Морок

Работу сделала на совесть, но труд оказался тяжким, почти непосильным: приходилось одновременно осваивать и язык, и огромный объём литературы, потом – ещё хуже! – писать текст на английском. Надорвалась я тогда, что ли? Я вышла из университетских стен совсем опустошённая. О дальнейших занятиях наукой даже думать не могла; от вида чистого листа бумаги начинало тошнить. Как будто какой-то предохранитель в голове перегорел. Я держала в руках этот солидный диплом и не понимала, зачем он мне нужен. Был ведь уже один, отечественного образца, и тоже очень солидный.

Может, если бы я тогда же вернулась домой, то быстро отдохнула бы и пришла в себя. Пашка и мама были готовы отогреть и помочь. Всё вспоминалось бы, как дурной сон.

Я зачем-то предпочла в этом дурном сне остаться ещё на два года.

Я ждала чего-то. Я всё время чего-то ждала… Все отношения, что начинали прорастать и развиваться в Москве до поездки, в конце концов засохли и умерли: я не старалась поддерживать, не жалела. С доледниковых времён остался Павлик. Весь отмороженный – не от себя – от меня отмороженный… Чего я ждала, теперь даже не могу чётко определить. Формально была надежда, что дадут место под мой великолепный диплом и неглупый научный проект. Но ведь я скучала по России, рвалась домой…

Самое яркое воспоминание: тоска по дому. Я всё время рвалась домой. Теперь я в родной Москве – и я непрерывно тоскую и рвусь куда-то, как будто мой дом находится за тридевять земель…

Зачем я так настойчиво добивалась того, чтобы именно в Англии получить работу по специальности?.. Он всё не появлялся… Кто? О чём это я?! Спать хочу, сил больше нет. Всё ли вспомнила важного, что было за день? Вроде, полегчало…

Спать, спать…

* * *

Звонок по телефону внутренней связи оторвал Смита от размышлений над неудачным текстом сюжета, который писал один новый сотрудник.

– У меня к тебе просьба, – сказала Линда, и Фрэнк слегка удивился, услышав в её голосе давно, казалось, преодолённую робость.

– Лин, ты хочешь попросить у меня невозможного?

– Не знаю, Фрэнк. Я надеюсь, что это вполне осуществимая просьба, – Линда вновь обрела уверенность: это было слышно.

– Ну, тогда рискни.

– Фрэнк, ты не мог бы дать мне перевод тех стихов, которые читал во время шоу? Для эфира.

– Зачем?! – поразился Фрэнк.

– Ну, вот! Я так и знала, что тебе ещё никто не сказал. Сотни звонков в редакцию, Фрэнк! После окончания телемоста телефон просто раскалился, но даже и теперь, спустя две недели, некоторые звонят. Зрители хотят знать, какие стихи Фрэнк Смит читал во время шоу с таким выражением лица… Ой! – осеклась Линда, – то есть… я хотела сказать, что ты читал очень вдохновенно и получилось, правда, красиво… Так как насчёт перевода, ты согласишься? – торопливо закончила она.

Пока Линда оправдывалась, Фрэнк успел переварить информацию.

– Почему бы и нет, – спокойно произнёс он. – Зрители имеют право знать, какую именно лапшу им вешали на уши в течение целой минуты эфирного времени. Я только не понимаю, – добавил он, не сдержав в голосе лёгкого раздражения, – что ты тянула-то так долго?

– Я не хотела тебя беспокоить, пока ты отдыхал. Это же не что-то такое экстренное.

Фрэнк уже взял себя в руки: молодая старательная сотрудница не виновата в том, что он – старый и опытный – не умеет, ну не умеет он вести эти чёртовы шоу! Когда придёт время Лин, она будет справляться с этим лучше него и не станет декламировать по полчаса Петрарку или Лорку, например, хотя она в совершенстве владеет итальянским и испанским языками.

