Граница

Поток вопросов, не требующих ответов. Лира кивала, улыбалась – механически, по привычке.

– Всё хорошо, мам. Работа как работа.

– Ты уверена? Ты выглядишь… – Мила замолчала, не закончив. Отвела глаза.

– Устала немного. Сложный проект.

– Да-да, конечно. – Мила протянула полотенце. – Вытрись. Я сейчас чай поставлю.

Она ушла на кухню. Лира осталась в прихожей, вытирая волосы.

Дом не изменился за эти годы – или изменился так незаметно, что казался застывшим во времени. Те же обои в коридоре, цветочный узор, выгоревший от солнца. Те же фотографии на стене – семейные, праздничные. Лира не смотрела на них. Знала, что увидит: размытые силуэты там, где должен был быть кто-то.

Она прошла в гостиную. Большой диван, кресла, телевизор, который никто не смотрел. На камине – часы, остановившиеся… когда?

И стол.

Обеденный стол, накрытый для ужина.

Три тарелки.

Лира замерла.

Три тарелки. Три комплекта приборов. Три стакана.

Она посчитала ещё раз – машинально, как считают, когда не верят своим глазам.

Три.

Мама вернулась из кухни с чайником.

– Садись, садись. Сейчас всё принесу.

– Мам… – Лира указала на стол. – Почему три тарелки?

Мила посмотрела. Нахмурилась – как человек, который пытается вспомнить что-то очевидное.

– Три? – Она пересчитала. – Ох. Ты права. Странно. Наверное, машинально…

Она убрала одну тарелку. Один комплект приборов. Один стакан.

Но Лира заметила – на секунду, на долю секунды – выражение на её лице. Не удивление. Растерянность. Как будто Мила сама не понимала, почему накрыла на троих.

Потому что нас было трое, – подумала Лира, и мысль обожгла.

Мама, я, и…

Имя вертелось на языке – и не выходило.

– Садись, – повторила Мила. – Блины уже почти готовы.

Ужин проходил в полутишине.

Лира ела – или делала вид, что ела. Блины были пресными, безвкусными. Не потому что плохо приготовлены – потому что она не чувствовала вкуса. Давно не чувствовала. Ещё одна цена.

Мила говорила – о погоде, о соседях, о ценах в магазине. Обычные темы, обычные слова. Заполнение пустоты.

– Я навестила вчера тётю Галю, – сказала она между глотками чая. – Помнишь тётю Галю? Она болеет. Артрит, или как там это…

Лира кивала. Не помнила тётю Галю. Возможно, стёрла вместе со всем остальным.

– …и она спрашивала о тебе. Говорит, помнит тебя маленькой. Как ты на её день рождения…

Рассказ продолжался, но Лира не слушала. Смотрела на маму – на её руки, морщинистые, с выступающими венами. На её лицо – постаревшее, осунувшееся. На глаза – в которых было что-то, чего Лира не могла назвать.

Тоска. Потеря. Горе без объекта.

Она тоже чувствует, – поняла Лира. – Она не помнит, кого потеряла, но чувствует – что потеряла.

– Мам, – сказала она, перебивая рассказ о тёте Гале. – Можно спросить кое-что?

Мила замолчала. Посмотрела на неё – внимательно, настороженно.

– Конечно. Что?

Лира не знала, как сформулировать вопрос. Как спросить о том, что не должно существовать?

– Тебе… тебе снятся сны?

Странный вопрос. Мила нахмурилась.

– Сны? Ну… да, иногда. Всем снятся сны.

– Какие?

– Обычные. Разные. – Мила отвела глаза. – Почему ты спрашиваешь?

– Просто… – Лира замялась. – Мне в последнее время снится странное. Хотела узнать, может, у тебя тоже.

Тишина. Долгая, натянутая.

Потом Мила заговорила – тихо, почти шёпотом:

– Мне снился странный сон. Сегодня ночью.

Лира застыла. Вилка замерла на полпути ко рту.

– Какой?

Мила смотрела в стол. Пальцы – теребили салфетку, мяли, рвали на мелкие кусочки.

– Мальчик. Молодой человек, даже. Я не видела его лица – как будто… как будто оно было размазано, понимаешь? Как на старой фотографии. Но я знала, что он мне знаком. Что он важен.

Сердце Лиры пропустило удар.

– Что он делал?

– Он… – Мила закрыла глаза, вспоминая. – Он кидал снежки. В небо. Не в меня, не в кого-то другого. Просто – в небо. И смеялся.

