Свободные земли. Кудаго

Елизавета Атаманская

Свободные земли. Кудаго

Глава 1

Глава 1. Пепел Воронды

Я часто возвращаюсь мыслями к тому моменту, когда поняла: у меня могло быть всё – если бы не чёртова сделка.

Тогда это казалось выгодным, почти чудом, а теперь выглядит как самая изящная форма саморазрушения.

Я обрела больше, чем могла вообразить… и потеряла больше, чем была готова отдать.

И всё же, если бы не обстоятельства, я бы никогда не узнала, как это – жить в мире, где у каждого чувства есть цвет, у каждого воспоминания – оттенок, а у каждого выбора – вкус.

Ирония в том, что именно потеря научила меня видеть.

Жаль лишь, что за зрение пришлось заплатить слепотой.

Теперь я возвращаюсь во тьму.

Красок для меня больше не существует. В моей груди – пустота, и именно моими руками был вырван тот кусок, который заставлял мою душу по-настоящему жить.

Есть ли она теперь вообще, эта душа? Скорее всего, нет. Она осталась там, в Кудаго, а сейчас я просто волочу по сухому песку пустое тело, в котором больше ничего нет.

Возможно, я и не дойду. Судя по всему, жить мне осталось немного. Я иду уже двое суток, сколько ещё впереди – неизвестно. Воды нет, значит и времени на слёзы почти не осталось. Хотя и слёз тоже нет: организм обезвожен и истощён.

Какая ирония.

Самое горькое – он так и будет помнить меня той, кем я никогда не была. Для него я навсегда останусь дрянью, той, что выбрала предательство, словно это было моим решением. Он никогда не узнает, что выбирать было не из чего. Что самого выбора не существовало. Что я не могла положить его доверие на одну чашу весов, а её жизнь – на другую, потому что весов не было вовсе.

Я не предавала – я лишь оказалась в точке, где любое решение было заранее отнято, а путь уже проложен чужой волей. И именно тогда, в этой абсолютной беспомощности, я по-настоящему его полюбила.

Он никогда не узнает, что, возможно, я бы всё равно не смогла выполнить приказ. Что, даже оказавшись на краю, я бы не смогла прыгнуть.

Месяцем ранеее…..

Генеральный штаб Воронды

Виктор стоял, заложив руки за спину, и наблюдал, как первые солнечные лучи прорезают утреннюю дымку, ненадолго окрашивая серые стены алыми полосами. Ему нравилось смотреть, как улицы родного города – воспринимаемого им почти как собственного ребёнка – постепенно наполняются звуками жизни. Город стал частью его личной истории, отражением успехов и трудов. Ни один человек не принёс этому месту столько пользы. И никто впоследствии не смог бы воплотить в жизнь то, что он задумал.

Обычное утро дарило Виктору спокойствие и уверенность в правильности выбранного пути. Время перемен пришло давно, и он был единственным, кто действительно способен изменить устоявшуюся реальность. Глядя на спешащих мимо людей, он испытывал сожаление: их ограниченный разум был не способен постичь величие, которое он собирался подарить этому месту. Им никогда не понять, какой мощью вот-вот наполнится этот город.

Тихий стук в дверь прервал его мысли. Виктор бросил взгляд на часы и, не оборачиваясь полностью, разрешил войти.

– Опаздываете, – произнёс он ровно. Ему всегда удавалось скрывать раздражение за спокойной интонацией.

Перед ним стоял худощавый мужчина. Левая рука была покрыта татуировками, лицо испещрено мелкими рубцами. Прямой взгляд держался уверенно, но напряжение в плечах и едва заметная жёсткость движений выдавали тревогу. Виктору говорили, что этот человек знает своё дело. Сейчас в этом возникли сомнения.

– Прошу простить. Возникли проблемы с целью, – начал мужчина, стараясь говорить чётко, но спешка прорывалась в каждом его слове.

– Где девушка? – перебил Виктор, стараясь не повышать голоса.

Мужчина на секунду замялся.

– Она мертва.

Виктор медленно перевёл на него взгляд.

– Ты видел её труп?

– Нет… – короткая пауза. – Мы не успели. Но информация проверена. Девка точно мертва.

Мышцы на лице Виктора едва заметно дрогнули.

– Мне было нужно, чтобы вы привели её живой.

– Обстоятельства были…

– Мне плевать на обстоятельства, – резко оборвал Виктор. – Ты жалкий, ни на что не способный кусок дерьма.