– Лин, – сказал он уже без упрёка, – это информация, а информация – всегда нечто экстренное, даже и тем более, если касается такой драгоценной персоны, как я. Что ж я тебе прописные истины объясняю?

Линда почти не смутилась: тоже успела взять себя в руки.

– Фрэнк, извини, я мельком видела тебя после того эфира, ну, после шоу, ты выглядел таким измочаленным, что я решила лучше не напоминать тебе лишний раз о работе на каникулах. Насчёт информации учту, больше не повторится.

– Угу. Я сейчас напишу тебе текст. То есть, разумеется, перевод. Комментарий делай сама, какой хочешь.

– Здорово! Спасибо!

Фрэнк положил телефонную трубку и надел очки, которые стал носить меньше года назад – пока только для письма и чтения – и то иногда игнорировал: не мог привыкнуть к тому, что поле зрения сужается и невозможно, в задумчивости подняв взгляд, сфокусировать его на отдалённых объектах. Шевельнул мышью. На дисплее сонных рыб океанских глубин резво сменил текст. Он поморщился и, отодвинув клавиатуру, взял лист бумаги.

«Мне снилась высокая тюремная башня…»

Он долго мучился со строчкой «но и я живу, как видно, плохо». «Моя жизнь также полна бедствий»… нет… «печали, горя»… Зачеркнул всё. «Я тоже живу неправильно»… «У меня ненормальный образ жизни» – господи, какое уродство! «Мне тоже плохо»… Ему, правда, стало нехорошо – видно, от напряжения в глазах: и без очков плохо и в очках не лучше. Кровь слишком сильно запульсировала в жилах, и легко, как от шампанского, закружилась голова. Некстати вспомнился тревожный сегодняшний сон. Фрэнк, подавляя непонятное волнение, быстро закончил перевод.

Переносить написанный от руки текст в компьютер не хотелось. Он вынул себя из-за письменного стола, с наслаждением потянулся, разминаясь, и направился в общую комнату, к столу Джемс.

– Держи, Лин! – Фрэнк небрежно бросил листок перед ней и добавил ободряюще: – Делай с этим, что хочешь.

– Подожди немного, пожалуйста! Я прочитаю.

Другой реплики Фрэнк и не ожидал. Он понимал, что Линда должна обязательно откорректировать перевод: чтобы текст звучал более красиво, или более трогательно, или более трагично и так далее – в зависимости от замысла сюжета. Но редактировать перевод, не зная оригинала, и, главное, без его, Фрэнка, санкции, молодая сотрудница ни за что не решится. Он понимал это, и всё-таки надеялся сбежать. Не удалось. Фрэнк покорно сел.

– Я вслух, можно?

– Конечно, – радушно кивнул Фрэнк и подумал: «Отдавая на съедение свой палец, имей в виду: аппетит приходит во время еды!»

Он смотрел сквозь всю комнату в окно, на быстро несущиеся и меняющие очертания клочья облаков, пока Линда читала, запинаясь, не без труда разбирая его почерк, стихи Заболоцкого в его кустарном переводе.

– Фрэнк, извини, пожалуйста!

Искреннее сожаление в тихом голосе.

– За что?!

– Мне не следовало тебя об этом просить. Если ты не хочешь, это не пойдёт в эфир…

– Да почему?! – изумился он. – Тебе не нравится мой перевод? Ну, поправь, закажи кому-нибудь в стихотворной форме, поищи в интернете, в конце концов. В чём дело-то?

– Мне нравится, – поспешила заверить Джемс. – Просто я поняла… то есть… это, наверное, что-то очень личное…

– С чего ты взяла? – Фрэнк успешно скрыл за усмешкой нешуточное раздражение. – Это было первое, что мне вспомнилось, бог его знает, почему. Так что действуй!

Он решительно поднялся, начальственно хлопнув ладонью по её столу, и вышел в коридор.