Снежки в небо.

Образ вспыхнул – яркий, острый. Не воспоминание – но почти. Эхо чего-то давнего, погребённого под слоями рубцовой ткани.

– Зачем? – спросила Лира, едва узнавая свой голос. – Зачем он кидал снежки в небо?

– Я не знаю. Во сне я спросила – и он ответил что-то… – Мила снова нахмурилась. – Что-то странное. Про бога. Что-то вроде… «кидаю снежок богу».

Мир качнулся.

Лира вцепилась в край стола. Костяшки побелели.

– Что ещё? Что ещё он сказал?

– Я… я не помню точно. Что-то про… «а вдруг поймает». Глупость какая-то. – Мила открыла глаза. Посмотрела на Лиру. – Доченька? Ты в порядке? Ты побледнела.

Лира не могла дышать. Не могла говорить.

Кидаю снежок богу. А вдруг он поймает.

Откуда она это знала? Почему слова – чужие, услышанные впервые – отзывались внутри, как эхо собственного голоса?

– Я… мне нужно… – Она встала. Стул отъехал, скрежетнув по полу. – Мне нужно в туалет.

Мила смотрела на неё – с тревогой, с непониманием.

– Лира? Что случилось?

– Ничего. Всё хорошо. Я сейчас.

Она вышла из комнаты. Быстро, почти бегом. По коридору – мимо фотографий с размытыми силуэтами. В ванную. Дверь – закрыть. Замок – щёлкнуть.

Холодная вода – на лицо. На руки. На шею.

Она смотрела в зеркало и видела – себя. Себя, которая знала что-то ужасное и не позволяла себе вспомнить.

Кидаю снежок богу.

Образ: зимний день. Снег. Двор. Кто-то – рядом с ней – запрокидывает голову и бросает снежок вверх.

А вдруг он поймает?

Голос – молодой, мужской. Знакомый. Любимый.

Томаш.

Имя и образ сошлись – как два осколка одного целого.

Брат. У неё был брат. Младший? Старший? Она не знала. Но был. И он кидал снежки в небо, и смеялся, и говорил глупости про бога.

И его больше нет.

Потому что она его стёрла.

Лира сползла по стене. Села на холодный кафель. Обхватила колени руками.

Не плакала – не умела. Но что-то внутри – кричало.

Беззвучно. Безнадёжно.

Она пробыла в ванной пятнадцать минут.

Когда вышла – лицо было спокойным. Маска на месте. Улыбка – пустая, но правдоподобная.

Мила ждала в гостиной. Тревога на лице – утихла, но не исчезла.

– Ты в порядке? Может, тебе лечь? Можешь остаться здесь на ночь…

– Нет, мам. Спасибо. Мне просто нужно домой. Отдохнуть.

– Ты уверена? Ты совсем бледная…

– Уверена.

Она обняла мать – быстро, неловко. Как обнимают, когда не умеют обнимать.

– Мам… – начала она, и остановилась.

– Да?

Спросить. Спросить про сон. Про мальчика. Про снежки.

Но что-то её остановило. Страх? Или – нежелание ранить?

– Я люблю тебя, – сказала она вместо этого. – Очень.

Мила улыбнулась – слабо, но тепло.

– Я тоже, милая. Я тоже.

Лира вышла. Дождь прекратился, но воздух был влажным, тяжёлым. Она шла к машине – шаг за шагом, не оглядываясь.

В голове – только одно.

Снежок богу.

Она села в машину. Закрыла дверь. Положила руки на руль.

И замерла.

Образ был таким ярким, таким живым – как будто происходил прямо сейчас.

Зимний день. Двор этого дома – того же, где она только что ужинала. Снег – белый, чистый, свежий. Она – моложе, четырнадцать или пятнадцать. Рядом – мальчик. Десять? Одиннадцать? Лицо – всё ещё размытое, но силуэт – узнаваемый.

Он лепит снежок. Не бросает в неё – бросает вверх. В небо. В серые облака.

Зачем?

Кидаю снежок богу.

Зачем?

А вдруг он поймает? И захочет поиграть.

И её смех – чистый, беспримесный. Смех, который она разучилась смеяться.

Лира сжала руль так сильно, что побелели костяшки.

Это было. Это – было. Не сон, не фантазия. Воспоминание. Настоящее воспоминание, погребённое под слоями того, что она сделала с собственной памятью.

У неё был брат. Его звали Томаш. Он кидал снежки в небо.

