Граница

– Для тех, кого сотрут – никакой разницы.

Вектор молчал. Долго. Слишком долго.

– Ты потеряла брата, Лира, – сказал он наконец. – Ты знаешь, каково это – жить с пустотой, которую невозможно заполнить. Только твоя пустота – твоих рук дело. Моя – чужих.

– Это не…

– Это именно так. – Он сделал шаг к ней. Не угрожающий – просто ближе. – Ты стёрла его случайно. Я не могу вернуть своих намеренно. Ты несёшь вину, которую невозможно искупить. Я несу боль, которую невозможно утолить. Мы – одинаковые. Просто по разные стороны одной катастрофы.

– Чего вы хотите от меня?

Вопрос прозвучал устало. Лира чувствовала, как силы уходят – физические и эмоциональные. Слишком много за один день. Слишком много за один час.

Вектор отступил. Снова – комфортная дистанция.

– Ничего. Пока.

– Пока?

– Я не пришёл вербовать тебя. Не пришёл требовать помощи. Пришёл – рассказать. Дать информацию. Позволить тебе решить самой.

– Решить что?

– Кто ты. – Он указал на куб с медведем. – Защитник реальности, которая позволила тебе уничтожить собственного брата? Или… кто-то другой?

Лира не ответила. Не знала, что ответить.

– Семьдесят два часа, – повторил Вектор. – Выравнивание. Я буду действовать – с тобой или без тебя. Ты можешь остановить меня. Можешь помочь мне. Можешь просто наблюдать. Выбор – твой.

Он повернулся, чтобы уйти.

– Подождите.

Он остановился. Не оборачиваясь.

– Если я откажусь помогать – если попытаюсь вас остановить – вы расскажете? Про Томаша?

Долгая пауза. Мерцание анахронизмов. Холод.

– Мне не нужно рассказывать, Лира. – Голос – спокойный, почти мягкий. – Правда имеет привычку всплывать. Вопрос только – когда и как. От меня. От твоих коллег. От твоей собственной памяти. Она уже пробивается, правда? Снежки в небо. Сны матери. Имя, которое не отпускает.

Она не ответила.

– Я не шантажирую тебя, – продолжил он. – Не угрожаю. Я просто знаю – как знаешь и ты, где-то глубоко внутри – что ты не сможешь убежать от этого. Не сможешь спрятаться. Рано или поздно – придётся выбирать.

Он сделал шаг в темноту.

– Когда будешь готова – найди меня. Я буду ждать.

– Как? Как мне вас найти?

Он обернулся – в последний раз. Лицо – в тени, только глаза – мерцающие, нечеловеческие.

– Ты – инженер. Найдёшь.

И исчез.

Не ушёл, не скрылся за кубами. Именно – исчез. Как будто его никогда не было. Как будто она разговаривала с призраком.

Призрак, – подумала Лира, и слово показалось странно точным.

Она стояла одна, в темноте, среди мерцающих осколков чужих жизней.

Сколько прошло времени – она не знала. Минуты? Часы?

Фонарик – всё ещё в руке. Луч – направлен на куб с медведем.

Медведь – цел. Нет, распорот. Нет, снова цел.

Лира смотрела на него и видела – не игрушку. Память. Осколок жизни, которую она уничтожила.

Томаш.

Имя – больше не пустой звук. Имя – полное боли и вины.

У неё был брат. Младший? Старший? Она не помнила. Но он был. Он кидал снежки в небо и смеялся, и говорил глупости про бога. Он болел – чем-то серьёзным, чем-то неизлечимым. И она хотела его спасти. Хотела так сильно, что стала инженером, что научилась видеть границу, что заплатила воспоминаниями и здоровьем.

И в конце – убила его.

Не специально. Случайно. Но какая разница? Результат тот же.

Его нет. Его никогда не было – с точки зрения мира. Но она-то знает. Теперь – знает.

Лира опустилась на пол. Холодный бетон сквозь джинсы. Спина – у куба. Руки – на коленях.

Она не плакала. Год – не плакала. Разучилась, потеряла, забыла как.

Но сейчас – слёзы потекли сами.

Не рыдания, не всхлипы. Просто – влага на щеках. Тихая, беззвучная. Как дождь за окном, которого не замечаешь, пока не выйдешь на улицу.

Она плакала о том, кого не помнила. О брате, чьё лицо было размытым пятном. О снежках, которые он бросал в небо. О надежде, что бог поймает.

