Морок

– Спасибо!

Фрэнк вышел на улицу. Здесь он достал мобилу и подрагивающими пальцами вызвал её номер.

– Ты где? – В голосе жены звучало глубокое изумление. – Я уже в нашем саду. В доме темно.

– Я не понимаю, как мы с тобой разминулись! – возбужденно крикнул ей Фрэнк. – Ты шла обычной дорогой?

– Какой же ещё?

– Ладно. Иди в дом, я сейчас тоже приду.

– Ты, может быть, в правый ходил, а не в левый?

– Да в левый же.

– Ну ладно, я тебя тут жду, у калитки.

Фрэнку хотелось настоять, чтобы она вернулась в дом: пустынная улица с гулкой тишиной, с темнотой обочин казалась ему сейчас не знакомой и приветливой, а чужой и потенциально опасной. Но жена уже отключила связь – по своей московской привычке экономить минутки разговора.

«Странно, как странно! – думал он на ходу. – Тумана нет, другой дороги домой тоже нет…»

Фрэнк почти бежал. Когда он, приближаясь к калитке, не увидел Джей, то не удивился: наверное, продрогла на сыром ветру и ушла в дом. Но от взгляда, брошенного им на окна дома, сердце дало сбой и провалилось в пустоту: ни одно из них не светилось! Дом имел совершенно нежилой вид, стоя тёмной, бездыханной громадой. Палисадник встретил его мёртвой тишиной.

Фрэнк хотел выкрикнуть имя жены, но горло не повиновалось ему. Казалось, если он сейчас разобьёт тишину, разрушится хрупкое равновесие между всем, чего он боится, и всем, что он любит, и неизвестно, в какую сторону качнутся весы. Не выпуская из ладони прутья калитки, Фрэнк оглядел палисадник. Жена, если бы ей и пришла в голову такая фантазия, не могла бы спрятаться за низенькими кустиками или за тонким вишнёвым деревцем. Не было её и на лавочке под окном, на которой она часто сидела, любуясь звёздами, вдыхая ночной аромат цветов табака.

Он мучительно медлил перед тем, как войти. Перед его мысленным взором неслись – одна чудовищнее другой – картины из криминальных хроник, кадры, которые он нещадно требовал вырезать из блоков, подготовленных для его программы. Фрэнку в единый миг явилось множество кошмаров: от кровавых лохмотьев с кусками костей на зелёной лужайке до жёлтого шёлкового шарфа, валяющегося…

Фрэнк яростно тряхнул головой, отгоняя видение. Он никогда прежде не позволял себе подставлять в подобные картинки образы близких людей, не позволял себе бояться за них, считая это занятие, по меньшей мере, неконструктивным. Но сейчас страх чуть не одолел его.

В кармане пронзительно запиликал телефон. Фрэнк увидел на экране её номер, но не успокоился.

– Фрэнки! – голос жены подрагивал, в нём слышалась растерянность. – Ты только не волнуйся. – Он стиснул рукой телефон. – Я сама не понимаю, как это вышло, но я немного заблудилась.

– Что?!

– Понимаешь… Я, когда ждала тебя у нашей калитки… Мне не хотелось стоять столбом, хотелось подвигаться. И я зачем-то перешла дорогу. Я думала тебя ещё издалека заметить. Ну, с перекрёстка виднее. И отошла несколько шагов. А потом… Наверное, налетел лёгкий туман! Впрочем, ты же меня знаешь!..

Он слышал, что жена улыбается, более того, едва сдерживает смех. Ничего хорошего её веселье не предвещало, свидетельствуя о том, что ей очень не по себе.

– Короче, я не сориентировалась и пошла по тому переулочку, – это слово она произнесла по-русски, – не нашему, перпендикулярному. То есть, я теперь думаю, что так получилось. Но когда я дошла до следующего перекрёстка, я была уверена, что это наш перекрёсток, и снова куда-то повернула. Потом ещё сворачивала. И я теперь не понимаю, где я.

