Холодный век

Холодный век

Пролог

Я зашёл в этот дом и сразу заметил тусклый свет. Свечи медленно догорали, отбрасывая трепещущие тени на стены. Подо мною хрустело сено, посыпанное на пол для тепла. Каменные, серые стены, казалось, веяли холодом, но в воздухе было густо и тепло. Тихо потрескивала печь, а на ней стояла маленькая чугунная кастрюля, заполненная яйцами. Они варились так тихо и размеренно, что я ощутил непривычное спокойствие. Невероятно, но эта простая кастрюля излучала такой уют, что на глаза навернулись предательские слёзы. Бурлящая вода убаюкивала меня, и мне захотелось свалиться с ног и погрузиться в глубокий, забытый сон. Время будто бы здесь не властно. Тот лютый мороз за стенами дома уже ничем не угрожал, лишь ветер осторожно постукивал в оконницу, словно просясь внутрь.

Мои щёки, покрытые ледяной коркой, наконец-то оттаяли и начали гореть. Я уже мог двигать онемевшими пальцами, сжимать их в кулак. Моё сердце охватило тепло, от которого стало больно и хорошо одновременно. Ноги сами подкосились, и я оказался сидящим на коленях прямо на полу. Впервые за долгое время я ощутил под ногами твердую опору, а не зыбкую снежную пустоту. Наконец мою спину покинула вечная тревога, разжав свои ледяные когти.

Где хозяин? Кто он? Он был здесь совсем недавно – огонь в печи, кипящая вода… Странно, но у двери я не увидел ни единого следа. Сама дверь была не заперта, будто кто-то ждал. Меня? Или кого-то ещё?

– Сними капюшон и подними свои чертовы руки.

Раздался хриплый, немолодой голос из тёмного угла. Что-то заскрипело. Да. Это лук. Этот звук я ни с чем не спутаю. Он натянул тетиву. Я почувствовал на себе невидимый взгляд, упирающийся мне в переносицу.

– Я пришёл с миром. Мне некуда было идти… Мне некуда идти, – почти без сил прошептал я.

Затем медленно поднял руки и уставился в ту точку во мраке, откуда на меня была направлена стрела. Тёмный угол зашевелился. Я смотрел словно в бездну, а бездна смотрела на меня. Но я не боюсь. Эта метель выбила из меня всю слабость. Да, моё тело было измотано до предела, но дух, наконец, обрёл стальную силу. Мне было больно так долго, что я просто перестал чувствовать боль. Теперь во мне ничего не осталось. Ну же, старик. Стреляй, если тебе так угодно.

– Я сниму капюшон и медленно пойду к столу.

В ответ – красноречивое молчание и скрытая угроза.

– Я безоружен.

Также безжизненно, еле выговорив слова, я присел на скамью у окна. Удивительно, как же мы далеки друг от друга, хотя между нами – всего пара метров. Нас разделяют годы жизни, пропасть недоверия и всего одна секунда, чтобы пустить стрелу.

Время застыло, сжавшись до размера наконечника стрелы, что всё ещё смотрел на меня из мрака. Скрип лука был единственным звуком, заполнявшим пространство между нашими дыханиями – моим ровным, его чуть сдавленным, старческим.

Я не отводил взгляда от бездны, позволив глазам привыкнуть к полумраку. Постепенно очертания стали проступать. Он сидел на низкой табуретке, прислонившись спиной к стене. Его фигура была тощей, почти высохшей, но в позе чувствовалась привычная, отточенная сила. Тетива была натянута до предела.

– Я сказал, безоружен, – повторил я, намеренно медленно разводя пальцы поднятых рук. Каждое движение было чётким, плавным, лишённым угрозы.

Из темноты донёсся тихий, сиплый смешок.

– И слова могут быть оружием, а ложь – самое острое из них.

– У меня нет причин лгать тебе. Метель свела с пути. Я шёл вдоль реки и увидел свет в твоём окне. Последний свет.

– Река? – голос старика дрогнул, но лук не опустился. – Там уже полмесяца непроходимая ледяная топь. Не пройти.