Бог не поймал.

Зато поймала она. Поймала его жизнь – и выронила. Разбила. Стёрла.

Прости меня, – подумала она, обращаясь к размытому силуэту на фотографии, к мерцающему медведю, к пустоте внутри себя.

Прости меня, Томаш. Прости.

Медведь в кубе мерцнул – цел, распорот, цел – как будто отвечая.

Или прощая.

Или обвиняя.

Она не знала.

Лира вышла из архива на рассвете.

Небо – серое, низкое. Дождь прекратился, но воздух был влажным, тяжёлым. Город просыпался: редкие машины, первые прохожие, открывающиеся кафе.

Она шла по улице – не зная куда, не думая о направлении. Ноги несли сами, автопилот, который работал даже тогда, когда всё остальное сломалось.

В голове – хаос. Слова Вектора, образы границы, имя брата, которого она убила.

Семьдесят два часа.

Выравнивание. План, который мог уничтожить – или переписать – всё.

Она должна была его остановить. Как Архивариус, как защитник реальности, как человек, который верил – или делал вид, что верил – в неприкосновенность прошлого.

Но.

В новой версии Томаш может быть жив.

Надежда. Проклятая, опасная надежда. Она знала, что это ловушка. Знала, что Вектор манипулирует – используя её боль, её вину, её желание искупления.

И всё равно – надежда была там. Маленькая, упрямая, отказывающаяся умирать.

А вдруг он прав? А вдруг можно вернуть?

Лира остановилась на перекрёстке. Светофор – красный. Машины – проезжают мимо.

Индикатор ряби на углу – зелёный. Стабильно.

Пока стабильно.

Семьдесят два часа.

Она посмотрела на небо – серое, безразличное. Как тот бог, которому Томаш бросал снежки.

А вдруг он поймает?

Светофор переключился на зелёный.

Лира перешла улицу.

Впереди – неизвестность. Выбор, который ей предстояло сделать. Жизнь, которую предстояло как-то прожить.

Позади – архив. Медведь в стеклянном кубе. Память о брате, мерцающая между существованием и небытием.

Она не оглянулась.

Но знала: это не конец.

Это – только начало.

Глава 4: Снежки

Восемнадцать лет назад

Снег начал падать ночью.

Лира проснулась от тишины – особой, ватной тишины, которая бывает только зимой, когда мир укутывается белым одеялом и замолкает. Она лежала в кровати, глядя в потолок, и слушала: ни машин за окном, ни голосов соседей, ни даже ветра. Только тихий шорох – снежинки касались стекла и скользили вниз.

Часы на стене показывали шесть утра. Суббота. Можно было спать дальше, можно было натянуть одеяло на голову и провалиться обратно в тёплое забытьё.

Вместо этого она встала.

Босые ноги коснулись холодного пола – и Лира поморщилась, но не отступила. Подошла к окну, отодвинула штору.

И замерла.

Мир исчез.

Вернее – стал другим. Белым, чистым, новым. Снег лежал везде: на крыше соседнего дома, на ветках яблони в саду, на заборе, на дорожке, ведущей к калитке. Он всё ещё падал – крупными хлопьями, медленно, торжественно – и казалось, что небо опустилось на землю, что границы между верхом и низом размылись.

Лире было четырнадцать лет. Достаточно, чтобы считать себя взрослой. Достаточно, чтобы закатывать глаза на «детские» радости. Достаточно, чтобы говорить маме: «Я уже не маленькая».

Но сейчас, глядя на первый снег сезона, она почувствовала – на одно мгновение, на один вдох – то, что чувствуют дети. Чудо. Восторг. Обещание чего-то особенного.

За дверью – шаги. Торопливые, лёгкие.

– Лира! Лира, ты видела?!

Дверь распахнулась. На пороге – мальчик. Десять лет, взъерошенные волосы, пижама с динозаврами. Глаза – огромные, сияющие.

Томаш.

– Снег! – выдохнул он, как будто это было величайшее открытие в истории человечества. – Настоящий снег! Много!

– Я вижу, – сказала Лира, стараясь звучать равнодушно. Не получилось – голос дрогнул.

– Пошли! – Он схватил её за руку – маленькая ладонь, тёплая и липкая от сна. – Пошли-пошли-пошли!

– Куда? Мы даже не оделись…

– Оденемся! Быстро! Давай!