– Ну, ты, мать, даёшь!.. – пробормотал Фрэнк по-русски.

Джей нервно фыркнула.

Фрэнк не мог прийти в себя от изумления. Он не понимал, как такое могло случиться. В его душе досаду на нелепость происходящего перехлёстывали нежность и сочувствие к жене: Джей всегда отличалась некоторой, как она любила повторять сама, «географической тупостью».

Он сказал со всей уверенностью и убедительностью, на какие был способен в этой ситуации:

– Родная моя, прежде всего, успокойся. Ничего страшного не случилось. Ведь ты хорошо знаешь наш квартал. Посмотри внимательно, не торопясь, на дома. Внимательно, на каждый дом. Ты обязательно узнаешь какой-нибудь дом и сообразишь, что это за улица.

– Я уже смотрела! И сейчас смотрю! – В голосе жены плеснула паника. – Я не узнаю ни одного. Ничегошеньки, – она снова сбилась на русский язык, – не узнаю!

– Успокойся родная, ничего страшного. Ты просто ни разу не была на этих улицах в ночное время. Поэтому ты не можешь узнать знакомых тебе мест.

Он продолжал с улыбкой:

– Мы с тобой, пожалуй, займемся восполнением этого пробела. Давненько мы не шлялись вечерами по тёмным переулкам!

Жена слишком звонко рассмеялась в ответ.

– Слушай, – вдруг спохватился он, – но ведь на каждом доме есть табличка.

– Фрэнк! – сказала она серьёзно. – Я не могу их прочитать. Темно и очень мелкие, неразборчивые буквы.

– Везде? – поразился он.

– Они тут стандартные.

Фрэнк задумался: он не мог сообразить, что же ещё ей посоветовать. Был один вариант, но уж очень муторный. Джей заговорила первой:

– Фрэнки, я вот что сделаю. Я пойду по этой улице вперёд. Либо найду где-нибудь хорошо освещённую табличку, либо увижу перекрёсток, на котором уже была.

Фрэнк тихо вздохнул.

– Видно, так и придется сделать.

Ему совсем не нравилось, что она будет бродить одна по тёмной улице. Можно было ещё попробовать позвонить в какой-нибудь дом, но неловко в столь позднее время, даже если окошки горят – перебудишь ещё детей; Джей на это точно не решится.

– Только, знаешь что, – сказала жена, – я мобилу не подзаряжала. Мне бы надо поэкономить. Я пока отключусь, а когда сориентируюсь, позвоню.

– Да, конечно, – ответил Фрэнк, покачав головой. Только не хватало остаться сейчас без связи! – Постой! – спохватился он. – В любом случае, позвони мне через десять минут!

Жена обещала.

Что-то ещё беспокоило Фрэнка, помимо того факта, что её телефон теперь для него не в доступе. Беспокоило сильно, и он мучительно искал, что же ещё такого было в её словах. Сердце отчаянно колотилось, мысли прыгали. Наконец, он ухватил за хвост ту мысль, которую искал. Жена собралась экономить заряд батареи. Но она всегда регулярно проверяла его и не доводила до нулевых отметок! Значит, она допускает, что мобильник будет нужен ей ещё в течение долгого времени, то есть что она может вернуться не очень скоро. Почему? Фрэнк издал короткий стон. Да что же такое с его женой?!

Он прижался спиной к ограде своего палисадника, вцепился обеими руками в прутья решетки. Ему хотелось броситься по следам жены. По тому маршруту, который она сбивчиво описала: на перекрёсток, маячащий сейчас справа впереди, потом по перпендикулярному переулку до следующего перекрёстка. Ему представлялось, что, прибежав туда, он увидит жену, торопливо шагающую ему навстречу, радостно закричит её имя, прижмёт к себе. Он бы ни на шаг её больше не отпустил! Но сознание твёрдо требовало: «Оставайся на месте. Не смей отходить от дома!» Дом – это ориентир. Если жена вернётся первой и опять не обнаружит его у калитки, как бы вновь не вышло какой-нибудь глупости. Из двоих кто-то один должен оставаться на месте.