Что-то внутри меня, едва начавшее оттаивать, снова резко сжалось, превратившись в тяжёлый ком. Он проверял меня. И я провалил проверку с первого же вопроса. Ложь была бессмысленна, я и правда был слишком измотан для неё.

– Я соврал, – тихо сказал я, опуская взгляд. – Я не вдоль реки шёл. Я бежал оттуда, откуда и все бегут.

В воздухе повисло молчание, такое густое, что его можно было резать ножом. Потом послышался мягкий щелчок. Это он ослабил тетиву, но лук всё ещё был наготове.

– Подойди медленно к печи и держи руки где я их вижу.

Я поднялся с колен, и кости заныли от неподвижности. Сделал шаг, потом другой. Сено под ногами хрустело. Я остановился в двух шагах от огня, чувствуя его жар на своей промёрзшей спине. Жар с одной стороны и холодный взгляд со спины – с другой.

– Сними капюшон.

Я повиновался. Тяжёлая, обледеневшая ткань со скрипом поддалась, и в комнату упали мои спутанные, грязные волосы. Я не видел своего отражения много недель, но мог предположить, что представляю из себя то еще зрелище: впалые глаза, заострившиеся скулы, щетина, покрытая инеем.

– Лицо вижу. Не самое приятное, но хотя бы своё. Руки – ладно, опусти. Яйца, поди, уже переварились.

Это не было дружелюбием, но это был расчётливый жест контроля.

Я взял с полки рядом грубую глиняную миску и щипцы, висевшие на краю печи. Движения были механическими, тело само помнило, что делать с теплом и едой. Я выловил одно яйцо, потом второе, положил их в миску. Скорлупа была обожжена и черна.

– Ешь. Говорить будешь с полным ртом. И помни: я враньё сразу слышу.

Я сел на чурбак у печи, положил миску на колени и принялся чистить первое яйцо. Пальцы дрожали, и я обжёгся о горячий белок. Боль была живой, настоящей, земной. Я запихнул его в рот и стал жевать. Еда обожгла голод, и всё во мне сжалось в комок животной потребности проглотить всё и сразу. Но я заставил себя есть медленно, под прицелом.

– Меня зовут Эриан, – сказал я, глотая первый кусок. Голос звучал хрипло, но уже твёрже. – Я был стражником в Крепости Чёрного Клена.

Из угла не последовало ни звука. Ни удивления, ни злости. Ничего.

– Она пала три недели назад, – продолжал я, глядя в миску. – Не штурмом, а изнутри. То, что мы охраняли… проснулось. И оно вышло. Я был в дальнем дозоре. Вернулся и увидел, что ворот больше нет. Только… пустота и тишина. Я бежал. Всё это время бежал.

Я рискнул поднять взгляд. Старик не шелохнулся. Его лицо всё ещё было скрыто тенью, но я смог разглядеть остроскулые черты, крупный нос, суровую линию рта.

– И что же вы охраняли, стражник Эриан? – его голос был ровным.

– Не знаю. Истинно не знаю. Нам говорили, что это Сердце Леса, реликвия древних. Но то, что вышло на свободу… у него не было формы. Только холод и шепот, от которого кровь стынет в жилах.

Я закончил первое яйцо и принялся за второе. Тишина в доме была теперь иной. Угроза не исчезла.

– Эта метель, – прошептал старик. – Она не зимняя. Это что -то другое.

Я кивнул.

– Она следует за мной. Я чувствую это. Я думал, я ушёл далеко… но я лишь принёс её к твоему порогу. Прости.

Я ждал гнева. Оскорблений. Выстрела. Но старик медленно, с тихим скрипом суставов, опустил лук. Тетива с тихим шепотом вернулась в состояние покоя. Он вышел из тени.