Виктор медленно выдохнул.

– Каждый раз одно и то же.

Он посмотрел охотнику прямо в глаза.

– Одно ваше существование заставляет меня просыпаться по утрам… чтобы это исправить.

Выстрел разорвал тишину кабинета.

Пуля вошла точно в центр лба – с глухим влажным щелчком. Кожа лопнула, кость треснула, и из рваного отверстия брызнула густая тёмная кровь.

Тело обмякло и глухо рухнуло на пол.

Глаза остались открытыми – стеклянные, неподвижные, уже ничего не видящие. По ковру медленно расползалась тёмная лужа.

Виктор опустился в кресло, сделал глубокий вдох, зажал кнопку рации.

– В кабинет. Оба.

Голос звучал ровно и коротко – явный признак той ярости, которую он предпочитал не демонстрировать.

Адам вошёл первым.

– Здесь лучше бы убрать ковёр, – заметил он, с интересом разглядывая труп.

Пуля попала точно в центр лба; кровь медленно растекалась по полу, собираясь тёмной лужей под неудачливой головой.

Следом появился Эрик. Бросив предупреждающий взгляд на напарника, он переступил через тело и сел напротив стола.

Некоторое время Виктор молча разглядывал карту континента. Затем поднялся, подошёл к бару и налил себе виски.

Тишину первым нарушил Адам – терпение никогда не было его сильной стороной.

– Шеф, у нас проблема?

Эрик ответил ему тяжёлым взглядом, прося заткнутся.

Сделав пару глотков, глава тяжело выдохнул, намеренно затягивая паузу. В нём всегда чувствовалась показная утончённость – словно он носил чужой костюм, старательно играя роль человека более высокого и изысканного происхождения, чем был на самом деле.

– Дело дрянь, господа. Человек, что сейчас так беспардонно портит мой ковёр, задание провалил. Причём сделал это настолько филигранно, что исправлять там уже, по сути, нечего.

Он говорил спокойно, но внутри кипела холодная ярость. Пальцы то и дело сами собой сжимались в кулаки.

– Что с девушкой? – спросил Эрик.

Виктор посмотрел на него. Эрик был отличным солдатом: дотошным, жёстким, не склонным к сомнениям. Этого оказалось достаточно, чтобы однажды выделить его среди других.

– Внучка Орлова мертва.

– Через час мне нужны все подробности произошедшего.

Он повернулся к Адаму:

– Узнай всё. Ничего не упусти.

Затем вновь обратился к Эрику:

– Готовь отряд. Никаких опознавательных знаков. Используй технику, что забрали у диких. Позже им ещё предстоит доказывать нашу причастность. Они не ждут нападения – готовится обмен. Это даст нам преимущество.

Задача была проста: Вебер ехал на место встречи ради обмена. Ему нужна была девушка. Виктору – его люди.

Он положил на стол две фотографии.

– Кто они? Это не солдаты, – заметил Адам, рассматривая их с интересом и плохо скрываемой брезгливостью.

– Нет, – ответил Виктор. – Они важнее. Учёные. Фанатики. Единственный доступный резервуар нужных нам знаний. Они верят в свою миссию и пойдут до конца. Таких не нужно убеждать.

Сделав глоток, Виктор подошёл к панорамному окну. Взгляд скользил по крышам домов и пустым улицам.

– У нас нет права на ошибку, – произнёс он чётко. – От этих людей зависит слишком многое.

Он обернулся, бросил на них холодный взгляд и жестом дал понять, что встреча окончена.

В кабинете зазвучали удаляющиеся шаги.

София

Солнце палит так, будто решило добить нас окончательно. Воздух дрожит, земля плавится под ногами. До полудня ещё два часа, а у меня уже темнеет в глазах. Раздражение растёт вместе с пирамидой кукурузы, которая возвышается сейчас прямо передо мной.

Я отламываю очередной початок и со злостью бросаю его в общую кучу. Чувствую, как пот струйкой течёт по спине. Хотя время от времени лёгкий ветерок всё же приносит краткие мгновения облегчения – явно недостаточные для того, чтобы я могла почувствовать себя лучше.

Сегодня мне предстоит собрать не только свою норму, но и ту часть, что выделили на распределении для моей матери. За день труда мы на двоих зарабатываем восемьдесят крон. Но вот уже третий день я выхожу на работу одна. Коменданты не обращают на нас особого внимания, так как нормы уже распределены и исправно сдаются. Но через два дня маме придётся подняться, чтобы получить новое назначение на участок. Одной мне не выдадут этот объём, а значит, я потеряю половину заработка. В наших реалиях подобное недопустимо.