Фрэнк выскочил на улицу без куртки, в лёгкой рубашке с коротким рукавом, и теперь его бил озноб. Но он не решался даже на минуту зайти в дом, покинув свой наблюдательный пост. Он ждал, сцепив зубы, не отрывая глаз от рокового перекрёстка, кажется, даже не моргая.

Когда она позвонила снова, он не сразу сообразил, как взять трубку, пока не догадался разжать пальцы, сцепленные на чугунном пруте решётки.

Жена коротко сообщила, что новостей нет. Конца улицы ещё не видно.

– Пожалуйста, послушай меня и скажи только «да», если правда то, о чём я спрошу, – произнёс он заранее заготовленную фразу. – Ответь мне: тебя похитили? Ты в опасности?

Жена ответила не сразу. Фрэнк напряжённо ждал. Наконец он услышал в трубке её безмерно удивлённый голос:

– Что?! Фрэнк, что с тобой? Какое похищение?.. Фрэнк, что случилось?! – её голос стал тревожным. – Что-то с тобой? с детьми?

Фрэнку пришлось потратить много слов и использовать всю силу убеждения, чтобы успокоить её. Теперь он был почти уверен, что жена находится в здравом уме и не похищена.

И всё же…

– Извини, милая, я не хотел тебя напугать!

Фрэнк намеренно назвал её «honey». Это обращение Джей запретила ему употреблять по отношению к ней ещё в самом начале их романа, называя «переслащенными сантиментами». Всякий раз, когда он забывал о запрете, кроме самых интимных моментов, жена с каким-нибудь новым оттенком иронии переводила это слово на русский язык.

Сейчас Фрэнк, затаив дыхание, ждал, что она ответит.

– Я понимаю, ты на меня сердишься, и поделом, – сказала жена после секундной заминки, – но называть родную жену «липкой и приторной» – это уж слишком!

У Фрэнка отлегло от сердца. Раз она заметила эту ерунду и не дала спуску, значит, у неё действительно всё в порядке. Он издал что-то среднее между смешком и вздохом, невольно пробормотал:

– Ну, слава Богу!

– Ты, выходит, проверял меня? – догадалась Джей. – Артист!

– Пойми, – оправдывался Фрэнк. – Я ведь не могу тебя видеть. Ты так странно потерялась, да ещё на ночь глядя. Мне мерещится Бог знает что!

– Я понимаю, – вздохнула жена.

Они рассоединились, и Фрэнк остался наедине с тишиной пустой ночной улицы.

Время тянулось, ничем не заполненное, кроме сырого ночного воздуха. Однажды улица ожила деликатным гулом мотора и шуршанием шин полуночного автомобиля по мокрому асфальту. Протопотали мимо и в отдалении принялись орать кошки. Стук открывающегося окна, неопределенный звук – и кошки затихли. Из соседнего дома вдруг полилась музыка, но быстро стихла. За углом прошаркали подошвы двух пар ног, слышалось тихое воркование влюблённой парочки. Улица, как будто очнувшись от сумеречного забытья, жила медленной, но полнокровной ночной жизнью.

Фрэнк пытался коротать время, представляя, как его жена идёт по своей улице без названия. Он видел тусклые фонари, горящие через три на четвёртый и не дающие света, бугристый асфальт мостовой, палисадники, тонущие в темноте и сливающиеся с черными стенами домов. Ни единого освещённого окна. Кое-где на стенах домов – белеющие таблички с неразборчивыми надписями. Посередине дороги брела одинокая серебристая фигурка. Она то и дело сворачивала то на правый, то на левый тротуар, останавливаясь и подолгу вглядываясь в белеющие таблички. Затем она брела дальше, спотыкаясь на выбоинах.

У Фрэнка от этой картины так стиснуло сердце, что он предпочёл открыть глаза. Светлая фигурка продолжала брести по тёмной улице перед его мысленным взором. Тогда он крепко потёр кулаками веки, чтобы отогнать виде́ние, и снова погрузился в созерцание сырой лондонской ночи.

– Фрэнки! – в голосе жены звучали радость и возбуждение. – Я дошла до конца этой жуткой улицы. Тут она упирается в другую, покрупнее. Освещение гораздо лучше. Я сейчас перейду…

– Не делай этого! – крикнул Фрэнк. Он впервые в жизни испытывал жгучее раздражение по отношению к любимой, ненаглядной жене. Он точно знал, что, если бродить беспорядочно по незнакомым местам, шанс заблудиться будет только возрастать. Нельзя увеличивать неопределённость! – Поворачивай назад, иди обратно, до другого конца той улицы, по которой ты только что шла! – в необъяснимой панике воскликнул он.

– Солнышко, – примирительно сказала жена умиротворённым голосом, – но я только посмотрю табличку.

Фрэнк сразу остыл. Он не понимал, что на него нашло. «Чего я от неё требую?! – подумал он. – Ведь там, по её словам, светлее, а значит, безопаснее. И ей спокойнее. Бедная и так страху натерпелась!»

– Да, да, конечно, – ответил он смущённо.

– Фрэнк! – раздалось в трубке через несколько мгновений. – Я, наверное, попала в какой-то иностранный квартал. Здесь дома очень чудно́й формы, и таблички все какой-то непонятной вязью написаны…

– Нет, – прошептал Фрэнк. Его лоб покрылся испариной. Никакого иностранного квартала, никакой арабской, китайской и тому подобной улицы в этом районе Лондона отродясь не было. Но он опять заставил себя успокоиться: ну когда он в последний раз праздно шатался по Лондону? Даже гуляя с детьми, старался вывезти их в парк, на природу. А так, чтобы по кварталу… нет, конечно! Мало ли что изменилось.

– Родной, ты, главное, не волнуйся, не переживай за меня. – Он нервно усмехнулся, закусил губу. – Здесь очень спокойно. Во многих домах свет, музыка. Но на улице ни одного человека. До утра не так уж долго. Я тут посижу на лавочке, на автобусной остановке…

– Какой номер маршрута? – вкрадчиво спросил Фрэнк, не веря в удачу.

– Да нету номера, милый, – с бесконечной усталостью ответила жена, – Если б был… Так что я утра подожду здесь, а тогда уж язык до Киева доведёт.

– Не надо до Киева, – тихо попросил он, с трудом преодолевая дрожь в голосе, – давай лучше до дома.

– В общем, ты не волнуйся. Теперь всё будет хорошо. Поспи хоть немного. Пока.

– Пока.

Они разъединились одновременно.

Фрэнк судорожно вздохнул и машинально опустился на бетонное основание садовой ограды. Он положил голову на подставленные ковшиком ладони. Откуда-то накатила такая пронзительная печаль, которой он не мог сопротивляться. Было несказанно жалко Джей, себя, пропавшего вечера, простывшего ресторанного ужина на двоих. И было чувство, которому Фрэнк не позволял облечься в слова. Чудилось, что ему больше не встретиться с Джей.

Когда Фрэнк заметил, что его судорожное дыхание похоже на всхлипы, он поднялся с холодного бетона и побрёл в дом. Не раздеваясь, лёг на диван, сковырнул с ног кроссовки и заснул пустым чёрным сном без сновидений.

* * *

Проснулся Фрэнк, когда в окна гостиной уже вовсю лилось солнце. Вчерашней непогоды не было в помине. В первый миг ему показалось, что всё хорошо, как обычно. Потом он вспомнил, и свинцовая тяжесть опять придавила всё его тело.

Он был уверен, что, если бы жена уже вернулась, она бы сразу разбудила его, зная, что он обрадуется, а ещё вернее, сидела бы рядом с диваном и ждала, когда он откроет глаза. Даже если бы ей понадобилось отойти, она не стала бы терзать его неизвестностью ни секунды, и оставила какой-то неопровержимый знак своего присутствия.