Он был стар. Куда старше, чем я предполагал по голосу. Его лицо было изрезано морщинами, а волосы, заплетённые в неопрятную косу, были цвета пепла. Но глаза… глаза были яркими и острыми, как те осколки льда, что ещё пару часов назад висели на моих ресницах. Он смотрел на меня не с жалостью, а с оценкой. С холодным, безжалостным любопытством дровосека, смотрящего на поваленное бурей дерево.

Он подошёл к столу, взял мою миску, подошёл к кастрюле и шлёпнул в неё ещё два яйца.

– Ешь, – буркнул он. – Слабый ты ещё врать. Видать, правду говоришь. А правда сейчас дороже хлеба и соли.

Он сел напротив, положив лук на колени. Стрела всё так же была на тетиве.

– И что теперь будешь делать, беглый стражник? Нести свою метель дальше, на запад? К людям?

– Мне некуда идти, – повторил я свою единственную правду.

Старик внимательно посмотрел на меня, потом на окно, за которым бушевала белая тьма.

– Здесь и у меня некуда, – он покачал головой. – Ложись спать. Там, в углу, шкуры. Утром решим.

– Решим что?

– Решим, кто ты. Подарок или проклятие. А может, и то и другое сразу. А теперь спи. Пока можешь.

Он не стал меня связывать. Он просто вернулся на свою табуретку в углу, в свою бездну, и растворился в ней, оставив меня наедине с треском печи, бульканьем воды и тяжёлым грузом его последних слов.

Я доел яйца и дополз до грубых, пропахших дымом и зверем шкур в углу. Свалился на них без сил.

И прежде чем сон поглотил меня, я увидел, как старик в темноте, не сводя с меня своих блестящих глаз, медленно, ритмично проводит пальцем по лезвию охотничьего ножа. Точил его. На всякий случай…

Глава первая. Пора в путь!

Сон был чёрным и бездонным, как смола, и вынырнуть из него оказалось больнее, чем снова задохнуться в ледяной воде. Сознание вернулось к Эриану медленным, мучительным всплытием. Первым пришло тепло. Грубое, пахнущее дымом и зверем, но драгоценное. Овечья шкура на нём была тяжёлой и реальной, единственным якорем в распадающемся мире. Потом – боль. Ломота в каждом мускуле, застывшем в беге, ноющая свежесть оттаявших ран на лице и руках.

Он приоткрыл веки. В хижине было тускло, свет едва пробивался сквозь заиндевевшее окошко, но его было достаточно, чтобы увидеть старика.

Тот двигался по своему крошечному царству с молчаливой, отточенной эффективностью. Ни одного лишнего движения. Вот он скрутил сушёное мясо в промасленную тряпицу и убрал в походный мешок. Вот проверил тетиву на своём луке, привычным жестом натянув её до уха и тут же ослабив. Потом раздался короткий, знакомый Эриану звук – лязг и скрежет железа о железо. Это были латы. Старые, потёртые, с вмятинами, залатанными кузнецом, который явно думал о функциональности, а не о красоте. Но они были чистыми, смазанными, и каждая заклёпка сидела на своём месте. Старик натянул на себя кожаный дублёт с нашитыми стальными пластинами, и его сутулая фигура вдруг распрямилась, наполняясь силой. Всё ясно. Он не просто отшельник. Он ветеран. Человек, который прошёл сквозь огонь и пепел и чудом нашёл этот тихий угол, чтобы умереть в покое. Но что-то снова сорвало его с места.

– Вставай, юнец, нам пора идти! – его голос прозвучал не громко, но с той неоспоримой интонацией, что не оставляла места для возражений. Он не смотрел на Эриана, продолжая собираться, будто его приказ был законом природы, вроде смены дня и ночи.

Эриан с неохотой поднялся с тёплой постели. Каждое движение отзывалось протестом в закоченевших мышцах. Он принялся одеваться, его пальцы, ещё не до конца оттаявшие, с трудом повиновались. Мысли, тяжёлые и заспанные, сбивались в кучу, натыкаясь на холод, что зловеще поскрипывал за стенами. Впервые за долгое время ему не хотелось никуда идти. Этот миг покоя, это тепло очага пленили его, как родной дом. Он готов был отдать всё, чтобы остаться здесь, свернуться калачиком и забыться, пусть даже ценой вечного сна.