Он тянул её за собой – по коридору, мимо родительской спальни (дверь закрыта, ещё спят), вниз по лестнице. Лира позволяла себя вести, делая вид, что сопротивляется, хотя на самом деле – внутри что-то пело, что-то рвалось наружу, что-то хотело бежать вместе с ним, бросаться в этот белый новый мир.

В прихожей – куртки, шапки, ботинки. Томаш натягивал всё подряд, не глядя, – куртка застёгнута криво, шапка съехала на глаза, один ботинок на другую ногу.

– Ты неправильно…

– Неважно! Пошли!

Он рванул дверь – и холод ударил в лицо, свежий, колючий, живой. А за ним – снег. Белый до слепоты. Нетронутый, без единого следа.

Томаш выскочил на крыльцо – и замер. На секунду, на две. Стоял, запрокинув голову, ловя снежинки ртом.

Лира смотрела на него. На маленькую фигурку в криво застёгнутой куртке, на шапку, сползшую на нос, на ладони, вытянутые вверх, к небу.

И почувствовала – укол. Странный, необъяснимый. Как будто видела что-то важное. Что-то, что нужно запомнить.

Запомни, сказал голос внутри. Запомни это.

Она не знала, зачем. Не понимала, почему.

Просто – запомнила.

– Давай крепость!

Томаш уже бежал по двору – прыгал, проваливаясь в снег по колено, оставляя за собой хаотичные следы. Лира шла следом, стараясь ступать аккуратно, по его отпечаткам.

– Крепость? – переспросила она. – Из снега?

– Ну да! Большую! С башнями! И рвом!

– Из снега нельзя сделать ров. Там вода должна быть.

– Значит, будет снежный ров. – Он обернулся, улыбаясь. – Такой, в который враги проваливаются и застревают!

Логика десятилетнего. Лира хотела возразить – объяснить, что так не работает, что ров – это ров, а яма – это яма, – но что-то её остановило.

Может, его улыбка. Может, снег, который продолжал падать. Может, утро, которое было слишком волшебным для споров.

– Ладно, – сказала она. – Крепость.

– Ура!

Они начали строить.

Вернее – Томаш начал. Он лепил снежные комья с энтузиазмом, превосходящим мастерство: стены выходили кривыми, башни – похожими на оплывшие свечи, и каждые несколько минут что-нибудь обрушивалось, а он хохотал и начинал заново.

Лира пыталась делать правильно. Утрамбовывала снег, выравнивала поверхности, следила за пропорциями. Её часть крепости выглядела аккуратной, почти профессиональной – прямые углы, ровные линии.

И совершенно мёртвой рядом с хаотичным творением Томаша.

– Ты слишком серьёзная, – сказал он, наблюдая за её работой.

– Я делаю правильно.

– Правильно – это скучно.

– А как надо? Криво и косо?

– Надо – весело. – Он плюхнул очередной ком снега на свою башню. Башня накренилась, но устояла. – Это же игра, Лира. В играх не бывает правильно.

– Бывает. Есть правила…

– Правила для скучных вещей. Математика, домашка. – Он скорчил рожицу. – А снег – он другой. Он хочет быть смешным.

Лира остановилась. Посмотрела на свою идеальную стену, потом – на его кривую башню.

– Снег не хочет ничего. Снег – это замёрзшая вода.

– Откуда ты знаешь? – Томаш прищурился. – Ты спрашивала?

Вопрос был абсурдным. Детским. Глупым.

Но почему-то она не нашла, что ответить.

Они строили около часа.

Крепость получилась… странной. Левая часть – Лирина – была ровной, симметричной, скучной. Правая – Томаша – напоминала творение безумного архитектора: башни разной высоты, стены под невозможными углами, что-то похожее на мост (ведущий в никуда), что-то похожее на ров (заполненный снегом, а не водой).

Вместе – они не сочетались. И в то же время – работали. Как будто хаос и порядок нашли способ сосуществовать.

– Готово! – объявил Томаш, отступая назад, чтобы полюбоваться результатом.

– Ты весь в снегу.

– Ты тоже.

Лира посмотрела на себя. Он был прав: куртка – в белых разводах, варежки – мокрые насквозь, даже в волосы набился снег. Она должна была раздражаться – нужно будет сушить всю одежду, мама будет ворчать, – но почему-то не раздражалась.

– Надо назвать, – сказал Томаш.

– Что?

– Крепость. У каждой крепости должно быть имя.