За несколько часов работы моё лицо снова превращается в раскалённый шар, светлые волосы непослушными прядями лезут на лоб и липнут к шее. Краснота с обычно бледного тела спадёт только к вечеру, и уже завтра всё повторится с начала.

Обеденный перерыв и время до ужина я проведу здесь, в этом нескончаемом кукурузном аду. Весь день мои мысли только о маме. Она болеет уже третий день, по ночам я слушаю её слабое дыхание, иногда оно прерывается, и до меня доносится слабый стон, от которого буквально сжимается сердце. Пару дней назад доктор Ханс, старый друг моего отца, осмотрел её, но не смог сказать ничего вразумительного – лишь туманные слова о туберкулёзе, которые звучат скорее как приговор, а не диагноз. Он подозревает худшее, но точно сказать не может, оказать необходимое лечение у него просто нет возможности. Мама и раньше кашляла, но никогда не была так слаба, как сейчас; её глаза потухли, и в них больше нет той искры, что дарила мне уверенность и веру, что всё закончится хорошо.

На поле вышла Сара и сказала, что время вышло – пора собираться и идти к автобусу. Наша с мамой норма была собрана, сестры Ната и Нинель сначала бросали на меня сочувствующие взгляды, а потом не выдержали и помогли. Девчонки живут недалеко: Ната старшая, а с Нинель мы раньше проводили много времени, пока не началась работа в полях, усталость от которой сильно влияла на меня и не оставляла времени для простого общения.

Я спешила домой. Автобус подвозил нас к базе, оттуда пешком мы добирались сами. Мы живём в достаточно неплохой по местным меркам квартире, да и район расположен недалеко от промышленного участка, поэтому добираться достаточно близко. Мой отец был инженером, а полезные обществу специалисты всегда могли получить квоты на улучшение жилья или обучение для детей. К сожалению, отец не успел приобрести для меня место в учебке – авария в цехе лишила его жизни быстрее, чем мы успели попрощаться. Мама часто говорит, что жизнь с ним была бы гораздо лучше. Возможно, нам уже не узнать.

На подходе к дому я замечаю, что у дверей топчется Ян. Его высокую фигуру и походку легко отличить от любого другого мужчины. Русые волосы топорщатся в разные стороны, и заметив меня, он старается пригладить пряди, открыто улыбаясь. Я считаю его другом, хотя совру, если скажу, что не вижу его чувств ко мне.

– Привет, как мама? Я принес лекарства, что нашёл дома. Возможно, что-то пригодится.

Он проговаривает это торопливо, а я только сейчас замечаю в его руке небольшой свёрток.

– Ты с ума сошёл, отец убьёт тебя.

В его глазах мелькает едва уловимая тревога и искреннее участие.

– Это не то, что должно сейчас тебя тревожить… Что сказал врач?

Тяжёлый вздох никак не скрывает моего состояния, я медленно опускаю взгляд. Ян осторожно берёт меня за плечи.

– Что-то серьёзное?

Я поднимаю на него глаза, встречаю взгляд, хотя терпеть не могу, когда кто-то видит меня слабой и потерянной.

– У неё туберкулёз. Нужны иммуномодуляторы и антибиотики. Доктор Ханс сказал, что таких препаратов у него нет. Говорит, что здесь это никто не лечит – только если ты не принадлежишь к кругу избранных, тех, кто имеет власть, кроны, или правильные связи. Сам он не сталкивался с такими препаратами, но слышал, что в Хальмере медицина совсем другая, гораздо лучше нашей.

– Нам не попасть в Хальмер, ты же понимаешь?

– Понимаю, спасибо за лекарства. Если ты не против, я пойду – беспокоюсь за неё. Да и нужно ещё успеть подготовиться к смене у Уго.

– Софи…

Ян берёт меня за руку и вкладывает пакет.

– Лекарства забыла. Передай миссис Новак, пусть выздоравливает.

– Спасибо.

Улыбаясь, я благодарю его за помощь и через секунду оказываюсь за дверью. Глубоко вздыхаю и поднимаюсь наверх. Наша квартира на третьем этаже, я быстро преодолеваю это расстояние, тороплюсь, хочу убедиться, что всё хорошо. В комнате горит торшер, свет от него тусклый и делает обстановку ещё более мрачной. Мама сидит в кресле, голова повёрнута набок, рядом лежит книга, заснула, когда читала. Я возмущённо верчу головой и быстро подхожу к ней:

– Мам, ну зачем ты встаёшь? Доктор просил тебя лежать.