– Куда нам идти? – пробормотал он, натягивая промёрзшие сапоги. – Эта метель, кажется, повсюду. Она заполонила весь мир.

Старик резким движением руки указал в угол, где стояло деревянное ведро. Вода в нём замёрзла насквозь, превратившись в мутный, белесый лёд.

– Подальше от этой метели. Ещё месяц назад вода в том ведре не промерзала даже в лютую ночь. А теперь… – он хмыкнул, и в звуке этом не было веселья. – Как я и сказал вчера. Ты принёс эту стужу. К моему счастью и несчастью одновременно.

Он закончил свои сборы, с лёгким стуком поставил на стол запотевшую флягу и, отпивая оттуда что-то крепко пахнущее дымом и хвоей, уставился в окно. А там, за тонкой преградой стекла, клубилась белая, слепая мгла, пожирающая мир.

– Я застоялся в этих стенах. Оцепенел. Эти места меня тоже спасли когда-то. Как и тебя сейчас. Приполз сюда, как подраненный зверь, с пустым взглядом и душой, полной пепла. Тогда здесь были другие люди… соседи. Потихоньку все разъехались, кто куда. Или просто не вернулись с охоты. Остался я один. Думал, доживать. – Он оторвал взгляд от окна и посмотрел на Эриана. Его глаза, всего несколько часов назад потухшие и подозрительные, теперь горели знакомым Эриану стальным огнём – огнём решимости. Спина выпрямилась, плечи расправились, и он словно стал больше, заполнив собой всю хижину. – Теперь пора идти. Двигаться. Застоявшаяся вода, как ты видишь, промерзает насквозь, а застоявшийся человек – тем более.

– Нас ждёт славный путь, – продолжал старик, и в его голосе прозвучала странная смесь горькой иронии и мрачного оживления. – Через опасные места. Все вокруг будет пытаться убить. И голодные звери, и жадные до чужого добра люди, и этот холод, что точит душу. Я хорошо стреляю из лука. Почти не промахиваюсь. А ты что умеешь делать, кроме как бежать? – Его вопрос прозвучал не как допрос, а как деловая реплика, оценивающая ресурсы предстоящего предприятия.

Эриан уже полностью оделся и присел у печи, подставляя ладони её живительному жару. Он смотрел на огонь и думал о том, как же здесь, в этой крошечной точке тепла, хорошо и правильно. И так же правильно ли – покидать её, шагая навстречу безумию, которое он сам за собой привёл.

– Я мечник, – тихо, но твёрдо сказал он, глядя на язычки пламени. – Сражу любого в честном бою. Клинок в моей руке не знает пощады. Я десять лет стоял в карауле на стенах Крепости Чёрного Клена. Видел, как восходит солнце и как лунный свет ложится на зубцы башен. Я знаю, как строится строй, как держать щит, чтобы он защищал товарища, и как наносить удар, который проходит сквозь кольчугу.

Он поднял взгляд на старика. Тот слушал, не перебивая, его лицо было невозмутимо.

– Но только не того, кого не видно, – голос Эриана дрогнул. – Не того, кто бьёт по разуму, а не по щиту. То, что оттуда вырвалось не сражалось оружием… Дозорные слышали шёпот, звавший их по имени, и шли за ним в ночь, чтобы исчезнуть. Мы не могли сразиться с пустотой. Не думай, что бежал потому, что я трус. Я бежал, чтобы выжить. Чтобы набраться сил и понять, как сражаться с тем, что нельзя пронзить сталью. И сейчас… сейчас я не знаю, есть ли в этом смысл.

Старик молча кивнул, как будто услышал именно то, что ожидал. Он подошёл к печи, взял со стола ещё одно яйцо, очистил его и протянул Эриану.

