихий пригород. Приваливала целая толпа участников шоу. Как водится на подобных мероприятиях, людей отбирали и приглашали заранее, а место проведения мероприятия огораживали. Вотще! Обязательно какие-нибудь ушлые прохожие просачивались сквозь ограждения, и их уже было не отличить от санкционированных участников. В едином порыве просто любопытные, и любители во что бы то ни стало попасть в кадр, и поклонники лично Фрэнка Смита тянули руки к микрофонам, чтобы задать свои вопросы. Работа с разношёрстным контингентом была полна опасностей и подводных камней, а всё действо в целом казалось Фрэнку довольно бессмысленным.

В программу шоу обязательно входили беседы по душам с ведущими, возможность задать вопросы лично им и обязательно получить ответ. Фрэнку всегда приходилось туго, так как он не хотел отвечать на вопросы о семье, а совсем не отвечать не разрешалось правилами игры. Поэтому он непрерывно отшучивался. Причём делать это следовало очень остроумно, чтобы люди, смеясь, забывали о сути своих вопросов. На этот раз он вообще не представлял, как быть. На ледяном ветру, несшемся с Атлантики, стоя в распахнутом стильном пальто и без головного убора, он покрывался испариной каждый раз, как вспоминал о приближении этой части телемоста.

Как только первый вопрос о его личной жизни прозвучал, волнение оставило Фрэнка. Он не торопясь обвёл глазами собравшуюся публику. Спросил:

– Среди вас есть те, кто смотрел наше Рождественское шоу в прошлые годы?

Толпа оживилась, отозвалась множеством утвердительных возгласов.

– А Вы, – обратился он к автору вопроса, – сколько раз смотрели наше шоу прежде?

– Каждый год смотрю, с самого начала. Раз пять, по-моему, – был ответ.

Фрэнк с облегчением вздохнул: такой ответ его очень устраивал.

– Ну и на что же, – вкрадчиво сказал он, стараясь придать голосу одновременно максимальную доброжелательность и непреклонность, – Вы, в таком случае, рассчитывали, задавая свой вопрос?

Он готов был добавить: «Надеялись, что я изменю ради Вас своей традиции?» Но разъяснений не потребовалось: публика, хорошо знавшая манеру ведущего отшучиваться от любых разговоров о личной жизни, дружно захохотала. Фрэнк мысленно поблагодарил своих зрителей за то, что они у него всё-таки умные, и добрые.

Когда шум утих, произошла небольшая заминка: боясь также быть поднятыми на смех, люди не торопились задавать новые вопросы. Фрэнк собрался было заговорить, чтобы разрядить атмосферу, но тут совсем поблизости от него поднялась рука.

Микрофоном завладела пожилая дама в шубе из натурального меха и в крупных бриллиантах.

– Я – русская графиня, – сказала она, – и я хочу обратиться к мистеру Смиту по-русски.

Фрэнк вежливо улыбнулся.

– Господин Смит, я слышала, что Вы долго работали в России, что Вы знаете и любите язык моей Родины, – с усилием произнесла русская графиня, терзая и коверкая язык своей исторической Родины.

– Это правда, – тихо, но внятно вставил Фрэнк.

– У Вас, наверняка, есть любимый русский поэт, – безапелляционно заявила аристократка. – Я прошу Вас прочесть несколько строк Вашего любимого стихотворения на русском языке.

Она одновременно картавила, отверждала «т» и запиналась на каждом окончании. Фрэнку было мучительно неловко её слушать; на языке вертелась колкость: «Леди, не мучайте себя, говорите по-английски – я понимаю и это наречие!»

Он поблагодарил за вопрос, торопливо перевёл для публики весь диалог и на несколько мгновений задумался. Прочитать стихи по-русски – это драгоценные секунды выброшенного экранного времени, ведь никто ничего не поймёт. Ладно, одну строфу. Прикрыться Брюсовым? «О, закрой свои бледные ноги!». Не стоит так шутить со старушками. Что же прочесть? Чтобы не затягивать паузу, Фрэнк открыл рот… «Принесли букет чертополоха…»

Он и сам не знал, что помнит это стихотворение…

…Снилась мне высокая темницаИ решётка, чёрная, как ночь,За решёткой – сказочная птица,Та, которой некому помочь.Но и я живу, как видно, плохо,Ибо я помочь не в силах ей.И встаёт стена чертополохаМежду мной и радостью моей…[1]

– Это Николай Заболоцкий, – добавил он, закончив читать.

Какое-то время он молчал, ничего не видя и не слыша вокруг, оглушённый смыслом только что прочитанных строк. Затем очнулся и посмотрел на публику. Люди стояли серьёзные, притихшие, неотрывно глядели на него. Не могли одни стихи их так зачаровать. Видно, что-то у него произошло с лицом. Бетти очень вовремя перехватила инициативу.

– Боюсь, Фрэнк, тебя, да и меня заодно, теперь уволят за скрытую рекламу. После того, как ты прочитал эти красивые и притягательно непонятные стихи, я думаю, многие захотят записаться на курсы изучения русского языка.

