Свободные Земли. Кудаго

Зайдя в квартиру, я замерла. Мама лежала на кровати и оживлённо беседовала с мужчиной весьма необычного вида. У него были чёрные, словно дёготь, волосы, узкие глаза и приветливое лицо. Лёгкая сетка морщин выдавала возраст — примерно мамин или чуть старше. Мужчина был одет в белоснежный медицинский халат. Сидя на стуле возле кровати, он поправлял тонкую прозрачную трубку, тянущуюся от маминой руки к высокому штативу с устройством, в котором что-то мерно капало.

Увидев меня, мама улыбнулась своей самой тёплой улыбкой.

— Софи, милая, проходи, познакомься, — защебетала она. — Это доктор Цао. Он ведущий инфекционист из центрального сектора.

— Здравствуйте, — обескураженно поздоровалась я.

— Здравствуйте, София. Мы уже заканчиваем на сегодня, — спокойно сказал он. — Завтра я снова приду, поставим капельницу и привезу необходимые лекарства. Не волнуйтесь: через три-четыре месяца вы забудете обо всем плохом, а спустя полгода я обещаю полное выздоровление. Всё теперь будет хорошо. Меня вовремя направили к вам.

— Простите, — спросила мама, — я так и не поняла, кто именно вас направил?

— Мам, я сама тебе всё расскажу. Подожди минутку, пожалуйста, — сказала я, провожая мистера Цао к выходу. — Спасибо вам огромное, доктор. Мы вам невероятно признательны… — на этих словах у меня в горле встал ком.

Мужчина улыбнулся, похлопал меня по плечу и вышел. Закрыв дверь, я сбросила рюкзак. Порыв обнять её оказался сильнее любых других желаний.

— Мама… как же я рада, что ты скоро поправишься. Теперь всё точно будет хорошо.

В этот миг с моих плеч словно свалилась тяжелейшая ноша. Услышав слова доктора, я почувствовала, будто заново научилась дышать. Но следом пришло понимание: нужно лгать. Это единственно верное решение. Во всяком случае, у мамы были слабые лёгкие, а не сердце, так что немного волнения её не убьёт. В отличие от моего бездействия.

— Мам, нам нужно поговорить, — тихо произнесла я, опустив взгляд и разглядывая свои руки.

— София, посмотри на меня, — строго потребовала мама, внимательно вглядываясь в мое лицо.

— Ну… — замялась я. — Мне придется ненадолго уехать. Я вызвалась поехать на работу в Хальмер. Сегодня на нашей базе был представитель местной администрации — они искали добровольцев. Работа вахтовая, всего на месяц. Зато платить будут вдвое больше.

Говоря это, я ощущала лёгкое волнение, но лгать оказалось удивительно легко. Мама растерялась. В нашем городке действительно бывали случаи вахтового трудоустройства, но для рабочих третьего или четвертого разряда это было редкостью.

— Прямо сейчас, Софи? — она нахмурилась. — Но твой разряд… разве они берут таких молодых?

— Сказали, людей не хватает, — я старалась звучать уверенно. — Авансом прислали врача. Ты же видишь, какой он специалист? Я не могла отказаться, мам. Это наш шанс.

Я ещё раз взглянула на неё. Взгляд мамы был странным, слегка стеклянным — таким он бывает у посетителей бара после нескольких лишних кружек пива: рассеянный, ленивый, скользящий мимо реальности.

— Мам, ты в порядке? — спросила я тихо.

— Да, милая, я отлично себя чувствую, — она слабо улыбнулась. — Немного кружится голова, но доктор сказал, что это нормально. Посплю — и всё пройдёт.

Я всматривалась в её лицо, пытаясь унять дрожь. Её «захмелевшее» состояние было мне даже на руку — меньше вопросов, меньше слёз, — но тревога всё равно сдавливала сердце, глухо и упрямо.

— Сейчас у меня совсем нет времени всё объяснять, — торопливо добавила я. — Нужно успеть собраться. Не беспокойся, мама. Теперь всё будет хорошо.

Я лихорадочно забросала в рюкзак самое необходимое. Поцеловала её в висок, пахнущий лекарствами, и оставила на тумбочке все свои накопленные кроны — заработок из бара и с полей. Выбежала из квартиры, не оборачиваясь.

В машину я села почти с вызовом, громко хлопнув дверью. Раздражённо скрестила руки на груди и уставилась в окно, демонстративно игнорируя Адама. Он промолчал, лишь аккуратно переложил рюкзак с моих коленей на заднее сиденье, завёл мотор, и мы тронулись.