– Ешь. Силы понадобятся. А смысл… – он усмехнулся, и в этот раз в его глазах мелькнуло что-то похожее на понимание. – Смысл не в том, чтобы найти ответ. А в том, чтобы не переставать искать. И двигаться. Всегда двигаться. Мёртвые идут только в одном направлении. Пока мы идём вперёд, мы живём. И, возможно, учимся.

Он потушил свечу, и в хижине стало почти темно, если не считать тусклого света из печи. Затем он надел капюшон, взял свой лук и мешок.

– Пора. Пока мы тут философствуем, твоя метель подбирается всё ближе.

Эриан послушно встал, доел яйцо и последовал за ним к двери. Старик не стал запирать её, лишь прикрыл поплотнее, будто оставляя приют для следующего несчастного.

Они вышли в ад.

Ветер ударил в лицо с такой силой, что у Эриана перехватило дыхание. Холод не просто кусал -он жёг кожу, впивался иглами в лёгкие. Белая мгла была абсолютной, слепящей. Снег кружился в бешеном танце, стирая горизонт, небо, землю. Мир сжался до размеров пары шагов впереди идущего старика.

Эриан обернулся, чтобы в последний раз взглянуть на хижину – тот крошечный островок спасения, что подарил ему несколько часов покоя. Но её уже не было видно. Поглотила белизна. Словно её и не никогда существовало.

Он почувствовал, как что-то тяжёлое и холодное сжалось у него внутри. Тоска по теплу, которого он едва коснулся.

Старик, не оборачиваясь, прокричал сквозь вой ветра:

– Не оглядывайся! Впереди – наша дорога, а позади – только тень.

И они зашагали в белую пустоту, двое крошечных точек против всепоглощающего холода. Навстречу неизвестности, опасностям и, возможно, единственному шансу понять, что же на самом деле идёт за ними по пятам.

Глава вторая. Низкорослый гость.

– Ты спустился с тех самых гор, чтобы напиться в моей таверне и уснуть прямо на полу?

Эти слова прозвучали словно эхо, донёсшееся из дальних пещер. Он открыл глаза и увидел людей: кто сидел на стульях, кто стоял, но все они с нескрываемым удивлением уставились на него, слегка приклонившись, будто рассматривая диковинного зверя. Таверна. Тёплый пол, задымлённые свечи на стенах, тихий треск поленьев в печи и тишина. Необычайная, гнетущая тишина для такого места. Ведь обычно в тавернах стоит оглушительный гул: старухи, дети, старики, мужчины с девицами… А сейчас – все молча смотрели на него.

– Кто ты и как тебя зовут, гном? – спросила старуха.

Было видно, что она здесь главная. Она восседала на самом большом стуле, подобно идолу, и грозно упиралась одной ладонью в колено. Голова её была повязана платком из дорогой, хоть и потёртой парчи, а одежда говорила о достатке, скрытом под слоями пыли и времени.

– Отвечай! Иначе в миг вылетишь отсюда прямиком в этот холод!

Гном с трудом приподнялся и уселся на полу, прислонившись спиной к тёплой стене. В воздухе пахло кислым элем, жареным мясом и влажной шерстью.

– Я кузнец. И звать меня Борд Молот Синегорцев! Есть выпить?! – его голос, низкий и хриплый, будто рождался в самой глубине гор, пророкотал под одобрительный смех пары завсегдатаев.

– А ты наглый, как и все гномы! Ладно, дайте ему выпить эля. Двойную порцию.

Старуху явно заинтересовало его прозвище. Она неотрывно смотрела ему в глаза, не моргая. Её взгляд был острым, орлиным, будто она уже вот-вот вцепится когтями в свою жертву. – Гномы давно не захаживали к нам. После той войны Трёх Морей вы все куда-то пропали.

Она резко захохотала, так что её голова откинулась назад, обнажив жилистую шею. А потом, словно отпустив тетиву, она снова прицелилась в него взглядом. – Или вас всех перебили, или вы сбежали в горы, да повыше, прятаться, как суслики!

Собравшиеся начали робко подхихикивать, но старуха резко взметнула руку – и в зале вновь наступила мгновенная, мёртвая тишина. Да, она была жёсткой хозяйкой. Жёсткой, как зимняя земля.

