Холодный век

– Хэй, моя милая подруга, ты не заметила, – первый всадник, чьё лицо, обветренное степными буранами, обернулся к спутнице, – что куда бы мы ни пришли, где бы ни воевали и ни брали своё, везде одни дети, старики да старухи? Это потому, что у этих бледнолицых из вечерних стран вымерли все короли, как и наш великий тэгин, пусть Тэнгри примет его душу в свои синие чертоги! – ответила , чьи тонкие, но сильные руки с привычной небрежностью лежали на луке. Её длинные, заплетённые в сложные косы волосы, украшенные костью и серебром, звенели на ветру. – Да-а-а, – протянул батыр, лениво поправляя саблю у пояса. – Мало у них стало воинов. Даже скучно стало. А те, кто остались… похожи на примерзших мышей! Еле двигаются, глаза мутные. О каком мече может быть речь?

Они двигались вдоль великой реки Олуэн, что петляла серебряной змеёй внизу, а на другом её берегу, на фоне кроваво-красного заката, высились величественные каменные столбы – молчаливые стражи границы. Эта река была древним рубежом, делившим мир надвое: на их вольные степи и на душные, каменные коробки «вечерних стран».

Они возвращались с войны. Два нойона, два полководца, а за ними растянулась вся их орда. Несметная сила. Орда, что могла выпить целое озеро и съесть стадо быков за один присест. Воздух гудел от ржания тысяч коней, мычания тучного скота и гортанных криков. А над всем этим, в небе, клубилась живая, чёрная туча – несметные тысячи ворон, летящих по следам армии, словно шепчущие предвестники Тэнгри.

Никто не ведал счёта государствам, павшим под копытами их коней. Они воевали искусно, яростно и умно, словно стая волков, набрасывающаяся на слабого оленя. Но никогда не оставались на захваченных землях надолго. Всегда поворачивали вспять, уходили в свою бесконечную степь, к своему вечно синему небу.

Их тэгин, так они величали своего повелителя, владыку всех улусов, тоже умер. Он ушел в вечность в собственной юрте, тихо и с инеем на бороде. И потому всё племя двигалось сразу на Великий Курултай – чтобы выбрать нового тэгина. Каждый уранхаец – батыр или – был сильнее, ловчее и хитрее любого заречного воина, потому они и опасались скрестить оружие друг с другом. Пока что. Но кто знает, что принесёт Курултай? Их история, пестрая, как ковёр в юрте вождя, не осталась чистой от былых внутренних распрей. И тень старого тэгина ещё не успела остыть, а в степи уже пахло ветром перемен – горьким и тревожным.

– Слушай, Томирис! Если не догонишь меня на своем Тургэне до того утёса – один сундук с золотом мой!

И лихо ускакал Мункэ, внук великого, когда-то гремевшего на все степи батыра, пришпорив своего белого скакуна по имени Чагельган. Томирис, храбрый нойон, командующая целым тумэном лихих всадников, рядом с ним всегда превращалась в маленькую девочку. В этих местах холод ещё не показал своего ледяного лика, и жители степи лишь краем уха слышали об ужасах белой мглы от редких беженцев. Стоял тёплый, по-настоящему весенний день. Всё вокруг оживало после долгой и суровой степной зимы. А зима в степи – холодная, жестокая, беспощадная. Но эти люди не боялись ничего. Их бог Тэнгри повелевал быть бесстрашными и всегда готовыми прийти на помощь. Их души не были ограничены ничем; свободный дух и спонтанность мышления сочетались в них с ясным и чётким осознанием своих истоков. Они за тысячи лет не растеряли свою культуру, язык и веру.

Томирис на своем вороном Тургэне так и не смогла догнать Мункэ. Чагельган был самым быстрым конем во всех уранхайских улусах. Быстрыми были и решения его хозяина, и его деяния. Мункэ уже стоял на краю утёса и смотрел за реку, вдаль, а белый Чагельган терпеливо ждал рядом, помахивая гривой. Здесь заканчивались величественные каменные столбы-стражи.