Бетти даже в своих развлекательных программах редко несла такую чушь. Но Фрэнк благодарно улыбнулся ей в ответ.

Потом его внимание вновь привлекла русская графиня, которая всё ещё владела микрофоном.

– Спасибо, – сказала она. – Я не знаю поэта Забо-лот-ного, но я услышала красивые стихи. И Вы… как это говорится?.. – она театрально пощёлкала пальцами, – вложили в них всю душу, – с апломбом закончила старуха.

Фрэнк разозлился. «Поэт вложил в них душу. А я только прочёл, как мог. И только потому, что не придумал, как по-другому от тебя отделаться!» У него, разумеется, не было времени на то, чтобы произнести про себя эту фразу, она лишь мелькнула в сознании – и Фрэнк уже забыл о русской, передавая микрофон в протянутую над головами руку.

Зрители, стоявшие в непосредственной близости от человека, которому достался микрофон, вежливо расступились. Теперь в перекрестии прицелов камер оказался небольшого роста сухенький очень пожилой джентльмен. Уже улыбаясь новому участнику телемоста, уже говоря ему какие-то ободряющие слова, Фрэнк успел подосадовать на выбор, сделанный помощниками: второй представитель старшего поколения подряд. Впрочем, что же делать, если они всегда – самые активные участники подобных мероприятий.

– Я очень люблю Вашу передачу и стараюсь всегда её смотреть, – начал старик с той неторопливой основательностью, с тем трогательным уважением к каждому произносимому слову, на какие ещё способны только люди его времени.

Фрэнк улыбнулся:

– Спасибо на добром слове.

– Да, за последние полгода я не пропустил ни одной передачи. Даже когда попал в больницу, лёжа под капельницей, попросил, чтобы мне в палату доставили телевизор. Обещал врачу, что не стану смотреть кино и футбольные матчи. Сказал: только посмотрю Фрэнка Смита – и Вы можете забрать у меня пульт.

У Фрэнка щипало глаза. Не получалось у него привыкнуть к проявлениям народной любви! Он каждый раз бывал искренне тронут, но чувствовал себя неловко и с нетерпением ждал, когда же человек закончит свою тираду. Впрочем, даже если и не принимать во внимание тонких движений собственной души, с лирическим вступлением пора было заканчивать и переходить к сути вопроса. Фрэнк уже собрался прервать пожилого джентльмена, но тот сам приступил к делу.

– И вот какой у меня вопрос. Почему ни разу за эти полгода Вы не коснулись темы, которая будоражит многих? Я имею в виду проблему так называемой неразменной купюры. Я доверяю только Вашему мнению и хотел бы узнать, как Вы относитесь к этой теме, а также – собираетесь ли в дальнейшем её осветить? Спасибо.

Старик с достоинством наклонил голову и отдал микрофон подошедшему помощнику.

Фрэнк глубоко вздохнул. Медленно произнося: «Спасибо Вам за тёплые слова…» и так далее, он лихорадочно соображал, как выкручиваться. Не зря он внутренне сопротивлялся этому мероприятию. В прежние годы более или менее обходилось. А сегодня – просто анекдот: третий вопрос – третья проблема!

Фрэнк слыхом не слыхивал ни о какой «проблеме неразменной купюры». Старик не производил впечатления озорника или сумасшедшего. Если некое нашумевшее событие прошло мимо внимания Фрэнка по понятным ему одному причинам, в этом просто нельзя признаваться. Сказать: «А я ничего такого не знаю», когда все вокруг только об этом и говорят – расписаться в вопиющем непрофессионализме. Если же ему подстроили ловушку – ради развлечения или из соображений конкуренции, то даже безобидная фраза, вроде «Я наблюдаю за развитием событий», прозвучит чудовищной нелепостью.

Осторожно, с неопределённой улыбкой, мягко, чтобы, не дай бог, не обидеть почтенного пенсионера, Фрэнк произнёс:

– Вы бы хотели, чтобы именно я занялся этой темой?

Фрэнку очень хотелось сделать умоляющий жест в сторону Бесс, чтобы она его выручила, но это исключалось. Зато, пока говорил, он придумал спасительную фразу, обращённую к соведущей: «Бесс, почему тебя никто не спрашивает о неразменной купюре?» Прозвучало бы хамовато, но всё-таки выход.

Ему опять повезло. Толпа вздохнула, зрители секунду обдумывали слова ведущего – и снова наградили его дружным смехом. Улыбнулся и старик – автор вопроса, поставившего Фрэнка в тупик. Теперь Фрэнк был почти уверен, что неведомая ему «проблема неразменной купюры» действительно существует и будоражит умы. Что с ней делать дальше, он пока не очень понимал, но тут, наконец-то, вмешалась Бесс, заметившая неладное.

– Фрэнк, мы с тобой ещё раз убедились, что загадка неразменной купюры живо интересует многих наших телезрителей. Мне бы хотелось узнать, что думают по этому поводу гости, собравшиеся сегодня в студии.