Взволнованно беру её за руки, чтобы помочь подняться. Мама улыбается, старается что-то сказать, но снова заходится кашлем. Сажаю её обратно в кресло.

– Ладно, присядь, я принесу чай, тебе должно стать легче.

Ухожу на кухню, в эту минуту серые стены давят сильнее обычного. Никогда не понимала зачем выкрашивать все вокруг в этот безликий оттенок. Стоя у плиты, медленно закрываю и открываю глаза, чтобы сосредоточиться. Сейчас не время раскисать. Нужно сделать чай, ей обязательно станет лучше – уговариваю себя.

За последнее время мама сильно похудела, лицо вытянулось, кожа тусклая, она медленно угасает, а я никак не могу это остановить. Моя прекрасная мама, Нора Новак, ещё недавно считалась первой красавицей: высокая, со светлой кожей и длинными тёмными волосами, она всегда улыбалась. Несмотря на утрату любимого мужа, мама изо всех сил пыталась сохранить радость и тепло своего сердца ради меня. В глубине души она бережно хранит светлую память о папе, словно драгоценность, оберегаемую от любых невзгод. Часто, укладывая меня спать, она тихонько делится воспоминаниями о прошлом, наполняя голос нотками нежности и счастья. Истории о встречах с моим отцом, их общих мечтах и удивительных моментах стали для меня лучиками света, согревающими душу. Наверное, именно поэтому я не смогла ответить на чувства Яна. Я всегда буду искать такую же сильную любовь, как была у моих родителей.

Отбрасываю лишние мысли и возвращаюсь в комнату, ставлю чай на низкий столик перед креслом. Мама смотрит на меня с теплом и благодарностью.

Резко вспоминаю про лекарства. Ян передал пакет, нужно посмотреть, что там. Брови мамы взлетают вверх, когда она видит мою оживлённость, и она молча кивает на кулёк, понимаю, что её интересует, что там. Её молчание связано с нежеланием спровоцировать кашель – каждый раз, когда пытается заговорить, начинается приступ.

Заглядываю внутрь: обезболивающее, сироп от кашля, спиртовой бальзам и пакетики с сушёной травой – судя по запаху, это сбор от простуды.

– Да, это не вылечит тебя, – говорю, глядя в сторону. – Но сироп смягчит горло, обезболивающее поможет уснуть. Травы я тоже заварю – явно полезнее, чем этот чай, – стараюсь улыбаться.

До смены в баре есть ещё час. Этого времени хватает, чтобы смыть грязь и приготовить ужин для Норы. Захватив широкие брюки и белую футболку, захожу в ванную и быстро заскакиваю в душ, стараясь избегать взгляда на свое отражение в зеркале. Не верю, что мой внешний вид подарит мне улыбку. Краем глаза замечаю, что волосы стали ещё светлее, на носу россыпь рыжих веснушек – резко отворачиваюсь, ледяная вода обдаёт тело. Кожа покрывается мурашками, мышцы сводит судорогой. Горячую воду дают лишь дважды в неделю, и сегодняшний день не из счастливых. Мыться приходится быстро – не больше пяти минут. Стучу зубами, стараясь скорее просушить волосы. Времени на отдых нет, через двадцать минут я уже покидаю дом, ещё пятнадцать уходит на дорогу до работы.

Над дверью бара тускло мерцала лампочка, предупреждая, что заведение пока закрыто. Время до начала ещё есть, и если у хозяина этого замечательного заведения сейчас хорошее настроение, то, возможно, он согласится угостить своего любимого сотрудника горячим напитком – за моё милое личико, как любит выражаться сам Уго.

В баре царит полутьма, подсвечиваемая самодельными светильниками, подвешенными под потолком на тонкие цепи. Они отбрасывают причудливые узоры на стены и дарят неповторимую игру света этому помещению. Прямоугольные железные столы, выкрашенные в чёрный цвет, стоят ровным рядами. А пара напольных факелов, расположенных по бокам от барной стойки, наполняют помещение первобытной атмосферой опасности.