– Отсюда, наверное, только дальнозорким орлам видно земли тех, кого мы завоевали, – произнёс он, когда Томирис подъехала. – Скоро они снова встанут на ноги, поднимут своё хозяйство, и мы снова придём к ним. И каждый раз их добра становится всё меньше и меньше…

– Этот холод… он странный. Его не должно было быть. Ведь сейчас Муус Устар. Почему Тэнгри решил задавить их своей железной волей, наслав стужу на их головы? – спросила Томирис, подъезжая к самому краю.

Мункэ прищурил глаза и указал рукой на едва заметную синюю дымку далеко на горизонте. Это был тот самый Холод, что косит, как чума, людей вечерних стран.

– Он и к нам близок. Не думаю, что это воля Тэнгри. Это другой бог. Злой и чужой.

Рядом стоял каменный столб, а на нем были высечены стихи некого древнего тэгина:

*Неси меня, мой конь, за те горы и облака, где горит тот огонь, потрескивая слегка.

Там, в родных краях, верно, ждёт моя жена, ищет меня в степях, как светлоликая луна.

Она является светом в самые тёмные ночи, превращаясь в ветер, она умеет гнать тучи.

Уноси скорее, мой друг, оставляя за спиной пыль, разорви порочный круг, преврати его в быль.

Нам обратно стало пора, копыт своих не жалей, ты резво топтал до утра земли падших королей.

Мимо серых этих скал, что хранят тысячу камней, и пусть не пугает оскал тяжесть минувших дней.

Летящей будь стрелой, молниеносной, как гроза, ведь ждут меня домой любимые, чёрные глаза!*

Томирис заулыбалась. Её чёрные глаза засияли, а розовые щёки, обветренные степным ветром, изогнулись. Волосы, заплетённые в сложные косы с вплетёнными в них серебряными нитями, развевались на ветру.

– Это мои самые любимые стихи. Как же сильно любил свою хатун тот тэгин… – Да, – кивнул Мункэ, не отрывая взгляда от далёкой синей дымки. – Те, кто пишут стихи и песни, говорят на языке богов и духов предков. Они доносят до нас голоса из прошлого.

Он ловко вскочил на своего белого Чагельгана. Пора было спешить. Скоро Курултай. Будет назначен новый тэгин, и у Мункэ были на этот счёт свои великие мысли. Он бросил последний взгляд на синюю дымку на горизонте, а затем перевел его на Томирис, на её сияющие глаза.

«Ну же, Мункэ, – подумал он, уже скача обратно к стойбищу, чувствуя, как могучие мышцы Чагельгана играют под седлом. – Скоро всё решится. Смогу ли я стать тем, кем должен? Выдержу ли взгляд старейшин? И… будет ли по-прежнему смотреть на меня она? Черноглазая и девять раз благословлённая Томирис? Будет ли её взгляд по-прежнему полон того огня, гордости и безграничной веры, что заставляет мое сердце биться чаще?»

Он вонзил пятки в бока белого коня, заставляя его лететь ещё быстрее, словно пытаясь убежать от этих мыслей. Но они неслись вместе с ним, как его собственная тень. Теперь ему предстояло доказать не только орде, но и самому себе, что он достоин не только сундука с золотом, но и восхищенного взгляда своей хатун. Впереди был не просто Курултай – впереди был главный поединок в его жизни, и Чагельган мчался к нему, оставляя за спиной клубы степной пыли.

Глава четвертая. Курултай.

Тэгином у уранхайцев мог стать любой из знатного рода – и мужчина, и женщина. Власть не передавалась слепо по старшинству или крови. Она завоёвывалась по праву силы, мудрости и деяний. Женщины-уранхайцы могли занять шатёр тэгина, но часто они были мудрее и избирали иные пути. знали, что истинные решения не всегда рождаются в шуме больших собраний – порой они вызревают в тишине теплых шатров, в доверительных беседах у очага. Их слова были подобны невидимым стрелам, точно попадавшим в самую суть, а их прикосновения могли успокоить бурю в душе воина. Так и на поле битвы могла быть яростнее и безжалостнее любого батыра, а в родной юрте – превращалась в ласковую и мудрую хранительницу очага.