Мы направлялись в восточную часть города. За сегодняшний день я выгорела дотла — шок, страх и радость сменились глухой апатией. Я прижалась лбом к холодному стеклу, равнодушно наблюдая за тем, как знакомые улицы остаются позади.

Автомобиль плавно остановился у массивных ворот военного ангара, скрытого на территории закрытого ведомства. Всё здесь дышало угрозой и тайной. Эта зона находилась под неусыпной охраной администрации; даже среди подростков это место считалось табу, и я никогда не думала, что окажусь здесь по своей воле.

— Идём, — сказал Адам, забирая мой рюкзак.

Я молча кивнула и пошла вслед за ним.

У ворот нас встретили двое солдат Воронды. Пройдя внутрь, я заметила, что их здесь куда больше, чем требовалось. Странно — войны нет, охранять особо некого, а всё вокруг буквально кишело военными. Это казалось нелепой тратой ресурсов.

Мы шли мимо длинных стеллажей, накрытых плотной серой тканью. Тяжёлые полотна свисали почти до самого пола, скрывая содержимое, но кое-где ткань задралась, будто её накинули второпях. Из-под одного края выглядывал угол массивного металлического ящика. Поперёк корпуса тянулась широкая жёлтая лента с гладким блеском, обмотанная в несколько слоёв и стянутая чёрными креплениями. На соседнем стеллаже под тканью угадывались такие же прямоугольные формы — одинаковые, аккуратно расставленные.

Я вертела головой, изучая пространство. Любопытство жгло изнутри: что там прячут? И зачем столько охраны? Интересно, если я приподниму край повыше и загляну… он заметит?

Я едва успела об этом подумать, как Адам остановился и распахнул перед собой дверь.

— Адам, я могу задать вопрос? — решилась я.

Он посмотрел на меня с легкой усмешкой.

— Сначала ты ответь мне. Откуда ты вообще знаешь мое имя?

Я на мгновение замялась, но скрывать это не было смысла.

— Услышала в баре. После того как ты ушел… Люди говорили.

Адам тихо хмыкнул.

— Я так и думал, Ладно, спрашивай.

Не давая ему передумать, я выпалила самое главное:

— Скажи честно: то, что мне предстоит — это безопасно? Какова вероятность, что я вернусь домой?

Его взгляд мгновенно стал серьёзным. Он молчал около минуты, прежде чем ответить:

— Я не уверен, что это безопасно. Но Александр Вебер славится репутацией защитника слабых, голодных и обездоленных. Он не станет убивать невинную девчонку. Город, куда ты отправишься, полон дикарей: одни находят там временное убежище, другие — постоянную крышу, кто-то — просто работу.

Он сделал паузу, подбирая слова.

— Безопасность там — вещь относительная. Всё зависит от того, как быстро ты научишься слушать и не болтать лишнего. Если будешь осторожна — вернёшься. Если нет… — он не закончил, лишь пожав плечами.

Я поняла этот жест лучше любых слов. Но, по крайней мере, Адам не врал. Я это чувствовала.

— Говоришь так, будто бывал там, — заметила я.

Он проигнорировал мой вопрос, даже не взглянув в мою сторону.

— В семь часов вечера я передам тебя его людям. Они примут тебя за другого человека, — произнёс он ровно.

— Но… — озадаченно начала я.

— Молчи и слушай, — резко перебил Адам. — Пока не попадёшь в город — молчи. Поняла?

Я покачала головой.

— Ничего не поняла. Люди Вебера разве не знают, как выглядит тот человек?

Адам медленно взял стул, развернул его спинкой ко мне и сел напротив. Он долго и внимательно смотрел на меня, будто решал, стоит ли вообще тратить воздух на объяснения.

— Тебе не нужно это понимать, — сказал он наконец. — Твоя задача — попасть в Кудаго под чужим именем и не раскрыться до самого момента встречи с Вебером. Это всё. Дальнейшая твоя судьба будет зависеть только от того, как ты себя поведешь.

— Но что мне там делать? — не выдержала я. — В чем смысл? Должно же быть какое-то конкретное задание?

— Задание будет.— отрезал Адам, глядя мне в глаза. — Но если ты его и получишь, то сильно позже. В нужный момент. А до тех пор — чем меньше ты знаешь, тем безопаснее для тебя самой. Лишние знания в твоей голове — это риск сорваться и выдать себя. Твоя единственная цель — войти в город и стать там своей.