Я захожу внутрь и сажусь у барной стойки. Обычный сигаретный запах перебивает запах сушёной рыбы и чего-то кислого. Губы в улыбке растягиваются на моём лице, одновременно с появлением Уго из подсобки с коробкой.

– Сегодня была поставка?

Я резко подаю голос, заставляя здоровяка дернуться. Он недовольно морщится и ставит коробку на пол.

– Расставь пойло и прекрати так тупо скалиться, – командует его величество, подталкивая ко мне коробку. – Я не давал тебе повода думать, что ты можешь задавать мне такие вопросы.

– Пфф, как будто никто не знает, что тебе его барыга из-за стены таскает, – равнодушно отвечаю я, понимая, что хорошего настроения ждать не стоит.

Без пяти минут полночь. Зал заметно оживился: заняты три центральных стола и два по дальней стороне. Те, что у бара, ещё свободны, один Уго просит не отдавать посетителям.

– Как будто они спрашивать будут, – бурчу я. Клиенты данного заведения чаще всего сомнительные и неприятные персонажи, хотя иногда здесь бывают и обычные работяги Воронды. Но спутать их невозможно, и дело вовсе не в манерах или внешнем виде. Тех и других я вижу здесь ежедневно; они различаются своим внутренним состоянием. Вот там, за последним столиком, сидит мужчина: он незаметно оглядывается по сторонам, глаза тревожно бегают, движения нервные, напряжённые плечи выдают внутренний страх перед собравшимися. А рядом, напротив, фигура уверенная, спокойная; расслабленная поза словно подчёркивает, что ему нечего опасаться – здесь он хозяин положения. Глядя на него, инстинкт самосохранения словно кричит о необходимости держаться подальше.

Два высоких стакана резко появляются и со звоном опускаются на барную стойку.

– Отнеси пиво за третий стол и подготовь угловой, – командует Уго.

Я молча киваю, подхватываю поднос и несу заказ к указанному столику. Боковым зрением замечаю новых посетителей, вошедших в бар. Я работаю здесь недавно и ещё не запомнила всех, потому все новенькие вызывают у меня интерес. Чуть согнутый под правой ногой ковролин я не замечаю, но ощущаю, споткнувшись и зацепившись за него носом своего ботинка. Падение быстрое, почти безболезненное, но очень обидное. Теперь платить за разбитое пиво придётся самой, а пол буду драить до рассвета – это единственные мысли, что мелькают в моей голове в этот момент. В помещении на пару секунд воцаряется тишина, а потом слышится дружный хохот и несмешные шуточки.

–Блеск! Ну молодец, София, работник года просто. Не было ни одного вечера, чтоб ты ничего не сломала, не разбила или как-то иначе не вывела Уго из себя. Вот теперь точно уволит.

Пока я мысленно веду внутренний монолог, мои размышления прерывают высокие ботинки, замершие прямо перед моим лицом. Надо же подойти настолько близко?! С возмущением задираю голову, чтобы взглянуть на обладателя этих самых ботинок. Мужчина примерно тридцати лет, тот самый, что вошёл в бар и стал виновником моей неловкости, присаживается на корточки и внимательно изучает моё лицо с неподдельным или даже диким интересом и улыбкой. Его внимание заставляет почувствовать себя неуютно.

– Ты как?

Он протягивает руку, в которой держит упавший поднос.

– Нормально, спасибо, – коротко бросаю я, забирая поднос и стараясь поскорее вернуться к барной стойке.

Дойдя и немного успокоившись, я оглядываюсь, но парень уже исчез. Только что хлопнула входная дверь. Ушли вместе, так быстро… Зачем вообще приходили?

– Кто это был? – спрашиваю, обращаясь к здоровяку, появившемуся с тряпкой и ведром.

– Адам Коган, один из приближённых нашего управляющего, – отвечает он, передавая мне инвентарь и кивком головы указывая на место происшествия.

– А чего ушли?

– Они сюда не пить пришли, а за информацией, – раздражённо отвечает Уго, опережая мой следующий вопрос. – Сразу скажу, тебя это не касается. Лучше займись делом, иначе я быстро забуду про долг твоему папаше, храни Господи его душу, и вышвырну тебя отсюда так же, как ту собаку, что трётся около моего порога.

– А пес-то в чём виноват? – спросила я скорее саму себя.

– Нос совал туда, куда не надо, точно так же, как и ты, – неожиданно ответил Уго.

В четвёртом часу я положила в карман десять честно заработанных мною крон. Бар закрылся.