– Моя Томирис, смотри, всё уже готово для Курултая. Нас ждут, – Мункэ подал ей руку, помогая подняться на небольшой холм, откуда открывался вид на собравшуюся орду. – Да. Сегодня хороший день. Тэгина выбирают на четвертый день, а сегодня ночью на небе будет четвёртая луна! – её глаза блестели не только от лунного света, но и от предвкушения великого действа. – Всё по воле Тэнгри, как он повелит! – сказал Мункэ и, вскочив на Чагельгана, поскакал к главному шатру, где его уже ждали другие претенденты.

Главный шатёр, где собирались все знатные и уважаемые уранхайцы, был ослепительно-белого цвета, символ чистоты помыслов и единства рода. Рядом шумела гигантская стоянка лошадей. Коней привязывали к резным сэргэ – деревянным столбам, испещренным древними руническими узорами, вкопанным в землю на века. Эти сэргэ останутся здесь навсегда – как память о назначении нового повелителя степей. Здесь же, на специальной каменной глыбе, позже выбьют имя нового тэгина.

Уранхайцы праздновали и ликовали – у них будет новый вождь! Тот, кто поведёт их вперёд. Этот народ повиновался только силе, но силе не грубой, а овеянной мудростью и волей Тэнгри. Они, словно дикие кони, жаждали, чтобы их необузданный нрав был направлен твёрдой рукой. Они могли рычать, как тигры, и скалить клыки в ярости, но лишь тэгин мог усмирить эту бурю, ибо в его образе они видели прямое веление самого Тэнгри.

Всюду царило движение и жизнь. Кто-то водил огромный хоровод – осуохай, уходящий корнями в глубь тысячелетий. Кто-то выяснял в силовых забавах, кто сильнее, быстрее, хитрее. Воздух дрожал от мощных ударов барабанов, тревожного рёва боевых рогов и низкого, вкрадчивого горлового пения, повествующего о подвигах предков. Шаманы, облачённые в тяжёлые одеяния с бубенцами и костяными подвесками, давно разожгли свои священные костры и камлали, их сознание витало в тонком мире, беседуя с духами и богами.

Внезапно главный шаман, старый и седой, с лицом, испещрённым ритуальными татуировками, вышел из белого шатра и воздел руки к небу, призывая к тишине. Начинался Великий Курултай.

В этот момент высоко в небе, почти у самой четвертой луны, проплыл огромный орёл. Это заметил Мункэ. А на ближайшем сэргэ приземлился чёрный ворон и уставился на него пронзительным, умным взглядом. И тут подул сильный, порывистый ветер, зашумев в ушах.

Томирис, стоявшая рядом, тихо прошептала Мункэ на ухо, и её голос звучал как шелест ветра в степных травах: – Это ветер – мой друг. Он унёс все твои сомнения и страхи. И принёс тебе зрение орла, мудрость ворона, хитрость волка и силу тигра. Вступай же, Мункэ, и забери то, что по праву должно быть твоим!

Стиснув зубы и сжав рукоять своего кинжала, Мункэ твёрдой поступью направился в центр круга. Его время пришло.

Претендентов было много, и у каждого за спиной тянулся длинный шлейф великих деяний и кровавых побед. Каждый мог похвастаться тем, что навсегда вписал своё имя в летописи уранхайцев.

Каждый из них, прежде чем войти в круг, должен был пройти между двумя огромными очищающих костров. Пламя вырывалось к самому небу, а жар был таким, что обжигал кожу. Считалось, что человек со злыми умыслами, с чёрной, завистливой душой, не сможет пройти этот путь – огонь обязательно опалит его. Но все претенденты прошли, и теперь они стояли в главном шатре, готовые предстать перед советом.