— Вы просто бросаете меня туда, даже не объяснив, зачем?

— Я объясняю тебе главное: если тебя раскроют до приезда а город — обратная дорога тебе заказана. А если продержишься до встречи с Вебером — тогда и поговорим о делах. Сейчас твоя работа — молчать и вести себя естественно. Поняла?

Я притихла, лихорадочно обдумывая его слова. Но получается, что когда меня доставят на место, Александр увидит, что я — не та, кто ему нужен, и просто отпустит. Тогда останется одна задача: выбраться из Кудаго и добраться до Воронды. Найду караван, договорюсь с торговцами за пару крон, и поминай как звали.

Я уже собиралась поделиться этими соображениями, но Адам, словно прочитав мои мысли, глубоко вздохнул. Он зажмурился и с силой надавил пальцами на переносицу, словно у него заболела голова, а затем медленно выдохнул:

— Ладно, цыпа. Начинаем заново. По порядку. Я объясняю — ты слушаешь и не перебиваешь.

Я едва заметно кивнула. Уверенность, ещё недавно владевшая мной, окончательно улетучилась, оставляя после себя тяжёлое чувство унылой безысходности.

Глава 3

Комната без окон

Меня затолкнули в машину, и за глухо затонированными, перекрытыми стальными решётками стёклами сразу встала непроглядная чернота. Я оказалась намертво зажата на заднем сиденье между двумя фигурами, чьи безликие маски лишали их даже намёка на человечность, превращая в холодные статуи. В другой раз я бы обязательно съязвила и спросила, не трудно ли им дышать в этих штуках, но сейчас горло сдавило так сильно, что я едва могла протолкнуть в себя воздух — ирония отступила, уступив место тошнотворному, парализующему ужасу.

Было страшно до ледяного онемения в кончиках пальцев, до мелкой, унизительной дрожи в коленях, которую никак не удавалось унять. Паника колотилась в грудную клетку изнутри, и я едва сдерживала дикое желание рвануть ручку двери и закричать, пока не сорву голос, но заставляла себя мысленно повторять одну и ту же команду: «Нельзя. Дыши. Просто дыши». Я сама пошла на это ради матери, ради того, чтобы у нас появился хоть какой-то шанс, и теперь назад пути уже не было — только вперёд, в эту неизвестность, от которой болезненно ныло под рёбрами.

На коленях я мёртвой хваткой сжимала рюкзак, казавшийся непосильно тяжёлым, словно набитым придорожными камнями. Внутри лежали мои вещи — жалкие обрывки привычного, безопасного мира, который я, возможно, видела в последний раз, и от этой мысли в груди остро кольнуло. Я знала, что должна во что бы то ни стало вернуться, а для этого нужно просто перетерпеть этот кошмар, сжать зубы и выжить.

Мы ехали долго, пока внедорожники не свернули на грунтовку, плавный ход машины сменился на тряску, и вскоре тяжёлая машина замерла, с хрустом вминая мелкий гравий в сырую землю. Этот глухой звук остановки отозвался во мне пугающей ассоциацией с тишиной в зале прощания, которая обычно предшествует кремации, и я до конца не могла поверить, что всё происходит наяву. Снаружи явно что-то творилось, слышались шаги и приглушённые голоса, но я отчаянно, до резкой боли в висках не хотела этого знать, мысленно умоляя, чтобы про меня просто забыли.

Но дверь распахнулась, впуская в салон поток прохлады и жёсткую реальность.

Мужчина что сидел слева вышел, освобождая проход, но я продолжала сидеть неподвижно, оцепенело глядя перед собой и цепляясь за иллюзию, что это лишь затянувшийся дурной сон, пока в проёме не появился Адам.

— Вперёд, цыпа, твой выход, — бросил он и протянул руку.

Я вцепилась в его ладонь, как утопающий в спасительный круг, потому что ноги совсем не слушались, и сжала чужие пальцы почти до хруста, выдавая, как сильно меня лихорадит. В ответ Адам сомкнул хватку крепче, удерживая меня на весу, и когда я заставила себя поднять голову, мне на мгновение показалось, что в его глазах промелькнуло короткое, почти незаметное сожаление. От этого мимолётного проблеска человечности к горлу подступили слёзы, и мне захотелось разрыдаться прямо там, посреди дороги.