Фрэнк внимательно слушал оживлённый диалог в студии. Среди повторявшихся на разные лады «считаю, что есть», «считаю, что нет», «правительство уделяет недостаточно внимания», «надо немедленно прекратить досужие разговоры» он так и не уяснил для себя сути проблемы. Только определил, что какое-то действительно крупное событие, которое разворачивалось в последние несколько месяцев, прошло совсем мимо его сознания. Узнаваемым казался Фрэнку только сам поминутно звучавший термин «неразменная купюра».

Когда, закруглив обсуждение в студии, коварная Бесс вернула Фрэнку вопрос старика относительно его намерений исследовать и осветить, наконец, животрепещущую тему, он искренно ответил, что собирается ознакомиться с проблемой более глубоко, чем делал это до настоящего момента.

Снова наступила его очередь беседовать с участниками телемоста.

Спустя ещё час напряжённой работы Фрэнк и думать забыл о проблеме «неразменной купюры».

Книга вторая. Другая история

Жизнь брала под крыло,

Берегла и спасала,

Мне и вправду везло.

Только этого мало.

А. Тарковский «Вот и лето прошло»

Случай приводит их в Париж в один и тот же день. Он – молодой колумбийский наркобарон, она – вдова чабана из Башкортостана. Они проводят в Париже три сумасшедшие ночи: Он – в казино отеля «Мариотт», она – на вокзале Сен-Дени, и уезжают назад, так и не познакомившись.

М. Задорнов

Я – в метро. Иду вдоль платформы. Здесь, на «Киевской», она длиннющая. Мне нужно пройти станцию из конца в конец. Я пристально смотрю в лица встречных мужчин. В последнее время это стало моим любимым развлечением во всех общественных местах: на улице, в метро, в библиотеке, в длинных коридорах института. Я стараюсь увидеть всех: даже юношей и стариков. Но когда приходится выбирать в густой толпе, предпочтение отдаю ровесникам и тем, кто на вид несколько старше.

Я смотрю неотрывно. При этом я высоко поднимаю голову – не знаю, почему, просто подбородок сам тянется вверх – и всей кожей лица чувствую, что на нём застыло выражение глубокой горечи. Скорбное выражение я могла бы заменить на любое другое, но зачем?

Большинство людей, попадающихся мне навстречу, как и я, хранят на лицах непраздничное, угрюмое выражение. Одеты, как обычно: кто в чёрное, кто в коричневое. Новогодье, скоро Рождество, весёлая иллюминация на улицах, яркие открытки, шарики и забавные игрушки на всех углах. А наше мрачное настроение создаёт контраст весёлому и доброму празднику, который я так всегда любила.

Внимательно вглядываюсь. Если мужчина случайно это замечает, он обязательно торопливо отводит глаза. Я думаю, что моё внимание кажется каждому из них вполне естественным, но пугает: эта уже не совсем юная, замотанная и, судя по её взгляду, напичканная неврозами женщина явно напрашивается в его жизнь и в его сердце! Зря, конечно, боятся…

Сколько сарказма в моём «зря»! Злая становлюсь. Нехорошо…

Я ищу. И у моих поисков есть вполне определённая цель. Я хочу увидеть того мужчину, к которому потянется моя душа. Я стараюсь не обращать внимания на внешность. Глаза, выражение лица – вот что важно.

…Так. Осмотримся в вагоне… Вокруг нет. Ну-ка, а в том конце?.. Здесь тоже нет. Зато есть свободное место…

Да, хотела бы я понять, почему сердце ни к кому не тянется. Почему оно молчит, как партизан после допроса с пристрастием?..

Эй, сердце! Смотри, какой симпатичный! Глаза большие, серые, как я люблю. Молчит. Как заледенело. «Заметает зима, заметает всё, что было…» А что было? Не помню. Я раньше такой не была. Какой была? Просто жила, как живётся.

Это случилось совсем недавно. В ноябре, в Париже.

Ольга, попутчица, сказала: «Париж – город для двоих». Я ясно поняла, что она намерена вернуться сюда вдвоём. И вдруг почувствовала: я сюда ни с кем вдвоём не приеду, я одна – и буду одна.

Почему-то я этого не осознавала до того, как Ольга сказала про двоих. Как ревела, вспомнить страшно. На виду у всего Парижа. Это перед отъездом было. В последний день. Мы как раз вечером должны были улетать, а я чуть не опоздала, народ с ног сбился – меня искали. В нормальном состоянии со стыда бы сгорела. А тогда почти всё равно было. Почему я опоздала-то? А, я убежала тогда. Все – в Лувр, а я не хотела. Из-за Ольги этой с её разговорами по душам… Интересно, как она сейчас: может, собралась в Париж на Рождество, вдвоём?.. Я убежала и шла, куда глаза глядят. Нет, определённо шла: вдоль Сены, по набережной, чтобы холодный ноябрьский ветер продирал до костей. Чтобы душевную боль заглушить. Как бы не так!