– Ещё раз так пошутишь, и я голыми руками переломаю кости всем в этой таверне! – прорычал гном и попытался вскочить на ноги, но двое дюжих мужчин сразу же схватили его за плечи.

– Какой горячий! Лихой! – старуха не смогла сдержать усмешку. – Видимо, не зря тебя прозвали Молотом Синегорцев! Люблю я таких мужчин! Не то что вы, местные доходяги! С одним пьяным гномом еле справились!

Она медленно поднялась. Её рост оказался высоченным, она почти доставала до массивной деревянной люстры, свисавшей с потолка. Затем она плавно присела на корточки, и её морщинистое лицо приблизилось к лицу гнома так близко, что он почувствовал запах старого вина и полыни. – Если я оставлю тебя в живых, то будешь ли ты работать кузнецом у меня? – прошептала она так тихо, что слова услышал только он.

Гном смотрел прямо в её глаза. В них бушевала война. Будто память о огне и железе навсегда вплавилась в эти широкие, пронзительные очи.

– Вот теперь вы поняли, что я здесь не просто так. Буду. Но первым делом я выкую себе молот. Только потом – остальное.

– Ты молодец. Сразу говоришь в лицо. Делай себе молот, а потом я покажу тебе, что делать дальше.

Старуха встала во весь свой исполинский рост и обвела властным взглядом каждого присутствующего.

– У нас теперь есть кузнец! – её голос прогремел под самыми стропилами. – Он будет ковать для вас латы и мечи! Чтобы мы могли защищаться! Он разожжёт огонь в горне и начнёт плавить железо! Так и в наших сердцах разгорится пламя храбрости!

Она подняла сжатый, узловатый кулак вверх, и по залу прокатился единодушный рёв: – Промышляй! Промышляй! Промышляй!

Старуха, которую все здесь звали просто Бабушка Агнесса, отвела гнома в подсобку – бывшую кладовку, которую спешно переоборудовали под кузницу.

– Ну, Молот Синегорцев, – сказала она, обводя рукой убогое помещение. – Твои новые владения. Делай свой молот. А потом выйди ко мне. Расскажу, что ковать дальше.

Она повернулась уходить, но Борд остановил её. В его голосе не было пьяной бравады, лишь усталая горечь.

– Ты говорила о Войне Трёх Морей. Ты знаешь, что это было.

Агнесса остановилась в дверном проёме, её высокая фигура заслонила свет из главного зала. Она медленно обернулась.

– Знаю. Как и все, кто выжил. И все молчат. Как будто если не говорить, то это и не случилось. Но оно случилось. И этот холод тому доказательство.

Она прислонилась к косяку, и её лицо внезапно постарело ещё на десяток лет, уйдя в тень.

– Короли умерли. Все сразу за одну ночь. Их жизни лишил не яд или кинжал убийцы. Говорили, их души просто… погасли. Как свечи на сквозняке. А на тронах остались сидеть их бездыханные тела, с открытыми глазами, полными инея.

Гном мрачно хмыкнул, потянулся за своей флягой, но она была пуста. Он с силой швырнул её в угол.

– И начался Великий Разлом. Для людей, гномов, орков. Для гоблинов и прочих тварей. Для всех.

– Вам коротышкам, тоже было не сладко, – жёстко заметила Агнесса. – Ваши кланы всегда держались на старших. Когда не стало верховного короля, каждый твой родич потянул одеяло на себя. Каждый клан решил, что именно он должен вести всех. Не поделили шахты Огненного Камня?

Борд с горькой усмешкой покачал головой. – Я не делёжек ихних видел. Меня к тому времени уже давно из клана выперли. За нрав мой, за то, что язык острее топора был. Сказал всё, что думаю о совете старейшин, да в лицо Даннику плюнул. Так и жил один, в заброшенной заставе на отшибе. Пил и спал. О войне этой твоей узнал, когда люди побежали. Кто от войны, кто от этого холода.