Внутри, в слабом свете дымящихся светильников, собралась вся мощь и мудрость уранхайского народа: древние шаманы с лицами, покрытыми священными татуировками; седовласые мудрецы, хранящие в памяти тысячу лет истории; и прославленные воины, чьи шрамы рассказывали истории громче любых песен. Претенденты были разными – кто-то юн и пылок, с горящим взором, кто-то стар и спокоен, как глубокое озеро в предгорьях. Но заслуги каждого были неоспоримы. Каждый был батыром, уверенным, что именно его избрал сам Тэнгри. И по воле небес каждый должен был доказать своё право, проявив всю возможную смелость, мудрость и усердие.

Но у Мункэ было ещё одно качество, делавшее его иным. Он был провидцем. Он видел то, что ещё не произошло. Порой это были лишь смутные образы, как тени от облаков на степи, а иногда – яркие и точные видения, приходившие к нему в снах или в миг тишины перед боем. Это был и дар, и проклятие – знать то, что скрыто от других, и нести это бремя в одиночку.

Среди множества претендентов выделялись двое его главных соперников.

Первый – юный храбрец Дархан из знатного и многочисленного рода. Его слава гремела по всей степи. Его прославили несгибаемая воля и твёрдость руки. Тысячи врагов пали от его острой, как язык змеи, сабли. Ещё больше – от его стрел, которые, как говорили, могли сразить птицу в небе на полном скаку. Он был яростным, как весенний паводок, и так же неудержимым.

Второй – Кульган, воин в годах, чьё имя было синонимом мудрости. Он завоёвывал не столько мечом, сколько словом и умом. Перед ним склонялись целые царства, ворота городов открывались перед ним сами, а чужеземные правители готовы были отдать половину трона, чтобы такой советник был у них. Его мудрость бежала впереди самого быстрого коня, а хитрость была острее закалённой в горне стрелы. Он мог усмирить бунт одним лишь взглядом и уладить спор, который вот-вот готов был перерасти в кровавую резню.

Мункэ чувствовал на себе их взгляды – пылкий и оценивающий взгляд Дархана, спокойный и проницательный взор Кульгана. Воздух в шатре сгустился, наполнившись немым вызовом, азартом и напряжённым ожиданием. Великий Курултай начинался.

Все остальные претенденты понимали, что эти трое – молниеносный Мункэ, дерзкий Дархан и мудрый Кульган – достойнее их. Им будто сам Тэнгри шептал на ухо, призывая отступить. Каждый из них, к собственному удивлению, – ведь они никогда и ни перед кем не отступали! – вдруг ощутил непреодолимое желание сделать шаг назад, а затем приклонить колено перед будущим тэгином.

Один за другим они отходили в тень, и в центре огромного белого шатра остались стоять лишь трое: Мункэ, Дархан и Кульган.

Толпа внутри шатра гудела, скандируя: «Уруй! Уруй! Уруй!» – выкрикивая древнее слово, означавшее одновременно и приветствие, и благословение, и клич победы. «Айхал» – священную клятву повелителя – должен был произнести уже новый тэгин. Народ всем сердцем жаждал увидеть своего избранника и услышать его первый указ.

Глава пятая. Новый тэгин.

По обычаю, каждый из финалистов должен был снять одежду до пояса, обнажив торс. Это был символ силы, честности и готовности принять на себя всю тяжесть власти. А затем – выпить огромную чашу кумыса до дна, дабы доказать, что разум его всегда ясен и ничто, даже напиток богов, не способен его опьянить и затмить волю.

Первым выступил Дархан. Высокий, с коротко остриженными волосами, где лишь пять избранных прядей красовались на его смуглом лбу, он начал рьяно и громко рассказывать, как будет громить врагов и какие несметные богатства добудет для своего народа. Он был шумным и резким в словах, в нём чувствовалось высокомерие и слепая, безрассудная вера в себя. Он размахивал руками, его речь была подобна битве – он чуть ли не подпрыгивал на месте. Его энергия была сравнима с тысячью коней, несущихся по степи, а его слова были подобны пыли, оседающей на руинах городов вечерних и иных стран.