И она его стёрла.

Почему?

Она не знала. Не помнила. Но знала – причина была. Что-то толкнуло её к этому. Что-то заставило совершить непоправимое.

Болезнь, – подсказала память, и слово было знакомым, болезненным. – Прогрессирующая дегенерация нервной системы.

Те же слова, что в медицинских документах. Те же – что в файле на верификацию.

Совпадение?

Или – нет?

Лира завела машину. Руки дрожали на руле.

В голове – хаос. Вопросы без ответов. Образы без контекста. Вина – острая, раскалённая.

И голос – тот, из сна, из телефона:

Архив анахронизмов. Полночь. Одна.

Она посмотрела на часы. 20:47.

Три часа до полуночи.

Три часа – чтобы решить: идти или не идти.

Три часа – чтобы понять: хочет ли она знать правду.

Лира выехала с парковки. Фары прорезали темноту.

За ней – дом детства, с мамой внутри, с тремя тарелками, которые становились двумя.

Впереди – город, с его огнями и тайнами.

И где-то там – человек, который знал имя, которое она забыла.

Томаш.

Имя билось в висках.

Имя того, кого она убила.

Глава 3: Стеклянные кубы

Архив анахронизмов располагался под землёй – в бывшем бомбоубежище, построенном в разгар холодной войны, когда люди ещё верили, что от ядерного удара можно спрятаться за бетонными стенами. Три уровня вниз, каждый холоднее предыдущего. Лестницы – узкие, железные, гулкие под ногами. Стены – голый бетон, кое-где покрытый влажными разводами.

Лира спускалась медленно, держась за перила. Шаги эхом разносились по пустому пространству – и возвращались к ней, искажённые, чужие.

Полночь.

Она пришла. Несмотря на страх, несмотря на здравый смысл, несмотря на голос внутри, который твердил: это ловушка, это безумие, уходи.

Она не могла уйти. Не теперь. Не после того, что узнала.

Томаш.

Имя пульсировало в голове, как открытая рана. Снежки в небо. Сон матери. Три тарелки на столе.

Кто-то знал. Кто-то помнил то, что она забыла. И этот кто-то ждал её здесь, внизу, среди осколков чужих жизней.

Последний пролёт. Дверь – тяжёлая, стальная, с кодовым замком. Лира набрала комбинацию: шесть цифр, которые знала наизусть. Замок щёлкнул. Дверь открылась с глухим скрежетом.

За ней – темнота. И холод.

Она вошла.

Архив встретил её тишиной.

Не обычной тишиной – той, что бывает в пустых комнатах или ночных улицах. Другой. Плотной. Давящей. Тишиной места, где хранились вещи, которые не должны были существовать.

Лира достала фонарик – маленький, карманный – и включила. Луч света прорезал темноту, выхватывая контуры.

Стеклянные кубы.

Ряды за рядами, уходящие в глубину помещения. Каждый куб – метр на метр, установленный на металлическом постаменте. Внутри – объекты. Разные: от мелких безделушек до крупных предметов, от узнаваемых до совершенно непонятных.

И все они – мерцали.

Не светились, не переливались – именно мерцали. Как будто не могли решить, существуют они или нет. Как будто реальность не определилась с их статусом и оставила в подвешенном состоянии.

Анахронизмы.

Лира шла между рядами, стараясь не смотреть по сторонам. Она знала этот архив, бывала здесь десятки раз – но всегда днём, с коллегами, при ярком освещении. Ночью, одна, с фонариком – всё выглядело иначе. Тени ползли по стенам, кубы отбрасывали причудливые отражения, и каждый мерцающий объект казался живым, наблюдающим.

Где-то в глубине раздался звук – тихий, едва различимый. Щелчок. Характерный звук, который издавали анахронизмы при переключении состояний.

Лира остановилась. Прислушалась.

Тишина.

Потом – ещё один щелчок. И ещё.

Как будто объекты в кубах приветствовали её. Или – предупреждали.

Она продолжила идти. Луч фонарика скользил по биркам на кубах: даты обнаружения, предполагаемые источники, статусы. Большинство – «неидентифицированные». Объекты без истории, без владельцев, без контекста. Осколки чего-то, что было – и перестало быть.

Архив был разделён на секции. Первая – общий фонд. Вторая – объекты под наблюдением. Третья – особые случаи.

И четвёртая – «Идентифицированные».