Наша группа застыла у края обочины, а метрах в двухстах напротив, на продуваемом всеми ветрами, безжизненном пустыре, стояла другая — куда более внушительная и опасная. Адам вскинул ладонь, и с той стороны ему ответили точно таким же жестом, отчего моё сердце пропустило удар и ухнуло куда-то вниз.

Он перехватил меня за предплечье и потащил вперёд, на середину дороги, где на открытом пространстве под прицелом десятков незнакомых глаз я почувствовала себя абсолютно беззащитной. Навстречу нам из дрожащего марева вели двоих мужчин с плотными мешками на головах, и когда мы поравнялись, я в последний раз обернулась, ища хоть какую-то опору, но Коган лишь едва слышно бросил:

— Удачи, цыпочка.

Первым из встречающих шёл крупный молодой мужчина с тёмными волосами и суровым, сосредоточенным выражением лица. Подойдя вплотную, он решительно шагнул вперёд, заслонил меня своим телом от остальных и почти силой потащил в сторону стоявших наготове автомобилей.

— Анна, посмотрите на меня, — он остановился у передней машины и осторожно, но твердо повернул меня за плечи к себе.

Я подняла глаза и наткнулась на его тревожный, тёмный, почти чёрный взгляд.

— Вы в порядке? Вам нужна помощь?

В его голосе прозвучало столько искреннего, неподдельного участия, что мне мгновенно стало тошно от собственного вранья, и стыд обжёг изнутри, ядовито смешиваясь со страхом разоблачения.

— Нет… всё хорошо, спасибо, — пробормотала я, отворачиваясь в сторону и сильнее прижимая рюкзак к груди, чтобы скрыть дрожащие руки.

Меня подвели к огромному грузовику, совершенно не похожему ни на одну машину, что я видела прежде, — его угловатая, хищная форма казалась странной и пугающей. Я растерялась и невольно замедлила шаг, а мужчина тем временем отпустил мою руку, чтобы принять у кого-то из подошедших бойцов плотное шерстяное одеяло.

— Всё нормально? — спросил он, заметив моё замешательство.

— А что это вообще такое? — вырвалось у меня, и на мгновение я совершенно забыла обо всех предостережениях, разглядывая стального монстра.

— Броневик, — ответил он, хмурясь и распахивая тяжёлую стальную дверцу. — В Академии они выглядят иначе?

Чёрт. Я мысленно выругалась, чувствуя, как внутри всё заледенело от собственной глупости, и приказала себе собраться, чтобы тщательно взвешивать каждое слово.

Я молча забралась в душное нутро машины и приняла одеяло, стараясь больше не встречаться с ним взглядом.

— Меня зовут Томас, я заместитель вашего брата. Анна, хотите воды?

При слове «брат» моё сердце снова пропустило удар, и я представила, как он «обрадуется», когда увидит меня вместо своей настоящей сестры, окончательно понимая, что попала в ловушку. Я лишь покачала головой и сильнее вжалась в угол сиденья, мечтая раствориться в темноте.

— Отдохните, через пару часов вы будете дома.

Машина тронулась с места, и я откинулась на спинку, закрыла глаза и притворилась спящей, так как это казалось самым простым способом избежать новых опасных вопросов, а ровный, глубокий гул двигателя постепенно начал действовать усыпляюще.

Дорога казалась бесконечной, и по моим ощущениям мы ехали уже часа три, в течение которых я не размыкала век, хотя тревожные мысли не покидали меня ни на секунду. Раньше я ездила только на старых автобусах — шумных, дёрганых и насквозь пропитанных пылью, здесь же всё было иным, пугающе совершенным и плавным.

Что я скажу, когда этот обман вскроется? Адам ясно дал понять, что долго лгать не придётся, и подробно проинструктировал меня, когда и как рассказать правду о болезни матери. Он даже предложил подать всю ситуацию под другим соусом — будто меня шантажировали и я являюсь лишь заложницей обстоятельств, что, по его словам, значительно увеличивало шансы на выживание. Оставалось самое сложное — выполнить главное условие задания и убедить Александра оставить меня в своём городе, но как я ни старалась и какие варианты ни прокручивала в голове, нужного решения так и не находилось.

Когда автомобиль наконец остановился, сердце заколотилось о рёбра с новой силой. Я подтянула колени к груди и почти перестала дышать, напряжённо вслушиваясь в каждый шорох. Томас вышел, послышался хлопок тяжёлой двери, лязг задвигаемых замков, и внутри отсека стало тихо, но это оцепенение длилось недолго — раздался резкий щелчок, и створка снова распахнулась.