Фрэнк стоял у окна и смотрел на голубые проталины неба. Он давно бросил курить, ещё когда… когда работал в России… Он не мог вспомнить, в связи с каким событием это произошло, хотя тогда оно казалось очень важным и значительным. Факт тот, что он уже несколько лет не носил с собой ни сигарет, ни зажигалки. А сейчас курить хотелось. Но в курительную комнату Фрэнк не пошёл: во-первых, далеко, а во-вторых, там придётся общаться, поддерживать разговор. Он в последнее время не переносил пустых разговоров.

– Фрэнк, привет! Что-нибудь случилось? – мимо пробегал старый приятель ещё по хронике Боб Ханна.

– С чего ты взял?

– На тебе лица нет!

– Разве? – Фрэнк провёл ладонью по лицу и улыбнулся: – По-моему, всё на месте. Роберт, ты-то как?

– Так же, – Боб отмахнулся зажатой в руке дискетой и потрусил дальше.

Другие сотрудники проходили мимо, здоровались. Сколько раз за день поздороваешься с одним и тем же человеком – трудно сказать: не упомнишь, встречались сегодня или третьего дня. Фрэнк отвернулся к окну и подумал: «Далось им моё лицо! Может, пора менять род занятий, если с лицом всё так паршиво?»

* * *

Стол, за которым работала Линда, отделяла от остальных лёгкая стеклянная перегородочка, непонятно для чего сделанная: и на виду всё, и звуков почти не гасит.

Как только руководитель решительным шагом отбыл в направлении коридора и за ним закрылась дверь, из-за ближайшего от стеклянной перегородки стола поднялась молодая женщина и подошла к Линде.

Линда, скривив один угол рта, грустно улыбнулась сотруднице и спросила едва различимым шёпотом, чтобы люди, остававшиеся по ту сторону перегородки, ничего не услышали:

– Ну и кого, по-твоему, любит этот мужчина?

– Не знаю, Лин, – так же тихо ответила собеседница. – Я даже не знаю, что тебе посоветовать: выбросить его немедленно из головы или приложить все усилия, чтобы его завоевать.

Линда покачала головой:

– Салли, я не завоёвываю мужчин. Я беру только то, что принадлежит мне по праву. Только если бы я была нужна ему…

– Лин, нужными становятся!

– Похоже, что нет! Нет; рождаются.

* * *

Утро следующего дня он встретил в самолёте. Яркое солнце, радостно бьющее прямо в глаза через толстое стекло иллюминатора, внизу, в густой туманной дымке – земля, голая, чёрная, с обнажёнными венами рек, кое-где прикрытая белыми лоскутами снега и облаков. Чем ближе к России – тем ровнее и ярче белый снежный покров, чем дальше вглубь её территории – тем плотнее облачность. Серая громада циклонических снежных туч приблизилась, надвинулась, стала захлёстывать крылья, лизать окна обманчиво нежными языками.

Разве возможно не любить страну, с которой столько пережито вместе? Это – как ребёнок, который растёт и меняется, болеет и учится, шалит, радуется, расшибает коленки на твоих глазах!

Фрэнк впервые приехал сюда вместе с Гарри в августе девяносто первого года. Ненадолго. С девяносто третьего устроился в России основательно. Фрэнк не любил вспоминать беспросветную осень девяносто третьего, все эти мрачные события, активным наблюдателем которых он был. Хотя, пожалуй, именно тогда началось его настоящее карьерное восхождение: его как-то сразу заметили зрители на родине – на фоне эффектно горящих зданий, на фоне центральных улиц Москвы, заполненных вперемешку зеваками, танками, трассирующими пулями. Заметили – и полюбили, и больше он уже не давал им забыть о себе. Но всегда совестился того, что его главная встреча со зрителем произошла именно так: на чужом пожаре, на чужой беде.