Затем слово взял мудрый Кульган. Он обещал много завоеваний, но пролить при этом как можно меньше крови. Он видел будущее своего народа спокойным и мирным, его справедливое правление многим показалось тихим и тёплым летним закатом, где нет места хаосу и распрям. Кульган время от времени посматривал на Мункэ. Если за Дарханом стоял сильный и многочисленный род (здесь же, в шатре, сидели его влиятельные сородичи), то Мункэ был одинок. Он был похож на одинокого волка, нашедшего счастье в своей волчице и ни в ком больше не нуждавшемся. Этого Кульган и боялся больше всего. Он знал, что Мункэ всего добился лишь собственным умом и силой. А значит, он ближе всех к Тэнгри.

Кульган продолжал вещать, его голос был спокоен и убедителен: «…и поэтому я, стоя здесь перед вами, человек, прошедший через множество битв и верно служивший своему народу, которого вы знаете как самого мудрого и деятельного, которого Тэнгри и светлые духи предков всегда оберегали от бед, говорю всем вам – есть среди нас величайший, кто сегодня будет избран тэгином и поведёт нас в долгую и счастливую жизнь!»

Он сделал паузу, поднялся во весь свой немалый рост. Его длинные седые волосы стремительно упали на плечи. Его тело, несмотря на возраст, было сильным и не имело ни единой царапины – свидетельство того, что он побеждал умом, а не мечом. Он поднял руку вверх, и его взгляд устремился в дырку в вершине шатра, через которую уходил дым костров к самому Тэнгри.

– Я отдаю свой голос и свою мудрость молниеносному Мункэ! – громко и властно провозгласил Кульган.

В шатре повисла гробовая тишина, нарушаемая лишь треском смолистых поленьев в жаровнях. Все с изумлением смотрели то на старого мудреца, то на Мункэ. Все, кроме Дархана. Тот сидел, сгорбившись, и озлобленно смотрел в землю. Он не понимал, почему старик совершил такое предательство. Сжав кулаки, он прошипел: – Хоть мудрый Кульган и воскликнул это, я всё же желаю услышать самого Мункэ! Пусть он докажет, что достоин!

Все взоры обратились к Мункэ. Его длинные волосы были заплетены в три сложные косы. Одна из них, обвивавшая ухо, была зажата у него в зубах – древний жест концентрации и обета молчания, который он теперь нарушил. Его тело было испещрено шрамами и древними, почти стёршимися татуировками, какие носили ещё первые предки уранхайцев тысячи лет назад. Он не смотрел никому в глаза. Его взгляд блуждал: то опускался вниз, то уходил вверх, в дымовое отверстие, то устремлялся в никуда. Казалось, его душа витает в ином мире, а здесь осталось лишь тело.

Он заговорил тихо, но каждый звук был отчётливо слышен в замершей тишине. Он предлагал пойти на вечерние страны не с целью грабежа, но чтобы установить над ними прочную власть. Он говорил о новой угрозе, невидимой, холодной, леденящей душу. О том, что скоро сражаться придётся не телами, а душами, и оружием будут не сабли и стрелы, а нечто совсем иное. Он хотел расселить уранхайцев по всем странам, но не истреблять народы, а подчинить их своей воле, чтобы объединить против общего врага. Он призывал готовиться не к войне за богатства, а к борьбе за саму жизнь с иной, неведомой, злой и абсолютно чуждой силой.

– …таким образом, мы обязаны встать на защиту всего сущего по воле Тэнгри. Мы завоевали всех, кого встречали. Теперь нам предстоит сразиться с самими, враждебными к нам, богами, вольно гуляющими в чужих землях и несущими смерть и забвение. Я не предрекаю и не гадаю о будущем. Я знаю это.