Лира свернула направо. Прошла мимо куба с детской коляской, которая была одновременно целой и сломанной. Мимо куба с книгой, страницы которой перелистывались сами – в одну сторону, потом в другую, бесконечно. Мимо куба с фотографией – но лица на ней были стёрты, как на её собственных снимках.

Секция «Идентифицированные» была меньше остальных. Здесь хранились объекты, чьи владельцы – или предполагаемые владельцы – были установлены. Бирки содержали имена, даты, иногда – краткие описания обстоятельств.

Лира искала одну конкретную бирку.

И нашла.

Куб стоял в углу, отдельно от остальных. Как будто его намеренно отодвинули, как будто не хотели, чтобы он соприкасался с другими.

Лира подошла. Направила фонарик на бирку.

«Обнаружено: 14.07.2053. Источник: жилой адрес, сектор 7. Связь: Вэн, Т. (?). Статус: суперпозиция».

Вэн, Т.

Томаш Вэн.

Она посмотрела внутрь куба.

Плюшевый медведь. Такой же, как у неё дома – или не такой же? Тот же потёртый мех, те же пуговичные глаза, тот же шов на животе.

Сейчас он был распорот. Вата торчала наружу, грязно-белая, спутанная. Один глаз – тот, что выше – висел на нитке.

Щелчок.

Медведь стал целым. Шов – на месте, аккуратный. Оба глаза – пришиты.

Щелчок.

Снова распорот.

Лира смотрела, не в силах отвести взгляд. Мерцание было гипнотическим: цел – распорот – цел – распорот. Бесконечный цикл, бесконечное колебание между двумя состояниями.

Как моя память, – подумала она. – Помню – не помню. Знаю – не знаю.

Она протянула руку к стеклу. Коснулась – холодное, гладкое под пальцами.

– Красивое зрелище, правда?

Голос раздался из темноты – за спиной, слева. Лира развернулась, фонарик метнулся, выхватывая пустоту.

Никого.

– Объект, который не может решить, существует он или нет.

Теперь – справа. Ближе.

Лира отступила, прижавшись спиной к кубу. Сердце колотилось в груди, кровь шумела в ушах.

– Кто здесь?

Тишина. Потом – шаги. Медленные, размеренные. Приближающиеся.

Из тени между кубами вышел человек.

Высокий. Худой. Лицо – изрезанное морщинами, как будто время или боль оставили на нём свои отметины. Глаза – светло-серые, почти белые, с характерным мерцанием. Глаза ветерана. Глаза того, кто слишком много видел на границе.

Руки – в перчатках. Чёрных, кожаных.

Он двигался так, словно его тело было плохо сидящим костюмом – неловко, с едва заметной асинхронностью. Как будто связь между намерением и действием была нарушена.

– Лира Вэн, – сказал он. Не вопрос. Утверждение.

– Кто вы?

Он остановился в нескольких шагах от неё. Достаточно далеко, чтобы не казаться угрозой. Достаточно близко, чтобы она видела его лицо в свете фонарика.

– Тот, кто звонил. – Он чуть наклонил голову. – Можешь называть меня Вектор.

– Вектор, – повторила Лира. Имя – странное, не имя даже. Позывной. Кодовое обозначение. – Это что, шутка?

– Направление без точки назначения. – Он пожал плечами – жест, который выглядел отрепетированным. – Некоторые считают это философией. Другие – болезнью.

– Что вам нужно?

– Поговорить. – Он указал на куб с медведем. – О нём. О тебе. О том, что ты сделала.

Лира почувствовала, как холод пробирается под кожу – не от температуры, от его слов.

– Я не знаю, о чём вы говорите.

– Знаешь. – Голос – спокойный, без нажима. Констатация факта. – Ты просто не хочешь признавать. Защитный механизм. Понятно. Я тоже когда-то так делал.

Он подошёл к кубу. Встал рядом с Лирой – не вторгаясь в её пространство, но достаточно близко, чтобы она чувствовала его присутствие.

– Томаш Вэн, – сказал он, глядя на медведя. – Двадцать восемь лет. Программист. Работал в геймдеве – создавал миры, которые не существуют. Ирония, учитывая.

Лира не двигалась. Не дышала.

– Наследственная дегенерация нервной системы. Диагноз поставлен в восемнадцать. Прогноз – десять лет, может, двенадцать. – Вектор повернулся к ней. – Ты стала инженером, чтобы его спасти. Стереть болезнь. Переписать его генетический код. Благородно. Глупо. Но благородно.

