Граница

И голос – откуда-то, ниоткуда, отовсюду:

Ты меня забыла.

Лира проснулась.

Потолок – белый, но не тот. Трещина в углу, там, где штукатурка начала отходить ещё прошлой зимой. Свет – серый, утренний, просачивающийся сквозь незадёрнутые шторы. Привычная комната. Привычная кровать. Привычное тело, привычно затёкшее от неудобной позы.

Она лежала, не двигаясь, и ждала, пока сердце перестанет колотиться. Шестьдесят два удара в минуту – норма. Сейчас – восемьдесят, может, девяносто. Адреналин рассасывался медленно, оставляя после себя кислый привкус во рту и тянущее ощущение в груди.

Кошмар. Просто кошмар. Они бывают.

Но обычно она помнила их содержание. Обычно могла пересказать – хотя бы себе, хотя бы в общих чертах. Погоня, падение, экзамен, к которому не готовилась, – стандартный набор подсознательных страхов, ничего особенного.

Сейчас – пустота. Ощущение без образа. Тоска без объекта. Как будто что-то важное ускользнуло, растворилось в момент пробуждения, оставив только эхо.

Ты меня забыла.

Слова всплыли сами – и Лира не была уверена, слышала ли она их во сне или придумала только что. Граница между сновидением и явью размылась, и она не знала, с какой стороны находится.

Часы на тумбочке показывали 6:47. До будильника – тринадцать минут. Можно закрыть глаза, попытаться урвать ещё немного сна.

Она не стала.

Вместо этого – встала. Ноги коснулись холодного пола, и это ощущение – конкретное, физическое, неоспоримо реальное – помогло. Заземлило. Вернуло в тело, которое иногда казалось чужим, особенно по утрам, особенно после таких снов.

Ванная. Зеркало. Лицо.

Лира Вэн, тридцать два года. Коротко стриженные тёмные волосы – практично, удобно под нейрокорону. Глаза – серо-зелёные, не фокусируются на отражении так, как должны бы. Ранняя прозопагнозия, профессиональная деформация: лица начали расплываться год назад, пока только чужие, пока только в толпе, но это вопрос времени. Скоро – все.

Шрам на левом виске – бледный, почти незаметный. Неудачная калибровка в первый год. Микроигла сместилась, задела сосуд. Ничего серьёзного, говорили врачи. Косметический дефект, говорили они. Как будто шрам – только на коже.

Тени под глазами – фиолетовые, глубокие. Она выглядела старше своих лет. Все инженеры выглядят старше, – это была расхожая шутка, – потому что каждый нырок крадёт немного будущего и добавляет к прошлому.

Вода из крана – холодная, обжигающе холодная. Лира плеснула в лицо, потом ещё раз. Капли стекали по подбородку, падали на футболку, в которой она спала.

Ты меня забыла.

Голос в голове – не её. Чей тогда? Мозг не генерирует незнакомые голоса. Всё, что мы слышим во сне, – компиляция услышанного наяву. Она где-то слышала этот голос. Мужской, молодой, с лёгкой хрипотцой.

Она не могла вспомнить где.

Квартира была маленькой – сорок три квадратных метра на семнадцатом этаже типового комплекса. Одна комната, кухня-ниша, ванная, прихожая. Стандартная планировка, стандартная отделка, стандартная мебель.

Лира жила здесь четвёртый год и за это время не повесила ни одной картины.

Это не было сознательным решением – или было, но не формулировалось как решение. Просто каждый раз, когда она думала о том, чтобы купить что-нибудь для украшения, – плакат, фотографию, хотя бы календарь, – что-то внутри сжималось и отталкивало эту мысль. Зачем? Для кого? Она проводила здесь ночи и редкие выходные, всё остальное время – на работе. Квартира была не домом, а местом для сна. Перевалочным пунктом между сменами.

Белые стены. Серый ламинат. Диван – чёрный, кожаный, неудобный. Стол у окна, ноутбук на столе. Кухня – плита, которой она почти не пользовалась, холодильник с готовой едой в контейнерах. Минимум вещей, минимум привязанностей. Так проще. Так безопаснее.

Так – правильно.

Она прошла в гостиную, на ходу натягивая халат. Свет из окна – всё тот же серый, пасмурный. Город внизу просыпался: далёкий гул машин, приглушённый сирен скорой где-то на соседней улице.

И тогда она увидела фотографию.

Она стояла на полке у стены – единственный личный предмет во всей квартире. Лира проходила мимо неё каждый день, несколько раз в день, и каждый раз взгляд зацеплялся – на секунду, на долю секунды – и скользил дальше.

Сегодня – остановился.

Фотография была старой, лет пятнадцать как минимум. На ней – женщина: мама, моложе, чем Лира помнила, с тёмными волосами до плеч и улыбкой, которую она давно разучилась носить. Рядом – девочка-подросток: сама Лира, четырнадцать или пятнадцать, угловатая, неловкая, с выражением лица, которое должно было выглядеть взрослым, а выглядело растерянным.

И третий. Между ними.

Размытое пятно.

Лира взяла фотографию в руки. Стекло было холодным, рамка – дешёвой, пластиковой. Она смотрела на пятно и пыталась понять, что видит.

Силуэт. Определённо – силуэт человека. Рост – выше неё-подростка, ниже мамы. Плечи, голова. