Морок

Иду-иду, вроде даже легчает. Смотрю, Нотр-Дам передо мной. Как не зайти? Внутри туристов полно – а пусто. И ясно, что вся жизнь отсюда ещё веке в семнадцатом ушла; остались одни стены, которые давно потеряли и память, и способность чувствовать. Надеялась: хоть с собором пообщаюсь – всё не одна. Нет, и тут одна.

Пробило. Села на лавку – и реветь. Едва ли не в голос – не помню. Люди подходили, да всё не те. Не те… Нет, не хотелось им ничего рассказывать: never mind – и привет.

И как я только ухитрилась в таком состоянии на этого пьяного внимание обратить – на свою голову?!

…Ой, какая была? Ну, так и есть: моя! Проехала. Ах, ты! И без того припозднилась… Да ладно. Кому это всё надо – ничегонеделание моё…

Кому я всё время рассказываю эту историю?

Лене сразу рассказала. Вере тоже рассказала, хоть знаю, что она растреплет мужу, но ему-то дела нет. Павлику рассказала – во всех подробностях; почти насильно заставила того меня выслушать, хоть он торопился куда-то и вовсе не был настроен долго со мной беседовать.

Почему она меня не отпускает? Почему я всё время её мысленно кому-то рассказываю и не могу остановиться?..

Я увидела его, как только вышла из Собора. Нет, не так сразу. Я взяла зеркало, стала разглядывать лицо: не слишком ли зарёванное. Заметила, что волосы надо поправить, и повернула зеркальце немножко вбок. Мне показалось, что этот мужчина буквально вырос за моей спиной. Он стоял в отдалении, я видела почти целиком его фигуру и, конечно, ни лица, ни глаз не могла бы разглядеть толком. Да я и не старалась. Мне только почудилось, что он смотрит прямо на меня. Помню, что такое ощущение было, но теперь уже не понимаю, откуда оно взялось. Ни один незнакомый мужчина ни до, ни после не смотрел на меня так прицельно с такого отдаления. И одновременно показалось, что более приятного и симпатичного я ещё в жизни своей не встречала.

…Так, приехали. Вы выходите? Спасибо! Ой, маленький, осторожнее! Ну, теперь беретку…

Я захлопнула зеркало и обернулась. В первый момент растерялась: нет его. А потом увидела. Мужчина уже повернулся спиной ко мне, но я узнала одежду: он был удивительно прилично для его безобразного состояния одет. Я поняла, почему он как будто вырос за моей спиной: он, видимо только что поднялся с тротуара. Его красивое демисезонное пальто – длинное, чёрное, материал мягкий, ворсистый, даже на вид умопомрачительно натуральный – сердце заходится от одного эстетического удовольствия… Так вот, его пальто было измято и в пыли, и пара-тройка сухих листьев к нему пристали. Короткие волосы встрёпаны.

Он медленно удалялся от меня: шёл, заметно пошатываясь, держа руки в карманах и от этого сильно ссутулившись, кажется, что-то даже мычал про себя.

В целом, он ещё бодренько держался, но ведь день только начинался.

Я – будто не русская! – не люблю и не жалею пьяных. Противны они мне. Потому что я чувствую: человек уже не принадлежит себе, и прёт из него нечто обобщённо-примитивное, мутное и дурно пахнущее, как… Фу…

Но от этого с утра надравшегося француза или нашего, командировочного, веяло на меня, как из зеркала, лишь глубокой безнадёжностью одиночества.

…Ох, на этом перекрёстке теперь сто лет не перейти. И славно: ещё немножко времени есть подумать…

Пьяненький брёл по направлению к мосту. При виде его сутулой изгвазданной спины и шаткой походки моё сердце стискивалось от сочувствия. Я неизвестно с чего вдруг решила, что он нуждается в помощи. Такой одинокий, заброшенный! Эта его дорогая одежда, приличный вид… Никому не было дела до того, почему ещё недавно благополучный человек стремительно опускается, ещё немного – и сорвётся с моста, камнем пойдёт на дно.

Мне казалось, я явственно чувствую эту обречённость, и что помощь нужна срочно, прямо сейчас, а то будет поздно!..

Только не плакать: тушь от влажности воздуха и так еле держится!..

Я ускорила шаги, чтобы догнать его, и тут же холодная, едкая мысль по-хозяйски вошла в сознание: ты, дорогая, так ошалела от одиночества, что бросаешься вслед за первым встречным пьяным мужчиной? И вторая, холодно-доброжелательная: отражение, он лишь твоё отражение; тебе так плохо, что на черной доске чужой спины ты читаешь послание собственной души… И я замедлила шаг, но продолжала идти за ним вслед…

Обе сентенции я повторяла себе десятки раз. Но мне по-прежнему больно вспоминать эту парижскую полувстречу. И за себя больно, и за того человека – по-отдельности. И за себя больно по-другому, чем за него…

Мне следовало подойти. Что́ стоило? Только в глаза заглянуть…

Я решила, что догоню его, если он остановится на мосту, но он, двигаясь по синусоиде, не останавливаясь, прошаркал на другой берег Сены и скрылся из моих глаз в толпе.

О чём я плачу? О судьбе чужого человека… О своей судьбе…

– Привет, Ленчик! Я сегодня опять припозднилась. Совсем разучилась приходить вовремя. Начальник меня не искал?

– Он у генерала на совещании.

– Вот и славно.

– Ты не заболела? У тебя глаза красные.

– Нет, просто тушь потекла… От снега; я её смывала в туалете.

– Разве снег идёт?

– Не смотри в окно: сейчас не идёт.

– И не шёл. Он весь над Европой вывалился. Нам на этот раз ничего не перепало. А ты опять плакала.

– Нет.

– Я же знаю!

– Совсем чуть-чуть. Не ругай меня! Вот, я тебя увидела – и мне уже весело.

– Я тебе не клоун!

– Перестань, я сейчас умру от смеха!..

– Опять дети снились?

– Угадала, снились. Но я из-за таких снов не плачу. Это радость моя единственная – детей во сне видеть.

* * *

Такой снег! Такой дивный снег невозможно было пропустить! Фрэнк охотно покинул квартиру и отправился работать. Хотя у него оставались ещё целых два дня каникул. Но снег!..

Мелкая бриллиантовая пыль, сверкающая в мягких лучах зимнего солнца, которой он любовался первого января, оказалась лишь предвестницей невероятного в этих краях снегопада. Густо, крупными хлопьями снег валил непрерывно двое суток. На третьи поутих, и Англия очнулась прочно укутанной в его толстую пелену. Стояли автомобили, еле ползли поезда, сверкали девственной белизной взлётно-посадочные полосы, снегоуборочная техника горела и ломалась…

Все эти события в мельчайших деталях и с точки зрения макрокосмических процессов освещали его коллеги. Бродили по телеэкранам коты, по брюхо утопающие в снежных полях и брезгливо отряхивающие лапки на порогах хозяйских домов; появлялись с частотой рекламных роликов метеорологи, предлагавшие зрителям припомнить страшный ноябрьский ураган и другие не менее грозные погодные явления недавнего времени и сделать выводы из этих воспоминаний; сельские жители упоённо демонстрировали всему свету, как под тяжестью мокрых снежных масс прогибаются крыши их птичников и навесы веранд. Было бы в высшей степени странно остаться в стороне от дружного хора телевизионных бытописателей снегопада.

Заснеженная улица пахла детством и праздником. Когда он был мальчишкой, отец каждый год в Рождественские каникулы вывозил семью на какой-нибудь горнолыжный курорт. Начинали с Шотландии, потом стали пересекать Пролив, в конце концов, не осталось таких снежных склонов в Западной Европе, где они бы не побывали. Отец любил путешествовать; Фрэнк у него перенял эту непоседливую любовь, определившую выбор профессии и образ жизни на десятки лет.

Гарри попросил Фрэнка встать у перекрёстка. Видны будут сразу две улицы: сугробы у тротуаров, бурое снежное месиво под ногами и на проезжей части, выбеленные балконы, козырьки, карнизы, крыши. При каждом порыве ветра на землю планируют нежные белые облака.

– Проснуться однажды утром – и обнаружить себя героем сказки… Как романтично, как чудесно! Но так ли уж хорошо жить в сказке? Теперь мы с вами сможем ответить – каждый по-своему – на этот вопрос. Недавно на наш остров пришла с запозданием всего на неделю настоящая рождественская сказка…

Фрэнк шагнул вперёд. Нога неудержимо поехала вбок по раскатанному льду. Он непроизвольно взмахнул руками, стараясь удержать равновесие, но всё-таки полетел вниз.

Он здорово приложился боком и, кажется, рассадил руку, упав удачно – на левую, свободную от микрофона. В первый момент Фрэнк, подняв глаза, увидел бесстрастный объектив камеры, по-прежнему направленный на него, и расхохотался, потому что автоматически представил свой ледовый пируэт со стороны.

– Оказывается, это и вправду опасно, – озабоченно сообщил он объективу.

Фрэнк приподнялся, но остался сидеть на заснеженном тротуаре: он совсем не был уверен, что с рёбрами всё в порядке, – и продолжал опираться на руку, чтобы не было видно крови, наверняка бегущей из ссадины.

– Гораздо опаснее, чем можно было бы предположить, сидя дома и любуясь из окна необычной красотой этого дня. Я сделал всего один шаг и превратился из пешехода в… – теперь Фрэнк позволил себе поморщиться от боли и досады, – по крайней мере, надеюсь, что не в пациента травматолога!

Опять слегка поморщившись, он поменял положение: сел на корточки, провёл ладонью по мостовой.

– Итак, прелестный снег коварен, он прячет под собой беспощадный лёд.

Всем своим видом показывая, что уже готов легко, как пружина, распрямиться во весь рост, Фрэнк безмятежно улыбнулся в камеру своей знаменитой, тёплой и в меру ироничной, улыбкой:

– Будьте осторожны!

И махнул Гарри рукой с микрофоном:

– Всё, хватит!

Гарри опустил камеру и аккуратно, глядя под ноги, направился к нему, но Фрэнк уже поднялся сам и, засунув микрофон в карман, отряхивал пальто.

– Рёбра целы? – спросил Гарри.

Фрэнк сделал пару глубоких вдохов.

– Вполне. Рука вот только…

Посмотрел. Кровь медленно заливала широкую ссадину на ладони. Фрэнк наклонился и, зачерпнув чистого снега, потёр ранку, чтобы удалить грязь.

– Жалко! – посетовал Гарри. – Через два дня – к нашему эфиру – всё растает, твои фортели будут неактуальны.

– Пригодится, – возразил Фрэнк, – такие впечатления долго не забудутся. И вспоминать станут с удовольствием, кроме сильно пострадавших, конечно. Мол, эка, что мы пережили! А впрочем… Отдай сейчас в новости. Ты прав: дорога ложка к обеду.

Оба засмеялись: они любили эту русскую поговорку, так подходившую для горячих тем, даже теперь, когда в роли горячего обеда выступали снег и лёд.

* * *

– Кто на этот раз? – спросила Лена. – Как обычно: мальчик и девочка?

– Да. Мальчику было лет пять, а девочке – годика три. Я с ними алфавит разучивала. Почему-то латиницу. И знаю во сне точно, что это – их первые буквы. Я вчера с Малышкой английским занималась – наверное, поэтому. Представляешь, у девчоночки каникулы, а она всё равно учиться рвётся, сама, нравится ей!

– Ты «Евроньюс» утром смотрела?

Лена старается меня отвлекать от разговоров о детях. То ли считает, что меня эти мысли расстраивают, то ли вообще опасается за моё психическое здоровье: мол, как бы не развилась идея фикс. Она совсем не права. Совсем не права, но я не в силах её переубедить.

– Нет. Я проспала опять, – ответила я, испытывая стыд за свою леность и нерадивость, проступающие особенно заметно рядом с Ленкиным энтузиазмом.

– Зря! Они сегодня такие прикольные репортажи показывали.

– Ну, какие? – улыбнулась я.

Глядя на Лену, невозможно не улыбаться: из неё просто брызжут энергия и готовность радоваться жизни. У неё тоже всё наперекосяк, но она не превращается в сопливую даму печального образа, вроде меня.

– Я тоже видела. Правда, забавно!

Вошла Танюшка. Танюшка совсем молоденькая, в отличие от нас с Земляникиной, старых кочерёжек; только институт окончила. У неё есть почти любимый будущий муж и будущий, но уже очень явственно существующий, ребёнок. Она светла и гармонична, весёла и полна любви – аж через край. Тем не менее, общение с Татьяной даётся мне с некоторым усилием.

Я слишком сильно чувствую всё, что происходит в её теле. Это сродни де жа вю. Мне кажется, что я знаю каждое ощущение. Когда Татьяна жалуется на какие-нибудь неудобства, я с трудом прикусываю язык, чтобы удержаться от совета. Что скрывать от самой себя: мне этого остро не хватает – рожать детей. Но рожать несчастливую безотцовщину – нет… Нет, нет, это не обсуждается! Что приятно: как правило, я не ошибаюсь в своих невысказанных советах и прогнозах. Может, бросить мне все свои дипломы в унитаз и выучиться на акушерку?..

– Привет, Танюш! Ну, давайте, девчонки, рассказывайте, что вам такого интересного по телевизору показали.

– Да это так не расскажешь: это надо было видеть!

– Ленка, поганка, прекрати меня поддразнивать!

– Да нет, правда, там… ничего особенного. В Европе сильные снегопады и нулевая температура, так что гололёд страшенный. Они просто снимали, как люди на льду падают.

– Лена, ну, прикол же не в том, что обычные люди, прохожие. Представляешь… – Таня обернулась ко мне, и я решила, что пора вылезать из насиженного кресла, уступить это почётное место ей. – Сиди, сиди, я ещё не устала!.. Ну, вот, представь: человек, например, посыпает тротуар песком, но идёт при этом спиной вперёд – и сам же падает.

Я хмыкнула:

– Это, наверное, постановочные съёмки.

– Нет, – горячо возразила Земляникина. – Видно, что нет. Они просто не знают, как со льдом обходиться надо. У дворника нет сноровки песок сыпать, лопатой орудовать. А ещё там было… помнишь, Тань?.. как корреспондент шлёпнулся? Он рассказывает что-то очень серьёзно – про снег, про зимнюю сказку; медленно идёт вперёд. Улица вся заснеженная, такая умиротворяющая обстановка. И вдруг – раз! Он сильно ударился, плашмя, но виду не подал, улыбнулся… Он высокий ещё, ему падать было далеко…

Я ясно представила себе стремительное падение с высоты, ну, хотя бы моего чуть выше среднего роста, и меня передёрнуло.

– Да, девочки, – сказала я, стараясь удержать на лице лёгкую ухмылочку. – Представляете, вот так жить? Грохнулся оземь, треснулся со всего маху, а дальше улыбайся как можно более естественно и делай вид, что тебе не больно, что так и было задумано.

– Брось, это не жизнь, это только работа.

Я промолчала: и без того слишком увлеклась! Ещё немного – и примусь жаловаться, и сама поверю, что несчастнее меня никого нет на свете.

Я не стыжусь прилюдно плакать, но жаловаться ненавижу. Это – всё равно, что публично раздеваться, приговаривая: посмотрите, какая я бедная, вот, у меня и бельишко драненькое…

Зло подумала…

Я всё чаще злюсь. Утром сегодня копалась в сумочке, не могла найти заколку, и злилась – аж рычала от злости, и сумочку хотела порвать, как мокрую газету – и не могла остановиться. Ещё чуть-чуть – и стану привыкать. Что со мной? Раньше такой не была.

Надо держаться. Держаться, держаться. Зубами, когтями. Вслепую, втёмную. Нельзя поддаваться злости и страху. Это будет конец… Конец чему? Надежде… На что надежде?.. Страшно!.. Плохо мне. Неужели никогда ничего не изменится? Неужели так теперь будет до конца? Одиночество, бессмыслица и терпение, терпение, терпение… Так и тянуть до конца блёклую, постылую лямку никому не нужного груза. Ни богу свечка, ни чёрту кочерга…

Прочь, ночные мысли, прочь!.. Прочь!!!

Что ещё сегодня произошло примечательного?

Да! Как я забыла?! Мне спать остаётся часов шесть от силы. Я завела будильник, чтобы утром посмотреть «Евроньюс». Не то, чтобы очень уж девчонки меня вдохновили своим рассказом. Просто я ведь почти по всем российским каналам новости и аналитические программы смотрю, когда получается, так отчего же отказывать во внимании Европе? Мама считает моё увлечение вредным для душевного равновесия: как ни включишь, взрывы, войны, теракты. А я не вслушиваюсь. Меня спроси потом – с трудом припомню, что в стране и в мире происходит. Только, если новости не включу, я и не чувствую, что домой пришла.

* * *

Фрэнк второй час ворочался с боку на бок и не мог заснуть. Бессонница оказалась обстоятельством неожиданным и совсем нежелательным. Завтра тяжёлый день – первый после каникул – съёмки снегопада не в счёт. Целый день прорабатывать вместе с Линдой программу, вечером её эфир. За Линду Джемс он пока ещё волновался больше, чем за себя.

Он лёг сегодня пораньше, наслаждаясь ощущением покоя, проистекавшим от того, что женщины, с которой он провёл несколько недель, нет в его доме и больше не будет. Даже стильная, до сих пор не обжитая квартира, в которую он переехал меньше полугода назад и к которой всё не мог привыкнуть, показалась ближе и роднее.

Тем не менее, ему не спалось. Между рёбрами как будто насыпали битого стекла – последствие вчерашнего падения – и Фрэнк всё пытался улечься так, чтобы не кололо. Но слабая, вполне терпимая боль напоминала о себе ровно в те моменты, когда он начинал задрёмывать. Голова, совершенно свободная от мыслей, казалась пустой, и всё тело казалось пустым и лёгким, как воздушный шарик, заполненный… чем их там заполняют, чтобы они летали? Заснуть в таком подвешенном состоянии было почти невозможно.

Наконец Фрэнку всё-таки удалось как-то угреть бок и соскользнуть в дрёму.

Негромкий женский голос, отчётливый в тишине, произнёс совсем близко: «Мне очень плохо!» Сердце бешено заколотилось. Судорожный вдох – и Фрэнк открыл глаза. Голос ещё резонировал в ушах, как будто прозвучал не во сне, а наяву.

Фрэнк вздохнул и сел, опершись спиной о деревянное изголовье кровати. «Что же я так плохо сплю?» – подумал он. Стал перебирать в уме все темы, которые могли его тревожить.

Прежде всего, эта женщина. Ведь он слышал в полудрёме женский голос. Они расстались по-хорошему; Фрэнк поговорил с ней по-человечески, постарался объяснить, что дело в нём и его заморочках. Она всё равно плакала. Фрэнк решил, что в дальнейшем воздержится от подобных экспериментов. Лучше уж с теми, кому всё равно. Он убедился, что сердцу не прикажешь – и довольно. Фрэнк принял это решение ещё до того, как за ней закрылась дверь – несколько дней назад – и перестал мучиться чувством вины. Да и голос, услышанный во сне, совсем не походил на её голос.

Неприятности с машиной? Он ухитрился крепко «поцеловаться» с каким-то «Порше». Но переживать не из-за чего: обошлось глубокой вмятиной на боку, правила нарушил тот водитель, все хлопоты лежали на страховой компании. Опасности не было, потому что всё произошло на малой скорости, в плотной городской пробке. Фрэнк и вспоминал-то об этом инциденте только когда видел помятое крыло своей машины: не хотел он оставаться без автомобиля и собирался отдать его в мастерскую только на время своей командировки.

В командировку… Скоро уже.

Премьер едет в Москву сразу после русского Рождества, а за ним и перед ним потянется журналистская братия. Фрэнку предстоит не просто освещать визит: не его уровень. Ему обещано уникальное интервью – целый час беседы сразу с обоими главами государств: британским премьером и русским президентом. Это – большая честь, это – шикарный эксклюзив. Надо бы радоваться и волноваться. Но Фрэнк чувствовал себя неприлично уверенно и спокойно, а радовался только одному: грядущей новой встрече с Россией.

Визит премьера планировался коротким – всего полтора дня, а Фрэнк собирался задержаться в Москве немного подольше – дня на три, пожалуй. Как хорошо, что теперь он может себе позволить такую роскошь!

С ноября Фрэнк взял на работу Линду Джемс. Теперь они готовят программы попеременно – через неделю. Двадцатисемилетняя Линда – отличный ведущий и перспективный автор. Зрители приняли Джемс холодно, но быстро привыкли и скоро полюбят. Она, естественно, пока в другой весовой категории: молода, малоизвестна (была, по крайней мере!). Светит отражённым светом, старательно повторяя стилистику, заданную Смитом, и не пытаясь что-либо изменить. Ещё минимум года два спокойной жизни – пока Линда не начнёт строить собственный имидж и искать собственную нишу – Фрэнку обеспечены. А там и самому пора будет что-то менять.

Линда просилась к Смиту в программу давно; уже, наверное, больше года назад впервые подошла и сказала, что хотела бы у него работать. Джемс тогда отвечала за коротенькие утренние новости, и Фрэнк никак не мог взять в толк, почему она утверждает, что готова идти к нему с сильным понижением – даже простым редактором – только возьмите! Штат у него был укомплектован, кроме того, он вовсе не хотел унижать Линду мелкой для неё должностью. А в каком ещё качестве Джемс могла бы ему пригодиться, не представлял. Время от времени Линда намеренно маячила у него перед носом в коридоре или в кафе, чтобы напомнить о своём существовании, но деликатно молчала.

Как только Фрэнк принял решение взять себе помощника, он тут же подумал о Линде и, проанализировав разные варианты, понял, что лучшей кандидатуры не найдёт. Молодец, девчонка! Упорства ей не занимать, ведь она всё-таки добилась своего. Умную настойчивость в деловых отношениях Фрэнк, как любой здравомыслящий руководитель, очень ценил.

Линда всегда со вкусом одевалась и не доставляла хлопот стилисту, если не считать её стойкой любви к украшениям на грубом кожаном ремешке. Впрочем, эту деталь она легко согласилась прятать перед эфиром. В остальном, Смит не знал с ней проблем.

Помимо таланта, трудоспособности и дисциплинированности, Линда обладала ещё одним качеством, которое очень устраивало её руководителя. У напарницы глаза горели энтузиазмом, и Фрэнк хоть немного заражался от неё интересом к работе, которую делал в последнее время по преимуществу без души, механически, выезжая только на своём огромном опыте и крепком профессионализме.

Привлекая Линду к работе, Фрэнк не просил у руководства дополнительного финансирования. Просто поделился с новой сотрудницей значительной частью собственного гонорара. Мистер Робинсон удивился и долго не давал согласия на перемены; другие коллеги также недоумевали, зачем Смиту всё это понадобилось, что тот выигрывает. Он всем отвечал правду: хотел большей свободы – и получил её! Никто, кажется, до конца не верил; подозревали всё – от адюльтера до политического заговора. А у него, наконец – впервые за несколько лет – появилось время для творческих командировок, для вдумчивой разработки тем, которые его хоть как-то увлекали.

Перед поездкой в Россию Фрэнк определённой темы и приблизительно не формулировал. Он был уверен, что стоит ему попасть в хорошо знакомую, любимую, бесконечно изменчивую страну, и интересная, оригинальная тема сама его отыщет, чтобы затем вылиться в серию увлекательных, забавных и трогательных сюжетов.

Итак, совсем скоро он снова пройдётся по улицам Москвы, подышит морозным (если повезёт!) воздухом с терпкой примесью автомобильной гари, может, смотается на денёк-другой в провинцию, любуясь по дороге бесконечными заснеженными полями, белыми на белом церковками и обязательно завалится всем телом в огромный чистейший сугроб…

А может, и не серия сюжетов? – уже засыпая, размышлял Фрэнк. Может, получится целый фильм? Трёх дней мало. Мало, чтобы сделать что-то стоящее, мало, чтобы… чтобы…

Неделя! – решил он, и тут же дремотная усталость навалилась на него всей тяжестью, укутывая, как толстое ватное одеяло, погружая в блаженную темноту, забытьё.

* * *

Мои сослуживицы продолжали уютно о чём-то щебетать; небыстро, как маятник метронома, мелькали Танюшкины спицы: она вяжет для Земляникиной какой-то потрясающей сложности кофтец; время от времени начиналась примерка с обязательной перебранкой. Дважды заходил заместитель начальника отдела Толик – ещё вполне трезвый и милый: в очередной раз поздравил с наступившим новым годом, принёс нам яблок из собственных закромов.

Я сидела на самом своём любимом месте, в уголку, за столом, хлебала голый горячий чай из кружки – разумеется, фирменный Ленкин «Земляничный», – регулярно подсыпая заварку, и думала: «Зачем я здесь? Что я тут делаю?» Размышляла спокойно, без надрыва, просто я не понимаю… правда, не понимаю: зачем? какой смысл?

Дело не в том, что мы должны приходить и отсиживать положенное время – есть ли работа, нет ли работы. Я могла бы заниматься тем, что мне интересно. Для этого надо выбивать средства, составлять кучу бумаг, уговаривать людей, которым это совсем не нужно. Или поискать возможность устроиться в другой институт или в КБ. Нет сил. То есть желания. Значит, не слишком-то интересно. Не так: интересно, но зачем? Зачем и кому может пригодиться то, что я сделаю из прихоти, из собственного интереса? И зачем это мне? Сердце не забьется быстрее; моя душа останется сухой и холодной. Моя душа, как у любого человека, хочет, прежде всего, любить. А любить всё подряд и всех подряд она разучилась. Я разучилась. Поэтому я не вижу ни в чём смысла. Не вижу, не вижу, не вижу…

Когда я стала сухой и чёрствой, когда разучилась видеть смысл? Нет сомнений: бесконечно долгая, тяжёлая, однообразная подёнщина в шотландской глубинке. И ожидание… Больно вспоминать. Годы, впустую выброшенные из жизни!

Когда я только начинала учиться в Англии, в Лондоне, я была полна надежд и увлечена своей темой. Всё мне удавалось в тот год: и личная жизнь, и карьерный рост, и именную стипендию, вот, получила, в Англию поехала – сказка!