Потом были годы, наполненные азартом работы. Потом был чудный девяносто седьмой…

Фрэнк знал, что заразился от русских этой манерой маркировать жизнь – как общественную, так и личную – номерами годов. Вместо цифр собственного возраста, вместо названий значимых событий – календарными эвфемизмами: в семнадцатом, после тридцать седьмого, ещё до девяносто первого, как в девяносто третьем.

Для него особенно хорошим был девяносто седьмой. Год огромного творческого подъёма – просто полёта, который окончился лестным предложением от руководства компании. А в начале девяносто восьмого он уже вернулся в Лондон, сразу скакнув через несколько ступенек – приглашённый вести не просто новости, а итоговую пятничную программу, и с тех пор бывал в России только наездами.

Как во всём мире, здесь больше всего говорили о ценах, любви и войне. Никто не мог точно ответить, какая по счёту чеченская кампания развёрнута в настоящий момент, но помнили наперечёт все денежные реформы…

Ближе к Москве тучи расступились, опять ослепительно засверкал под лучами низкого, но такого яркого зимнего солнца снег. Самолёт пошёл на снижение.

* * *

Сегодня – славный денёк. Как я люблю солнце: оно без следа развеет любую тоску! На градуснике за стёклами – минус двадцать три. А в квартире батареи калят от души, поэтому, стоя в струящихся из окна солнечных лучах, невозможно отделаться от ощущения, что наступила весна, что нужно надеть короткую юбку и непременно лёгкое пальто – иначе запаришься, и что с работы вернёшься засветло и ещё при дневном свете успеешь пройтись по рынку.

Я люблю эти январские иллюзии: ведь солнце, и правда, повернуло на лето, и всё, что сейчас только чудится и мечтается, скоро сбудется наяву… Всё, что касается природы…

Поганое, не новогоднее настроение последних дней улетучилось. Вот что значит, Рождество!

Я рада, что сегодня холодно, и можно надеть не бесформенную демисезонную куртку, а мою любимую дублёнку, которая фантастически удлиняет и облагораживает фигуру, превращая её в какую-то ионическую колонну.

Как это ни смешно, но именно сегодня я вновь надеваю свой шёлковый шарфик. Ещё перед Новым Годом бросила его в стирку, потом он пересох на верёвке, потом лежал несколько дней, а мне то лень, то недосуг было погладить.

Мама, конечно, попыталась воззвать к моему здравому смыслу: такой мороз, а я – шёлковый шарфик!.. Я мирно промолчала, дала ей время вспомнить, что я, во-первых, всё равно сделаю, как считаю нужным, а во-вторых, проходила так весь на редкость морозный декабрь – и ничего со мной не случилось.

Я – не закалённая, наоборот, мерзлячка ещё та. И шарфик мне не для форсу. Он меня греет. И веселит. У него такой чудесный солнечный цвет! С чем бы сравнить? С серединкой солнечного цветка одуванчика, пожалуй. Он как будто светится изнутри и освещает любой пасмурный день, любую хмурую ночь.

Я привезла его из Франции. Угрохала на него большую часть денег, которые брала с собой. В каком же городе я его купила? В Реймсе, должно быть. Или в Париже.

Не знаю, что буду делать, когда он заносится, застирается, порвётся! Он благополучно выдержал уже несколько стирок, ничуть не полинял. И отстирывается пока до первозданной чистоты. Тьфу-тьфу, не сглазить! Я просто не могу отказать себе в удовольствии носить его каждый день! Если не носить – то хотя бы просто держать при себе. Что называется, моя вещь.

Ах, будь что будет! Раз сегодня холодно, складываю шарфик вдвое и обматываю вокруг шеи… Теперь беретку… Платок в кармане… Перчатки…

Мам, я пройдусь немножко. Что на рынке купить? Думаешь, не работает? Вообще, да, наверное. Ну, тогда в магазин зайду, в «Зелёный дом», он точно работает. Да, нет, там не намного дороже; а у нас кефир кончился.