Сказал он из-под своих нахмуренных бровей и наконец поднял голову. И увидел, что всё собрание уже склонилось перед ним, и из каждой груди вырывался мощный, объединяющий клич:

– УРУЙ! УРУЙ! УРУЙ!

Мункэ сделал глубокий вдох, вобрав в себя воздух, напоённый дымом, волей и силой своего народа. Он выпрямился во весь рост, и его голос, чистый и металлический, как удар клинка о клинок, разрезал воздух:

– АЙХАЛ!

Так он произнёс священную клятву, ознаменовавшую начало правления нового тэгина.

Глава шестая. Некромант.

В этих тёмных, богом забытых лесах, куда не ступала нога ни людей, ни гномов, никого бы то ни было ещё из живых, обитали эльфы. Но не те, что поют о свете и древней славе. Злобные, искажённые создания, погрязшие в тёмной магии. Некоторые из них оживляли мертвецов, и те бродили в чащобах, бездушные и вечно жаждущие свежей плоти, распространяя смрад тления.

Эльфы некогда были могущественны, но за магию всегда приходится платить. Их осталось мало, и те, кто выжил, одержимо пытались понять, как пользоваться силой, не платя за неё страшную цену. В своих непроходимых дебрях, куда не проникал ни единый лучик солнечного света, в сырости и вечной тьме, они прозябали тысячелетиями. Изредка выходя на свет – лишь для того, чтобы наслать мор на стада, украсть детей и женщин для своих чудовищных опытов. Их великое государство ранее находилось на острове, но он ушёл под воду в катаклизме, вызванном их же собственным колдовством. Теперь тёмные эльфы раскиданы по всем землям, живут скрытно и не щадят тех, кто случайно попадается им на пути.

И в самых глухих, пропитанных скорбью чащах жил эльф по имени Мортаниль. Он уловил на краю магического восприятия слухи о Холоде, что несёт смерть и безумие. Он испугался, но ещё больше – заинтриговался. В его древних фолиантах и потрёпанных свитках не было ни слова об этом.

– Магия?.. – бормотал он у себя под нос, перебирая пыльные свитки на старом дубовом столе, испещрённом таинственными рунами. – Но чья? Не наших ли сородичей, что ушли ещё дальше во Тьму?

Его дом был выдолблен внутри огромного мёртвого дерева. Черепа разных существ – от малых зверьков до великанов – были развешаны повсюду как обереги и трофеи. Толстые свечи, их было великое множество, отбрасывали дрожащие тени, скупо освещая похожую на пещеру нору. В очаге всегда что-то варилось и булькало в огромном почерневшем котле. И запах стоял такой едкий и густой – смесь плесени, редких трав и чего-то невыразимо гнилостного, – что даже самые мерзкие насекомые обходили его владения стороной.

Он и сам выглядел как оживший мертвец: высокий, до невозможности худой, с мертвенно-бледной, почти прозрачной кожей. Длинные, редкие, цвета воронова крыла волосы спадали почти до самого пола. Тонкие, длинные руки с синими прожилками едва высовывались из-под широких рукавов истёртой чёрной мантии. Длинные, похожие на когти, ногти желтоватого цвета говорили о том, что он не занимается ничем, кроме магии и чтения. У него были тысячи книг и свитков, написанных мудрецами и безумцами со всех уголков мира. Его глаза всегда светились ровным зелёным светом, словно у совы, но в ярости они зажигались ядовитым огнём, а его бледное тело начинало излучать зловещее зелёное сияние.

Он мог спокойно поднять из гробниц десятки тысяч мертвецов и собрать армию, способную смести королевства. Но нет. Некромант Мортаниль решил заняться другой магией. Куда более изощрённой и древней. Ибо он понял простую истину: зло можно победить только ещё большим, всепоглощающим злом. Речь шла об этом Холоде. Он решил узнать, что это такое, и сразиться с ним на языке богов, на языке первозданной магии. Магия против магии. И пусть весь мир сгорит в этом противостоянии или замрёт навеки – его жажда познания была сильнее.