За углом меня, ждал мохнатый друг – за эти несколько дней мы с ним явно подружились. Бросив ему остатки рёбер и потрепав за пушистую мордочку, я поспешила домой, быстро перебирая ногами по мокрому асфальту, пытаясь добраться как можно скорее.

Дорога была ужасной: грязная, скользкая, холодный ветер неприятно касался кожи, погода совершенно не радовала теплом. Закусив губу от досады, я думала о единственных кроссовках, в которых уже хлюпала вода, а завтра предстояло снова идти в них на работу.

В квартире было холодно. Пробежав из одной комнаты в другую, я нахожу открытое окно.

– Да что ж ты творишь! – в сердцах кричу я.

Мама лежит на кровати и мирно спит. От моего крика она сонно поднимает голову и непонимающе смотрит на меня.

– Окно, мама! Почему ты не закрыла окно?! Тебе нельзя так! Ты же болеешь… А вдруг станет хуже? Поднимется температура?

Я никак не могу успокоиться, подхожу к маме, трогаю её лоб. Она перехватывает мою руку.

– Софи, мне нужен был воздух, – тихо просит мама, успокаивая меня. – Прошу, не переживай. Лучше присядь рядом, посиди со мной…

Голос мамы звучит так спокойно, так мягко.

– Девочка моя, ты стала такая красивая, – продолжает говорить мама.

Я боюсь даже вздохнуть, чтобы не спугнуть это мгновение. Голос её чист, в нём как будто стало меньше хрипов. Опустив голову на подушку рядом с ней, я лишь на минутку закрываю глаза.

Генеральный штаб Воронды

Адам Коган не выспался. Информация, которую он получил о Анне Орловой, не давала ему покоя, а идея, пришедшая в голову после встречи с девчонкой в баре, буквально сверлила мозг, словно надоедливая муха, мешая уснуть. Его слегка терзала совесть. Он никогда не считал себя подлецом, но подставить девчонку таким образом… это точно не было поступком благородным.

С другой стороны, этот шаг мог спасти не одну жизнь их ребят. В этом соотношении выбор выглядел как наименьшее из зол. Так и не решив для себя моральную дилемму, Адам провёл бессонную ночь и теперь шёл к главе штаба невыспавшийся и злой.

Остановившись перед кабинетом, он услышал музыку, доносившуюся изнутри. Классика.

Адам закатил глаза: снова придётся изображать почтительность, его непокорная душа жаждала свободы. Но прагматичный ум и желание прожить долгую и сытую жизнь, убеждали, что он поступает правильно. Натянув дежурную улыбку, он постучал в дверь.

Виктор всегда появлялся в кабинете ровно в тот момент, когда первые лучи солнца касались земли. В этом был какой-то символизм – понятный только ему. Пока город окончательно просыпался, за толстыми стенами Генштаба звучала музыка давно ушедшей эпохи. Она наполняла тишину и одновременно – его самого. Вдохновляла. Успокаивала. Напоминала, что когда-то жизнь была иной.

С момента падения старого мира прошло сто пятьдесят лет. Полномасштабная война между крупнейшими ядерными державами почти уничтожила человечество. Вулканы, цунами и катаклизмы завершили то, что начали люди. Население Земли сократилось до жалких остатков. Высокая смертность и низкая выживаемость поставили человечество на грань исчезновения, а прогресс последних столетий был практически уничтожен.

Виктор возглавлял один из трёх городов Совета и прекрасно понимал, какую ношу это возлагает на него. Ответственность для него не была абстрактной – она выражалась в каждом принятом решении. В его руках находилась судьба каждого из жителей этого города. Для Виктора власть была не правом приказывать, а привилегией быть последней причиной чужого страха. Из этого страха он собирал порядок: тишину, подчинение, правильное расположение вещей. Созидание начиналось там, где воля другого окончательно прекращалась.

Адам вошёл в кабинет. Даже не поднимая на него взгляда, Виктор понял: Коган не спал. Это читалось в походке, в напряжении, в том, как он держался. Раздражение, переполнявшее его, ощущалось почти физически.

Виктор, не отвлекался на посетителя, стоял у окна и разглядывал улицу. Адам, как и многие другие, не понимал, что там можно рассматривать изо дня в день. Впрочем, причуды Виктора давно перестали его удивлять – как и его странная одержимость этой музыкой. Он бросил взгляд на пол – тот был чистый, будто ещё вчера на нём не отдал Богу душу один из лучших свободных наёмников.