– Это просто снег…

– Это наша крепость. – Он посмотрел на неё серьёзно, насколько мог быть серьёзным десятилетний мальчик с шапкой на носу. – Наша. Твоя и моя.

Что-то тёплое шевельнулось в груди. Лира не знала, как это назвать – не умела ещё различать оттенки чувств. Просто – тепло. Просто – хорошо.

– Ладно, – сказала она. – Как назовём?

Томаш задумался. Сосредоточенно наморщил лоб, покусывая губу.

– Снежинск! – объявил он наконец.

– Это глупое название.

– А какое умное?

– Не знаю… – Она задумалась. – Форт… форт Зима?

– Скучно.

– Ледяная цитадель?

– Сложно.

– Тогда сам придумывай!

– Я придумал. Снежинск. – Он скрестил руки на груди. – Мне нравится.

Лира вздохнула. Спорить с ним было бесполезно – он не злился, не обижался, просто стоял на своём с упрямством, которое невозможно было пробить логикой.

– Хорошо, – сдалась она. – Снежинск.

– Ура!

Он подпрыгнул – и приземлился прямо в свою часть крепости. Стена рухнула, башня накренилась и упала следом.

– Томаш!

– Ой.

Он стоял посреди обломков, весь в снегу, и выглядел настолько жалко-смешно, что Лира не выдержала – засмеялась.

Настоящий смех. Не вежливая улыбка, не сдержанное хихиканье – смех, который начинается в животе и вырывается наружу, неконтролируемый, чистый.

Томаш захихикал в ответ. Потом – захохотал. Они смеялись вместе, стоя посреди разрушенной крепости, под падающим снегом, и мир вокруг был белым, и простым, и счастливым.

– Смотри.

Томаш лепил снежок. Маленький, плотный, идеально круглый.

Лира приготовилась уворачиваться – они уже успели покидаться друг в друга, и её куртка хранила следы как минимум трёх попаданий.

Но он не бросил в неё.

Он запрокинул голову – посмотрел вверх, в серое небо, в бесконечную пелену снегопада – и бросил снежок туда. Вверх. К облакам.

Снежок полетел. Поднялся, достиг вершины дуги – маленькая белая точка на белом фоне – и начал падать. Распался на полпути, превратился в горсть снежинок, смешался с теми, что падали с неба.

– Зачем? – спросила Лира.

– Кидаю снежок богу.

Она моргнула.

– Что?

– Кидаю снежок богу, – повторил Томаш, как будто это было очевидно. Как будто все так делали.

– Зачем?

– А вдруг он поймает?

Лира смотрела на него. На его серьёзное лицо – серьёзное и одновременно светящееся той особой радостью, которую она помнила по своему детству, но уже начала забывать.

– Бог не ловит снежки, Томаш.

– Откуда ты знаешь?

– Это… это не так работает. Бог – он большой. Важный. Он занимается… большими важными вещами.

– Например?

– Ну… – Она замялась. Религиозное образование в их семье было поверхностным: крещение, праздники, смутные представления о добре и зле. – Следит за миром. Решает судьбы. Такие вещи.

– Звучит скучно, – сказал Томаш. – Всё время следить и решать. Он, наверное, устаёт.

– Бог не устаёт. Он… он бог.

– Все устают. – Томаш слепил ещё один снежок. – Даже папа устаёт, хотя он просто работает в офисе. А бог – он следит за всем миром. Это намного больше, чем офис.

Логика была абсурдной. И в то же время – своеобразно стройной.

– И что? – спросила Лира. – Ты думаешь, он отдыхает, ловя снежки?

– Может быть. – Томаш бросил второй снежок вверх. Тот тоже полетел к небу, и тоже упал. – Или просто хочет поиграть. Ему же, наверное, одиноко там, наверху.

– Бог не бывает одиноким.

– Откуда ты знаешь? – Он посмотрел на неё – прямо, внимательно. Глаза – детские, но что-то в них было другое. Глубже. Старше. – Ты с ним разговаривала? Спрашивала, что он чувствует?

Лира открыла рот – и закрыла. Не нашла слов.

– Вот, – сказал Томаш удовлетворённо. – Значит, не знаешь. Может, он ловит снежки. Может, нет. Но если не пробовать – никогда не узнаешь.

Он слепил третий снежок. Бросил.

– А вдруг? – сказал он, глядя, как снежок летит вверх. – Вдруг однажды поймает? И захочет поиграть?