– Я слышал, что эти глупцы сражаются мечами против этой стужи… – злобно хихикал он, царапая заострённым ногтем пергамент, покрывая его сложными, извращёнными символами новой, невиданной магии.

– Жалкие, ничтожные существа. Я мог бы одним мановением руки спалить их жалкий мир дотла и оставить от него лишь армии покорных мертвецов… – Но этот Холод… Неужели он опередил меня? Неужели нашёл ключ к силе, перед которой меркнет даже моё искусство?

В ярости он воскликнул это, и зелёный огонь тут же вырвался из его ладони, поглотив чертёж с треском и шипением. Но по щелчку длинных пальцев пламя тут же погасло, исчезнув так же внезапно, как и появилось, оставив на столе лишь горстку пепла. Контроль был абсолютным, даже в припадке безумия.

Эльф начал лихорадочно собираться. Его безумные, горящие ядовитой зеленью глаза метались по мрачной пещере, выискивая нужные компоненты в грудах хлама и костей. Его посох, сделанный из сросшихся костей неведомого существа, увенчанный огромным черепом с искривлёнными рогами, отбрасывал тревожное, пульсирующее зелёное свечение. Некромант безостановочно бубнил под нос, то вкрадчиво, то переходя на злобный, пронзительный хохот. Его безумие было очевидно. Как и у всех его сородичей. Спустя тысячелетия тёмной жизни, посвящённой лишь магии и размышлениям о вечном, разум эльфов неизбежно даёт трещину. Долгое существование во тьме, вдали от солнца и жизни, медленно, но верно уничтожает рассудок. И, возможно, лишь это безумие и удерживало мир в относительной целости и сохранности. Ибо если бы хоть один из этих древних, могущественных эльфов сохранил ясность мысли и волю к власти – он бы давно уничтожил мир.

Они всегда действуют в одиночку, движимые паранойей и манией величия. Эльфы ненавидят всё вокруг: людей за их мимолётность, гномов за их упрямство, животных за их простоту. Но больше всего они ненавидят собратьев, таких же, как они сами – вечных, могущественных и точно так же безумных, видя в каждом из них лишь конкурента в своём бесконечном, бессмысленном существовании.

Глава седьмая. Деревня ыкунов.

Мечник и старик уже давно оставили свою тёплую, спасительную избу. Тот, кто был моложе, Эриан, то и дело оборачивался и с глухой тоской взирал на пройденный путь – из тепла очага в ледяное никуда. Что ждёт впереди? Новая жизнь или холодная могила в сугробе? Пока что вокруг – лишь высокие деревья, погребённые под тяжёлыми шапками снега. И снег. Кругом один снег, бесконечный и безжалостный. Куда ушло солнце? Сейчас ночь или день – было невозможно понять. Небеса затянула сплошная пелена свинцовых туч, и время застыло в одном ледяном, безвременном мгновении.

Двое шли через мёртвые поля и застывшие леса. Раньше здесь всё было зелёным и полным жизни. Сейчас же – один унылый, белый сумрак. Они двигались не спеша, с величайшей осторожностью, вглядываясь в каждую снежную пелену, в каждую тень меж деревьев. Любой шорох – даже подозрительный скрип ветки или шелест крыльев сороки – заставлял их замирать, прижиматься к стволам и хвататься за оружие. Здесь водились медведи. Старик раньше на них охотился. По всем законам природы сейчас должна быть весна, и звери должны были выйти из берлог, голодные и злые. В этом сезоне они особенно опасны. Но этот проклятый холод снова принёс зиму. Остались ли они в своих логовах? Нет. Иначе им грозила смерть от голода. Стало быть, они, дикие, безумные от ярости и голода, где-то тут бродят и убивают всё, что видят, чтобы утолить своё ненасытное чрево.