Но слабая надежда у него ещё теплилась.

Фрэнк заставил себя встать и обойти все помещения дома, хотя он сразу обнаружил, что в прихожей нет её туфель и её куртка не висит на вешалке у двери.

Ему понадобилось некоторое время, чтобы свыкнуться со своим невесёлым открытием. Затем он сделал необходимые телефонные звонки на работу: предупредил, что из-за форс-мажорных домашних обстоятельств задержится или вовсе сегодня не придёт, отдал необходимые распоряжения. Третий звонок – на мобильный жены – окончился монологом механического голоса, сообщившего, что «абонент временно недоступен».

Прихватив с собой телефон, он вышел в палисадник и сел на лавочку под стеной дома, уже вовсю нагретую утренним солнцем. Даже обнажённой кожей лица, шеи и рук Фрэнк не чувствовал тепла. В горле стоял кол. Он вяло думал о том, что где-то на свете есть полиция, служба спасения, частный сыск. Он даже отдалённо не представлял, с какой просьбой мог бы обратиться в эти инстанции. Найти в цивилизованном, густонаселённом городе женщину, находящуюся в здравом уме и трезвой памяти, способную самостоятельно передвигаться и разговаривать по-английски, имеющую в кармане некоторую сумму денег и мобильный телефон.

Когда жена позвонила, у Фрэнка оборвалось сердце. Только теперь он обнаружил, как сильно надеялся услышать звук её шагов за оградой или бряцанье открывающейся калитки. Интуитивно он знал заранее, что кошмар прошлой ночи не закончится так легко, и всё-таки очень расстроился.

– Милый, как ты? – спокойно и грустно спросила жена.

– Всё в порядке. Где ты? – сказал он глухо, не в силах справиться с волнением.

– Я в том же квартале, ну, откуда прошлый раз звонила. Здесь нет никого, кто сносно говорил бы по-английски. Я только выяснила, как проехать на Трафальгарскую площадь. Правда, придётся с пересадкой – двумя автобусами. Я спрашивала про подземку – они не понимают, наверное, здесь нет поблизости метро. В общем, я сейчас на остановке и туда поеду.

– Двумя автобусами? – переспросил Фрэнк без тени иронии, скорее, с обреченной усталостью.

Жена, умница, сразу догадалась о подоплёке его вопроса и поспешно ответила:

– Но я хорошо поняла, как ехать. – И честно добавила с лёгким смешком: – Мне кажется, хорошо поняла.

– Давай, родная, выбирайся скорее, – попросил он.

– Фрэнки, а ты… – она помялась явно для приличия, – тебе будет очень сложно подъехать туда меня встретить? Я так устала, – пожаловалась она. – Мне как-то страшно! – И неожиданно шёпотом добавила: – Мне кажется, я теперь никогда ничего не найду.

Фрэнку стало так жалко жену – заплутавшую, потерянную, голодную, что он забыл о собственных страхах и сомнениях.

– Я и собирался тебя встретить, – бросил он небрежно, – я дома, между прочим; на работу не пошёл.

Он хотел пошутить, что готов встречать её хоть целый день, но шутка показалась зловещей.

– Так что еду.

– Встречаемся у колонны?

– Конечно. И вот ещё что. Жди! Приедешь, и не сходи с места, никуда больше не двигайся, пока я не подойду. Ни шагу от колонны, поняла? – внушал он ей, как ребёнку.

– И ты меня жди, – потребовала она.

– Я-то никуда не денусь, – улыбнулся он через силу.

«Не надо никого искать! Всё само придёт» – с досадой вспомнил Фрэнк собственные хвастливые слова.

На Трафальгарскую площадь Фрэнк отправился подземкой, побоявшись застрять в утренних пробках. Перестраховался, конечно, ведь рабочий день давно начался. Но он был уверен, что ей – на двух автобусах – в любом случае, дольше. Да и не хотелось лишнее время ждать: он измучился от ожидания.