* * *

Президент на ногах перехаживал грипп. Он держался бодро, но болезненное состояние выдавали покрасневшие глаза, которые он невольно щурил в ярком свете софитов, и прорывавшийся время от времени вопреки воздействию сильных лекарств кашель.

Время, отведённое на интервью, подходило к концу: они беседовали уже чуть больше часа. Ритуальный чай, едва пригубленный, давно остыл. Фрэнк заметил, как премьер потёр подлокотники кресла, мол, не пора ли прощаться с господами журналистами, а то у нас ещё много дел. Но президент неожиданно заметил вслух, что никому из присутствующих так и не удалось выпить чаю, и предложил сделать это теперь. Попросил помощников налить всем горячий чай. Фрэнк понял это как приглашение к неформальной части беседы. В живом разговоре обо всём на свете уже он сам, Фрэнк Смит, станет главной темой, объектом расспросов российского лидера. Что ж, нормальная практика. Как правило, если беседа принимает такой оборот, жди интересных предложений или подарков.

Непринуждённо исполняя ритуал беседы «за чашкой чая», Фрэнк прикидывал, о чём попросить российского президента, когда настанет момент. Была у него одна сумасшедшая идея… Озвучив её, Фрэнк рисковал остаться ни с чем, но ни в чём другом ему, откровенно говоря, помощь российских властей не требовалась. Наконец, президент осведомился о его творческих планах, ловко увязав их в одной фразе с вопросом о том, чем мистер Смит намерен заняться в оставшиеся несколько дней своей российской командировки. Фрэнк понял, что момент настал.

– У меня есть одна давняя мечта, – начал он, подавшись вперёд, к президенту и как бы перестав замечать соотечественника.

Фрэнк просто и кратко изложил свою идею. Ему давно хотелось сделать фильм о военной науке, в том числе, российской.

– Меня ни в коей мере не интересуют военные тайны, секретные перспективные разработки, – заверил он.

Его интересовали судьбы рассекреченных изобретений и ученых, их создателей. Что происходит после того, как тайное становится явным? Сколь активно внедряются бывшие военные секреты в мирное производство? Кем? Кто помнит имена изобретателей?

Если бы удалось провести исследование здесь, в России, далее он переключился бы на Европу и, возможно, Америку. Получится очень интересно.

– Честно говоря, я пока не знаю, как подступиться к реализации этой идеи. Как Вы полагаете, господин президент, – на этот раз Фрэнк намеренно обратился к главе российского государства официально, а не по имени-отчеству, – моя мечта осуществима?

По тому, как сверкнули утомлённые, больные глаза собеседника, Фрэнк определил, что добился своего: президент услышал в его словах и уважение, и иронию – вызов. Российский лидер взял паузу, обдумывая ответ.

Фрэнк спиной чувствовал, как замер, вжимаясь в своё кресло и стараясь стать возможно менее заметным, британский премьер. Фрэнк успел подумать: «Спасибо, дорогой соотечественник, за поддержку, но Вам от моей работы ничего не перепадёт: никого с собой не возьму, никаких материалов, кроме тех, что пойдут в эфир, не отдам!»

Ему всё удавалось в этот день!

Президент, наверное, по взгляду прочёл, воспользовавшись исправленной и дополненной методикой Шерлока Холмса, мысли своего собеседника.

– Думаю, что вполне осуществима, – веско уронил он.

Фрэнк, был уверен, что собеседник недаром дал согласие: есть определённый государственный интерес… Мысленно Фрэнк снова парировал: «Никакой скрытой рекламы тоже не будет!» Но, помимо государственного интереса, светился в глазах президента азарт: вызов был принят! И Фрэнк рискнул усложнить задачу.

– Как Вы полагаете, – теперь он снова обратился к президенту по имени-отчеству, – я мог бы прийти со своей съёмочной группой в один из научно-исследовательских институтов Министерства обороны уже завтра утром?