В салон вошёл пожилой мужчина лет шестидесяти, полностью седой, с жёстким, словно высеченным из дикого камня лицом. Несмотря на явный возраст, его осанка оставалась безупречной, а от самой фигуры исходило такое плотное ощущение безграничной власти, что воздух в тесном пространстве будто сжался, вытесняя остатки кислорода. Он мазнул по мне мгновенным, ледяным прищуром, от которого я невольно вжалась в обивку сиденья, желая провалиться сквозь пол. В его облике не было и тени узнавания, он сразу повернулся к Томасу и, указывая на меня сухим пальцем, почти бесшумно прошипел:

— Это не моя внучка.

«Ещё и дед? Да вы, блин, издеваетесь...» — мысленно застонала я.

Я увидела, как Томас заметно вздрогнул, будто от резкой пощёчины, и его лицо, ещё минуту назад полное искренней тревоги и тепла, стремительно изменилось. Он медленно повернулся в мою сторону, и у меня перехватило дыхание: доброжелательность испарилась, мышцы у челюсти жёстко зажались, а взгляд стал плоским и колючим, словно он смотрел не на испуганную девушку, а на копошащееся в грязи насекомое. Ничего не сказав, он молча отступил, пропуская старика назад, и вышел следом за ним, после чего дверь захлопнулась с тяжёлым, окончательным звуком, отрезая меня от мира.

Меня затрясло так сильно, что зубы начали выбивать дробь. Всё началось.

Я впилась пальцами в грубую ткань рюкзака, стараясь унять внутреннюю дрожь, пока машина продолжала двигаться дальше в неизвестном направлении. Свернувшись в углу сиденья, я замерла, но прошло меньше часа, когда мы снова остановились, и после короткой паузы автомобиль въехал куда-то в глубь охраняемого периметра — судя по множеству поворотов и толчков, транспорт преодолевал преграды. Вскоре гул двигателя окончательно захлебнулся, оставив после себя давящую, звенящую тишину.

Минуты тянулись мучительно долго, тело затекло, а в горле поселилась невыносимая сухость. Страх постепенно сменялся тупым, изматывающим раздражением, потому что неизвестность опустошала сильнее паники, и казалось, что про меня просто забыли. Когда ожидание стало почти невыносимым, тишину разрезал резкий звук — кто-то снаружи со скрежетом отпирал засовы, и я быстро поднялась, уставившись на открывающуюся створку.

Дверь распахнулась, впуская поток холодного воздуха, и из полумрака огромного помещения прозвучал негромкий приказ:

— На выход.

Прямо перед машиной замерли люди в чёрной форме, из фигуры едва угадывались в темноте. Я шагнула к проёму и спрыгнула на жёсткий бетонный пол, едва удержав равновесие, но рюкзак у меня отобрали мгновенно, как только мои подошвы коснулись земли.

Вечер стремительно сгущался, и вокруг возвышались монолитные строения — мрачные серые кубы, лишённые окон на нижних ярусах, к одному из входов которых мы и направились. В лёгкой футболке стало ощутимо прохладно, и я с запоздалым раздражением подумала, что надо было взять кофту, пытаюсь унять дрожь, вызванную гуляющими по проходам сквозняками.

Меня вели всё дальше по пустым, гулким коридорам, пока конвой не остановился у неприметной двери с крошечным смотровым окном, за которой оказалась тесная допросная комната с голым столом и двумя стульями. Меня усадили на один из них, и резкий щелчок наручников отозвался в ушах оглушительным грохотом, отчего пульс участился, а в висках тяжело застучала кровь.

Я снова погрузилась в ожидание, но всё это время упорно молчала, не задавая вопросов и не требуя объяснений, понимая, что в моей ситуации любая претензия выглядела бы глупо. Я ясно осознавала, что моя первая задача — просто выжить, а вторая — убедить их в своей невиновности, выставив себя беззащитной жертвой, которую использовали в чужой игре, а значит, нужно оставаться тихой и разумной.

Спустя вечность в кабинет вошёл Томас и коротко бросил конвоирам:

— Оставьте нас.

Когда за ними закрылась дверь, Томас около минуты изучал меня тяжёлым, немигающим прищуром, который не сулил ничего хорошего. Затем он медленно сложил руки на столе в замок и прямо спросил:

— Кто ты?

Я не успела и рта открыть, чтобы вывалить на него заготовленную речь, как он остановил меня жёстким, предупреждающим жестом.