Лира смотрела, как он бросает снежки. Один за другим. В небо, к невидимому богу, который – может быть – сидел там, наверху, и ждал, когда кто-нибудь с ним поиграет.

Это было глупо. По-детски. Бессмысленно.

Но она стояла и смотрела, и что-то внутри – что-то маленькое, забытое – шевелилось.

А вдруг?

Сама не понимая почему, она нагнулась. Зачерпнула снег. Слепила комок – не идеальный, как для броска в цель, а просто комок, похожий на те, что лепил Томаш.

Он обернулся. Увидел снежок в её руках.

– Тоже попробуешь?

– Это глупо.

– Ага.

Она должна была положить снежок обратно. Должна была сказать что-то взрослое, что-то разумное, что-то, что соответствовало её четырнадцати годам и статусу старшей сестры.

Вместо этого – запрокинула голову. Посмотрела в небо.

И бросила.

Снежок полетел. Выше, чем она ожидала – рука была сильнее, чем у Томаша. Он поднялся, почти скрылся в пелене снегопада.

И упал. Конечно.

– Не поймал, – сказала она.

– Может, занят, – ответил Томаш. – Может, завтра поймает. Или послезавтра. Надо продолжать кидать.

– Всегда?

– Ну да. – Он улыбнулся. – Пока не поймает.

Лира посмотрела на него. На маленького мальчика, который верил в вещи, в которые нельзя было верить. Который кидал снежки богу и ждал ответа.

– Ты странный, – сказала она.

– Я весёлый, – поправил он. – Разница.

И она засмеялась. Снова. Тем же чистым, беспримесным смехом, который забыла, что умела.

Они кидали снежки вместе – в небо, друг в друга, в остатки крепости. Бегали по двору, падали в сугробы, валялись на спине, глядя вверх, ловя снежинки ртом. Мама кричала из окна – завтрак! – но они не слышали. Или слышали, но притворялись, что нет.

Мир был белым. Мир был простым. Мир был – на этот час, на это утро – совершенным.

Вечером они сидели у камина.

Папа развёл огонь – настоящий, потрескивающий, пахнущий дымом и смолой. Мама принесла какао – горячее, с зефирками, в больших кружках, которые доставали только по особым случаям.

Лира сидела на ковре, обхватив кружку ладонями, чувствуя, как тепло проникает в замёрзшие пальцы. Одежда – вся, до последней нитки – сушилась на батареях. Она была в пижаме и папином свитере, огромном, доходящем до колен.

Рядом – Томаш. Он пил какао маленькими глотками, и на верхней губе оставалась белая полоска – зефирная пена.

– Хороший был день, – сказала мама, садясь в кресло. Она выглядела уставшей – всегда выглядела уставшей, работа, дом, двое детей – но сейчас усталость была мягкой, довольной. – Вы там целую крепость построили.

– Снежинск, – сказал Томаш.

– Что?

– Она называется Снежинск. – Он зевнул. – Мы её назвали.

Мама улыбнулась – той улыбкой, которую Лира помнила с детства. Тёплой. Настоящей.

– Снежинск. Красивое название.

– Лира говорит – глупое.

– Лира строгая. – Мама подмигнула. – Но она тебя любит.

Томаш не ответил. Голова клонилась набок, глаза закрывались. Какао в руках – опасно накренилось.

Лира забрала кружку. Поставила на пол.

– Он засыпает.

– Пусть поспит здесь, – сказала мама. – Я принесу плед.

Она вышла. Лира осталась – с братом, который уже провалился в сон, с огнём, который потрескивал в камине, с запахом какао и дыма.

Томаш дышал ровно, глубоко. Лицо – расслабленное, детское. На щеке – след от зефирной пены, который она не стала вытирать.

Лира смотрела на него и думала.

Не формулировала мысли – просто чувствовала. Что-то большое, что-то важное. Что-то, что не умещалось в слова.

Этот мальчик. Этот странный, смешной, раздражающий мальчик, который кидает снежки богу и верит, что тот поймает. Он был… нужен. Не просто ей – хотя ей тоже, хотя она бы никогда в этом не призналась. Миру. Вселенной. Чему-то большему.

Мама вернулась с пледом – мягким, клетчатым. Укрыла Томаша. Он не проснулся, только вздохнул и свернулся калачиком.

– Иди спать, – сказала мама Лире. – Поздно уже.

– Ещё немного. Посижу.

Мама не стала спорить. Поцеловала её в макушку – мимолётно, привычно – и ушла.