На этот раз высокопоставленный собеседник не раздумывал ни секунды.

– Да.

Теперь Фрэнк не отказал себе в удовольствии покоситься на премьера, хотя и так знал, что тот мысленно аплодирует.

Фрэнк представлял себе, как будет выглядеть на экране вся эта выразительная перекличка взглядов. Хорошо, что взял с собой именно Гарри: другой оператор не успел бы сориентироваться, а Гарри наверняка снял всё, как нужно.

Обсуждение формальностей, согласование списка учреждений, в которые будет допущена британская съёмочная группа, назначили на вечер, Фрэнка сразу познакомили с человеком, которого обязали ему «помогать».

Шагая по кремлёвскому коридору, Фрэнк подумал со всем доступным ему на тот момент состраданием, что у начальника научного центра, куда его поведут завтра с утра, будут такие же воспалённые и усталые глаза, как сегодня у главы российского государства.

Он поменял свои планы, решив остаться в России на целых две недели. В ближайшую пятницу вести программу придётся опять Линде, она же подготовит следующую, но он вернётся в Лондон в ночь с 19 на 20 и проведёт её сам. Впервые Джемс останется без его руководства и поддержки. Фрэнка это беспокоило, но – надо же когда-то начинать!

* * *

Нежная розовая розочка доверчиво разворачивает тонкие, тёплые лепестки. Над нею тугой бутон тянется к свету, танцуя на тонком стебле. Свежая зелень колючих листьев выстилает изнывающие от жары жабры… жернова… саженцы…

Ты уже закончила, Малышка? Думаешь? Подсказать? Ну, сама – так сама, я тебя не тороплю.

Я сижу в маленькой, уютной Малышкиной комнатке, на углу письменного стола – семь лет без взаимности, но по-другому тут не разместишься. Малышка увлечённо щёлкает упражнения, которые я для неё выбрала из разных учебников, а частью придумала. Эти упражнения – тест. Они все – с двойным дном, с забавным подтекстом. Ученица об этом не знает. По её улыбке, смеху я легко определю, достаточно ли глубоко она понимает то, что читает. Девчоночку мою рассмешить тяжело: она очень серьёзная, когда учится. Но улыбается она сейчас часто, значит, мой и её труд не пропал даром.

Однако я отвлеклась от наблюдений, любуюсь рисунком на обоях, в которые то и дело упирается мой блуждающий взгляд, и мысленно играю словами, стараясь этот рисунок описать.

Цветочки на обоях, оборочки на платьях кукол, мягкие игрушки на полочках и диване, ночник в виде месяца, люстра в виде букетика, разноцветные пастельных тонов бантики на каждой ручке дверцы шкафа, комода, тумбочки… Комната девочки. Оформляя комнату, её мама всячески подчеркнула это – с любовью и вкусом. Живя в такой комнате, можно чувствовать себя только желанным ребёнком, любимой доченькой, красотулечкой и, вообще, лапуленькой. В качестве неожиданного бонуса, Малышка оказалась в добавок умной и серьёзной.

Я бы не смогла оформить комнату для дочери лучше. Разве что попросторнее. Не хватает места, чтобы играть, возиться и танцевать. Впрочем, для игр должна быть отдельная комната – не та, которая спальня…

Что-то я размечталась…

Что-то мне сегодня не по себе. Сердце не на месте.

Я с мамой почти поругалась. Я как раз собиралась, чтобы идти к Малышке, когда мать как бы про себя, как бы невзначай пробормотала: «Опять чужого ребёнка идёшь учить…» Мне захотелось запустить в неё учебником, который я в тот момент держала в руке. Я сдержалась, надеясь, что она спохватится, хотя сердце уже заныло и я знала, что его теперь долго не унять. Но мама продолжила исполнение знакомого репертуара.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Н. Заболоцкий «Чертополох»