— Хочу, чтобы ты понимала: ты можете рассказать правду сразу, либо мы проведём ряд максимально неприятных процедур — и ты всё равно её расскажешь, так что выбор за тобой.

— Я предпочитаю рассказать всё сразу, — ответила я, изо всех сил стараясь, чтобы голос не дрогнул.

Его лицо на мгновение расслабилось, плечи едва заметно опустились, и он небрежно махнул рукой, словно приглашая меня к исповеди:

— Ну, начинай.

Я торопливо рассказала всё, что помнила, подробно объяснила своё отчаянное положение и упомянула пару проверяемых мелочей из детства, уложившись примерно в пятнадцать минут. Следующие полтора часа мне пришлось терпеть изнуряющие, часто повторяющиеся вопросы, и за это время я успела дважды разрыдаться от бессилия, трижды разозлиться, один раз открыто послать его и теперь уже десять минут обречённо молчала, отвернувшись к голой стене.

Томас тяжело вздохнул, поднялся со своего места, и буквально через секунду на столе рядом со мной появились стакан чистой воды и салфетка. Он подошёл сзади и негромко отстегнул наручники, от которых руки уже порядком затекли, и хотя пить хотелось невероятно сильно, ещё хуже было плакать со скованными за спиной запястьями. Я сначала торопливо привела в порядок лицо и лишь потом осушила стакан.

Вдруг в тишине коридора раздался громкий, раздражённый голос, заставивший Томаса резко вскочить и рвануть к выходу.

— Какого чёрта она тут делает?! — яростно орал кто-то прямо за дверью.

Томас попытался успокоить собеседника, перейдя на тихий тон:

— Алекс, нам бы сначала поговорить…

Но его бесцеремонно перебивали снова и снова:

— Да о чём вообще разговаривать?! Ты допрашиваешь мою сестру? У тебя что, совсем крыша съехала?!

Гнев незнакомца ощущался даже сквозь плотное дерево, и каждый его звук был буквально пропитан слепой яростью, на которую Томас спокойно ответил своим холодным и ровным голосом:

— Всё далеко не так…

Снаружи послышались странные звуки, похожие на короткую борьбу, и в следующий миг дверь распахнулась настежь, впуская в комнату парня лет двадцати пяти с растрёпанными светлыми волосами и выразительными голубыми глазами. Увидев меня, он мгновенно изменился, и его первоначальное недоумение тут же сменилось новой вспышкой гнева.

«А вот и брат, — пульс испуганно застучал где-то в самом горле. — Всё, сейчас он оторвёт мне голову, и Томас вряд ли станет его останавливать. Рано я, конечно, плакать начала, вот сейчас самое время для настоящей истерики».

— Кто ты, на хрен, такая?! — выплюнул он, и на его резко очерченных скулах заходили желваки.

— Алекс, успокойся, — не повышая голоса, попросил Томас, закрывая за ним дверь.

Но парень его будто не слышал — он подошёл вплотную и навис надо мной, перекрывая свет потолочных ламп. Его дыхание было тяжёлым и сбивчивым, всё тело казалось натянутым, как струна, а в расширенных зрачках читались пополам страх и дикая, неуправляемая ярость.

— Ты кто такая?! — снова взорвался он, глядя на меня с такой глубокой болью, будто я лично лишила его чего-то бесценного.

Я сидела, вжавшись в жёсткую спинку стула, и тупо смотрела на него, чувствуя, как все слова и мысли в моей голове превращаются в сплошной белый шум. Не добившись ответа, он резко развернулся, сделал шаг к Томасу и с силой сгрёб ткань его футболки у самого горла.

— Объясни, мать твою, что здесь происходит?! — прорычал он, и вена на его виске пульсировала в такт бешеному ритму сердца. — Где Анна? Где моя сестра?!

— Мы не знаем, — голос Томаса прозвучал сухо и абсолютно бесцветно. — Возможно, Романо блефовал, когда сказал, что она у него, но мы её вытащим, я тебе обещаю. Слышишь?

Он твёрдо накрыл ладонями плечи парня и повторил это несколько раз, буквально вбивая каждое слово, так что даже я, посторонняя, невольно поверила, что этот человек вывернет мир наизнанку, но найдёт пропавшую девушку.

— А эта тогда кто? И почему она здесь? — Алекс наконец выпустил воротник Томаса и обернулся ко мне, причём ярость в его тоне сменилась ледяным, брезгливым любопытством.