Около Нельсона ему сразу бросилась в глаза знакомая фигура. Сердце радостно прыгнуло. Но Фрэнк подошёл ближе, и иллюзия рассеялась раньше, чем он увидел лицо женщины. Сердце шлёпнулось обратно в ледяную пустоту.

Вокруг колонны он обошёл несколько раз, внимательно разглядывая толпящихся там туристов и прогуливающихся горожан. Наконец, остановился, и даже перестал вертеть головой по сторонам: когда – если! – Джей доберётся сюда, она обязательно его увидит. Солнце пекло. Ноги подгибались: сказывались не проходящая тревога и недосыпание двух ночей, считая предыдущую, когда они с женой встретились после томительной разлуки. Однако Фрэнк не решался отойти подальше, в тень. В толпе туристов, среди безумных голубиных стай можно найти друг друга, только если стоять у самого подножия колонны. Он скоро перестал замечать физические неудобства. Стоял неподвижно, смотрел остановившимся взглядом перед собой. Порой его волосы обдавало ветерком от крыльев кишащих вокруг голубей. Он не замечал. Тень от колонны подползла к его ногам. На время накрыла его целиком. Удалилась куда-то за спину.

Пару раз Фрэнк вздрагивал. Ему казалось, что он видит жену на тротуаре на той стороне Черинг-Кросс. В первый раз он двинулся навстречу, но женщина прошла мимо. Сходство казалось таким сильным, что Фрэнку хотелось её догнать, и он заставил себя сообразить мутящимся от солнца и усталости сознанием, что если бы это была его Джей, она направилась бы к Нельсону. Во второй раз он только проследил глазами за быстро удаляющейся фигурой.

Несколько раз его выводили из заторможенного состояния телефонные звонки: ему, как обычно, много звонили по делу. Он старался отвечать покороче и снова погружался в ожидание.

Наконец Фрэнк услышал в трубке голос жены. Он молча ждал, что она скажет.

– Ты очень сердишься? – спросила она. Её голос звучал тихо, как бы издалека. Интонаций было не разобрать.

Он не отвечал. Вначале накатило бешеное раздражение и он сумел бы только зарычать в трубку. Затем оно так же внезапно отхлынуло. Но Фрэнк онемел от открытия простого факта, которого следовало ожидать: батарея её телефона почти села!

– У тебя есть деньги? – крикнул он.

– Есть… – то ли «много» она сказала, то ли «немного», он не разобрал. – Я куплю телефонную карту.

На мгновение на душе у него потеплело: жена, как обычно, прочла его мысли между произнесённых слов. Но он снова замолчал, не желая в который раз задавать вопрос «Где ты?» Сама скажет.

– Любимый мой! – даже сквозь плохую связь Фрэнк услышал, что голос её дрожит. – Поверь, я всё сделала так, как они сказали… Наверное, они сами что-то напутали… У меня такое ощущение, что я заехала куда-то на самую окраину. Я тут выяснила: место называется «Чесхам»

– Как?

– Мне тут написали… подожди… или «Чешам»…

– Чешэм? – переспросил Фрэнк, не веря своим ушам: ведь это местечко находится уже за кольцевой.

– Ну, да.

То ли сигнал стал получше, то ли он привык разбирать слабые звуки. Фрэнк отчетливо услышал, как она всхлипнула. И вдруг закричала, истерично рыдая, перемешивая английскую и русскую речь:

– Фрэнк! Солнце моё, родненький! Забери меня отсюда! Я не могу больше! Я не понимаю, что со мной происходит. Я хочу к тебе, я хочу обратно, домой!!! Фрэнк!

Фрэнк крепко зажмурился, зажал рот рукой. Он не мог, не мог сказать: «Всё будет хорошо! Мы скоро встретимся». Он никогда ей не врал в том, что было действительно важно для них обоих.

И всё-таки следовало её приободрить.