– Откуда вы…

– Знаю? – Он усмехнулся – без веселья, без тепла. – Я много чего знаю, Лира. Это моя работа. Знать то, что другие предпочитают забыть.

Он отступил на шаг. Сложил руки за спиной.

– Год назад. Калибровочная сессия. Рутинная процедура, ничего особенного. Ты была уставшей – или расстроенной, не знаю точно. Может, поссорилась с кем-то. Может, просто плохо спала. Неважно.

Лира слушала. Каждое слово – как удар.

– Ты погрузилась. Начала работу. И где-то на середине – задела его узел. Случайно. Не специально. Просто… задела.

– Нет.

– Да. – Голос – без злорадства, без осуждения. Просто факты. – Генетический дефект, который ты хотела стереть, был связан с ним слишком глубоко. Ты потянула за одну нить – и вытянула всё. Его болезнь. Его историю. Его существование.

– Нет!

– Он исчез, Лира. Не умер – исчез. Реальность приняла его отсутствие. Консенсус сформировался быстро – он был тихим человеком, мало друзей, мало публичных связей. Легко забыть того, кого никто толком не знал.

Лира отступила. Спина упёрлась в другой куб – холодное стекло сквозь ткань куртки.

– Вы лжёте.

– Зачем мне лгать? – Вектор смотрел на неё – спокойно, почти сочувственно. – Я не твой враг. Я тот, кто понимает. Тот, кто прошёл через похожее.

– Похожее?

– Двадцать три года назад. – Его голос изменился – стал глуше, тяжелее. – Моя жена. Елена. Моя дочь. Софи. Ей было семь.

Пауза. Тишина, в которой мерцали анахронизмы.

– Пьяный водитель. Красный свет. Мгновенная смерть. – Слова падали, как камни. – Я не был в машине. Я был на работе. Когда позвонили – не поверил. Поехал в морг – опознал тела. Похоронил. Оплакал. И решил: нет. Не приму. Не смирюсь.

Он снова повернулся к медведю.

– Я стал инженером. Как ты. С той же целью. Вернуть их. Переписать аварию. Сделать так, чтобы её никогда не было.

– И?

– И не смог. – В его голосе – горечь, застарелая, выдержанная. – Не из-за времени. Не из-за сложности. Из-за консенсуса.

– Консенсуса?

– Их смерть была публичной. Авария – на оживлённом перекрёстке. Скорая. Полиция. Протоколы. Статья в местной газете. Соболезнования от сотен людей. – Он сжал руки в кулаки – жест, который она едва заметила. – Слишком много свидетелей приняли это как факт. Реальность затвердела. Стала неизменяемой.

Лира слушала. Понимала – и не хотела понимать.

– Твой брат был другим. Тихий. Незаметный. Мало связей. Низкий консенсус. – Вектор посмотрел на неё. – Ты стёрла его легко. Почти без сопротивления. Реальность даже не дрогнула.

– Хватит.

– Остались только следы. Фотографии с размытыми силуэтами. Вещи, которые принадлежали кому-то, кого нет. – Он указал на куб. – И этот медведь. Анахронизм. Память о том, кто никогда не существовал.

Лира закрыла глаза. Руки дрожали – сильно, неконтролируемо.

Это было правдой. Она знала это – где-то глубоко, под слоями отрицания и самообмана. Знала с того момента, как услышала имя. С того момента, как увидела тёмное пятно в собственном узле.

Она стёрла своего брата.

– Зачем вы мне это рассказываете? – Голос – хриплый, чужой. – Чего вы хотите?

Вектор молчал. Долго, бесконечно долго.

Потом:

– Хочу показать тебе кое-что.

Они стояли у дальней стены архива – там, где кубы заканчивались и начинался голый бетон. Вектор достал из кармана планшет – старый, потрёпанный, с треснувшим экраном.

– Я не смог вернуть свою семью, – сказал он, включая устройство. – Но нашёл кое-что другое.

На экране – графики, диаграммы, что-то похожее на топологическую карту. Лира не понимала деталей, но видела структуру: слои, уходящие вглубь, один за другим.

– Ты знаешь, что такое граница?

– Двумерная поверхность, на которой закодирована информация о трёхмерной реальности. Голографический принцип.

– Верно. Стандартное определение. – Вектор провёл пальцем по экрану, увеличивая изображение. – Но граница – не однородная поверхность. Она имеет… глубину.

– Глубину?