Лира осталась.

Смотрела на брата. На огонь. На тени, пляшущие по стенам.

И думала – не словами, глубже слов:

Я не дам тебе умереть.

Странная мысль. Она не знала, откуда пришла. Не знала, почему именно сейчас, именно здесь.

Но чувствовала – правильность. Необходимость. Как будто заключала договор с кем-то невидимым. С собой. С богом, которому они кидали снежки. С самой вселенной.

Я не дам. Что бы ни случилось. Я тебя защищу.

Томаш шевельнулся во сне. Пробормотал что-то неразборчивое.

Лира протянула руку. Коснулась его волос – мягких, всё ещё влажных после снега.

– Спи, – прошептала она. – Я рядом.

Он не услышал. Но почему-то она знала – он знал. Где-то там, во сне, в той части сознания, которая не спит никогда.

Он знал, что она рядом.

И этого было достаточно.

Настоящее

Лира проснулась.

Не резко, не от кошмара – медленно, как выныривают из глубокой воды. Слой за слоем, образ за образом.

Снег. Крепость. Снежки, летящие в небо.

А вдруг он поймает?

Голос Томаша – детский, звонкий – всё ещё звучал в ушах. Как будто он был здесь, рядом, как будто стоило протянуть руку – и она коснётся его волос, мягких и влажных.

Она лежала в темноте. Потолок – знакомый, с трещиной в углу. Стены – белые, пустые. Квартира – та же, что всегда. Место для сна, не для жизни.

Щёки были мокрыми.

Она плакала во сне. Опять. Или – всё ещё. Время размылось, граница между архивом и сном, между прошлым и настоящим – исчезла.

Томаш.

Теперь она помнила. Не всё – но достаточно. Снежки. Крепость. Его смех.

Кидаю снежок богу.

Маленький мальчик, который верил в невозможное. Который думал, что бог одинок и хочет поиграть.

А вдруг он поймает?

Лира села. Ноги опустились на холодный пол – тот же жест, что утром, что всегда. Но сейчас – другой. Сейчас она знала, что потеряла.

Она встала. Подошла к окну.

Город внизу – ночной, спящий. Редкие огни, пустые улицы. Часы показывали 3:47. Время, когда мир принадлежит бессонным и призракам.

Я не дам тебе умереть.

Обещание четырнадцатилетней девочки. Обещание, которое она помнила – теперь помнила – с кристальной ясностью.

Она стала инженером, чтобы его выполнить. Научилась видеть границу, редактировать реальность, переписывать информацию. Всё – ради него. Ради брата, который кидал снежки богу.

И что она сделала?

Не спасла его. Не вылечила. Не переписала его болезнь.

Стёрла.

Слово было острым, как нож. Резало изнутри.

Она не дала ему умереть. Нет. Она сделала хуже. Сделала так, что его никогда не было. Сделала так, что снежки летели в небо без него, что крепость Снежинск никогда не существовала, что мама ставит три тарелки и не понимает – почему.

Я не дала ему умереть – я его уничтожила.

Разница. Огромная, непреодолимая разница.

Мёртвых – оплакивают. О мёртвых – помнят. Мёртвые оставляют следы: могилы, фотографии, истории. Мёртвые были – и продолжают быть, в памяти тех, кто любил.

Стёртых – забывают. Стёртых – как будто не было. Стёртые не оставляют ничего, кроме аномалий: размытых силуэтов, мерцающих медведей, необъяснимой тоски.

Томаш не умер.

Он исчез. Полностью. Бесследно. Как будто его снежки никогда не летели к небу, как будто бог, которого он ждал, даже не получил шанса поймать.

Лира прижала лоб к стеклу. Холодное. Гладкое.

В новой версии Томаш может быть жив.

Слова Вектора. Обещание, которое звучало как ловушка. Которое было ловушкой – она понимала, она знала.

Но.

А вдруг?

Голос Томаша – детский, далёкий.

А вдруг он поймает?

Что если Вектор прав? Что если паттерн – кем бы он ни был – может переписать всё? Что если в новой версии реальности её брат проснётся утром, увидит снег за окном и побежит строить крепость?

Что если снежки снова полетят в небо?

Лира знала, что это безумие. Знала, что Вектор манипулирует – использует её боль, её вину, её отчаяние.

Но часть её – та часть, которая когда-то бросала снежки вместе с братом – эта часть хотела верить.