Он замолчал, смотря в пустоту, будто видя там своё одинокое пристанище. – А потом и до меня он добрался. Этот тихий ужас. Этот мороз, что внутри костей. Вот тогда и попёрся куда глаза глядят. И нашёл твою таверну.

Агнесса внимательно слушала, и её орлиный взгляд смягчился. Перед ней был не герой войны, а изгой-пьяница. И в этом была своя, особая правда.

– А люди… – продолжила она, и в её голосе зазвучала неподдельная горечь. – Люди показали своё истинное лицо. Каждый герцог, каждый барон возомнил себя новым королём. Они не защищали своих людей. Они вели их друг на друга, чтобы урвать кусок пожирнее. Мы начали вырезать друг друга.

Она замолчала, и в тишине подсобки было слышно, как за стеной воет ветер.

– А потом пришёл Холод, – тихо, почти шёпотом, сказал Борд. – Потом пришёл Холод, – подтвердила старуха. – Не тот зимний, что приходит глубокой осенью. Он пришёл и остался. Он шёл следом за войной. Поглощал её. Он не щадил никого. Он несёт смерть, забвение, стирает память, волю, саму жизнь. Он… живой. И он голоден.

Она выпрямилась и посмотрела на гнома испытующе. – Ты не герой и не воин. Кто же ты тогда? – Я кузнец, – с внезапной силой выдохнул Борд. – Лучший в Синегорье, пока не спился. Я могу металлу душу вернуть. Могу из груды железа сделать оружие, что запоет свою песню в бою. Не с людьми мне сражаться. Не с гномами, а с ним, с этим Холодом. Единственный бой, который мне интересен.

Эти слова повисли в задымленном воздухе подсобки, тяжелые и звенящие, как добротная сталь. Казалось, даже метель за стенами на мгновение притихла, услышав их.

Агнесса медленно кивнула, и в её глазах мелькнуло нечто похожее на уважение. – Ну, что ж. Изгой да пьянь. Хорошее начало для конца света, – протянула она без тени насмешки. – Ну, давай, кузнец. Раздуй свой огонь. Нам нужно много железа. Нам нужно оружие, которое укажет нам путь. И ещё больше нам нужно – надежды. Хоть крупицу.

Она вышла, закрыв за собой дверь. Борд остался один под вой ветра. Он подошёл к горну и провёл мозолистой, изуродованной ожогами и старыми шрамами рукой по наковальне, счищая с неё ржавчину и пыль забвения.

Он не был героем великой войны. Он был её трезвым, горьким последствием. Пьяным крикуном, которого вышвырнули за ненадобностью. Но теперь у него был шанс выковать своё искупление. Не ради клана, а ради себя. Ради того, чтобы в последний, единственно важный бой в своей жизни он вошёл с молотом в руках и с яростью в сердце, а не с флягой и тоской в одиночной норе.

Он с силой сжал кулак. Впервые за долгие годы в его жилах зажглось не пламя дешёвого эля, а нечто иное. Что -то древнее и родовое. Жар расплавленной стали.

Глава третья. Степь.

Два всадника медленно двигались по бескрайней степи, подчиняясь вековому ритму кочевья. Их кони, низкорослые и косматые, с широкими мордами, могли показаться смешными жителю «вечерних стран». Но в сырой земле давно истлели кости всех, кто смеялся над ними. И королевства тех насмешников обратились в пепел и прах.

Степь была их миром, их матерью и божеством. Даже они, уранхайцы, не ведали её краёв. Лишь изредка бесконечный океан трав прерывался кольцом древних сопок, укрывавших маленькие зелёные долины с озёрами и быстрыми речками – идеальные места для временного стойбища. Уранхайцы были кочевниками. Говорили на языке, звучавшем для чужака как свист ветра. Их домом были ковыльные просторы до самого горизонта. Они пасли стада и жили по Великому Кругу. Здесь каждый был воином, будь то мужчина или женщина. Сильнейших мужчин звали батырами, а женщин –хотун , их голос значил ничуть не меньше.