– Слои. – Он указал на диаграмму. – Смотри. Первый слой – то, что мы воспринимаем как реальность. Обычный мир. Информация, которую можно читать и редактировать. Второй слой – глубже. Тени. Следы того, что было. Стёртые объекты, удалённые события. Они не исчезают полностью – остаются отпечатки. Третий слой – ещё глубже. Мёртвые зоны. Места, где информация вырезана целиком. Как дыры в ткани.

Лира смотрела на диаграмму. Что-то в ней было знакомым – эхо того, что она видела во время Расшивки.

– И дальше, – продолжал Вектор. – Четвёртый слой. Пятый. Десятый. Семнадцатый. – Его голос стал тише. – Я насчитал семнадцать. Может, больше – но дальше я не смог проникнуть.

– Семнадцать слоёв чего?

Вектор выключил планшет. Убрал в карман. Посмотрел на неё – глаза в глаза.

– Предыдущих реальностей.

Тишина. Только мерцание анахронизмов и далёкий гул вентиляции.

– Наша вселенная – не первая, Лира. И, вероятно, не последняя. На глубоких слоях границы – следы итераций, которые были до нас. Целые миры, стёртые и переписанные. Цивилизации, которые жили, развивались, строили – и были удалены, как неудачный черновик.

– Это… это невозможно.

– Невозможно? – Он усмехнулся. – Ты – граничный инженер. Ты знаешь, что реальность можно редактировать. Почему тебя удивляет, что кто-то – или что-то – редактирует её в масштабах, которые мы не можем представить?

– Кто-то?

– Или что-то. – Вектор отвернулся, глядя в темноту. – Я видел его, Лира. На самых глубоких слоях. Не разум – процесс. Не бог – функция. Паттерн. Огромный, повторяющийся, безразличный. Иммунная система вселенной, проверяющая каждый сектор на ошибки.

– Паттерн?

– Эренфест тоже его видел. Тридцать лет назад, во время первой Расшивки. Он не говорит об этом публично – научное сообщество сочло бы его сумасшедшим. Но я с ним разговаривал. Он знает. Он видел.

Лира пыталась осмыслить услышанное. Слои реальности. Стёртые вселенные. Паттерн, который переписывает миры.

– Даже если это правда, – сказала она, – какое отношение это имеет ко мне? К Томашу?

Вектор повернулся к ней. Глаза – холодные, но в глубине – что-то ещё. Отчаяние? Надежда?

– Через семьдесят два часа – выравнивание границы. Астрономическое событие, раз в восемнадцать лет. Граница становится тоньше. Расшивка – глубже. Редактирование – проще.

– Я знаю. И что?

– Я планирую… возмущение. – Он произнёс слово медленно, как будто пробуя его на вкус. – Достаточно большое, чтобы привлечь внимание. Паттерна. Автора. Называй как хочешь.

Лира застыла.

– Привлечь внимание?

– Да. – Голос – ровный, без колебаний. – Если он нас видит – он может нас переписать. Создать новую версию реальности. Лучшую. Без ошибок. Без случайных смертей. Без детей, которые умирают от рака. Без пьяных водителей, которые убивают семьи. Без сестёр, которые стирают братьев.

– Вы безумны.

– Возможно. – Он кивнул – без обиды, без защиты. – Но подумай. В новой версии реальности – всё может быть иначе. Моя Елена. Моя Софи. Твой Томаш. Они могут существовать. Могут жить.

Надежда – острая, болезненная – полыхнула внутри, и Лира задавила её, как давят искру в сухой траве.

– Или всё исчезнет.

– Или всё исчезнет, – согласился Вектор. – Риск. Большой риск. Но что мы теряем? Реальность, в которой случайность определяет, кто живёт, а кто умирает? Реальность, в которой дети болеют неизлечимыми болезнями? В которой любовь ничего не значит против статистики?

– Мы теряем всех. Всех, кто существует сейчас.

– Мы теряем черновик. И получаем – возможно – чистовик.

Лира качала головой. Всё, что он говорил, было безумием. Чистым, концентрированным безумием человека, который потерял слишком много и не смог смириться.

Но часть её – та часть, которая стёрла Томаша и жила с этим год, не позволяя себе вспомнить, – эта часть слушала.

В новой версии Томаш может быть жив.

– Нет, – сказала она. Вслух, чтобы услышать самой. – Это безумие. Вы хотите уничтожить реальность ради шанса?

– Уничтожить? Нет. Переписать. Разница принципиальна.