– Любимая, слушай меня внимательно! – сказал он уверенно. – Никуда больше ехать тебе не надо. Главное, что я теперь точно знаю, где ты. Найди какую-нибудь лавочку, посиди на ней, отдохни, успокойся. Я приеду и заберу тебя.

– Фрэнк, когда ты меня найдёшь? – спросила она голосом, полным тоски.

Ему стало не по себе от того, что Джей, прекрасно владевшая английским, так коряво сформулировала свой вопрос: вместо «Когда ты за мной приедешь?» – «Когда ты меня найдёшь?» Ей так плохо, так одиноко, что распадается приобретённый всего несколько лет назад языковой навык? Или ею тоже владеет это безотчётное ощущение преграды, непостижимо возникшей и неосязаемо стоящей между ними?

Перейдя на русский, чтобы она перестала чувствовать себя такой одинокой и заброшенной, Фрэнк произнёс несколько очень ласковых и предельно интимных слов и по её короткому, смущённому ответу почувствовал, как она оттаяла и приободрилась. Затем он выяснил название улицы, на которой Джей находилась и готова была его ждать.

– Только не переживай! – неожиданно попросила она. – Береги себя! Всё как-нибудь образуется.

Чтобы не терять времени, Фрэнк взял такси. Назвал сначала Чешэм, но, пока пробирались по центру, сообразил, что маршрут проляжет совсем неподалёку от его дома, и решил заехать. Он сейчас не переживал о расходах на такси, но очень хотелось сесть за руль собственной машины: вынужденное бездействие его изводило.

Дома, торопливо собираясь, машинально подумал, что надо, на случай перемены погоды, захватить ветровку. Брать с вешалки свою куртку, к которой вчера прикасалась жена, заботливо снимая с его плеч, было так горько, как будто он в последний раз в жизни дотрагивался до её рук. Фрэнк закусил губу и торопливо сказал себе: «Не сметь! Она жива и здорова. С ней ничего ужасного не произошло. Несколько смешных и досадных случайностей. Разве можно её из-за этого едва ли не хоронить?!»

Он перехватил куртку поудобнее и привычным жестом сунул руку в карман, проверяя, есть ли там деньги. Денег не было ни в одном кармане, ни в другом. «Ах, да! – вспомнил он, – Джей ведь вчера выгребла у меня деньги, когда пошла в прокат». Хотел бы он знать, сколько там было: на что ей этого может хватить?

«Самое дорогое, что у меня есть» – вспомнилась ему фраза. Фрэнк, до сих пор двигавшийся с лихорадочной поспешностью, приостановился. Что это? Откуда эта фраза? Нечто холодное, противно прикасаться, бумага, деньги… ламинат. Есть! Заламинированная бумажка в один фунт стерлингов – то ли настоящая купюра, то ли хорошая копия, и посередине во всю длину – трудночитаемая готическая вязь надписи: «Самое дорогое, что у меня есть». Забавная вещица, поднятая им вчера из лужи на том месте, где стояла старая леди, которую он чуть не задавил и которую обдал с ног до головы водой из-под визжащих колёс.

«Неразменный фунт», как Фрэнк тогда ещё, усмехнувшись, окрестил заламинированные деньги, вчера тоже лежал в кармане куртки. Значит, жена прихватила его вместе с другими бумажками и монетками. «Как она могла не заметить?» – с тоской подумал Фрэнк. Если бы жена заметила эту штуковину, она бы подошла к нему – вместе посмеяться, и оставила бы её дома, не взяла бы с собой. Фрэнк не смог бы толком объяснить, какое имеет значение, прихватила Джей «неразменный фунт» с собой или нет. Однако напрашивалась метафора: самое дорогое, что у него было – потерял! Метафора казалась сентиментальной, как сопли в сахаре. Но на Фрэнка от неё веяло бесконечной тоской, от которой стыло сердце. И губы, не слушаясь хозяина, навязчиво повторяли: «Самое дорогое, что у меня есть… Потерял… Потерял… Потерял…»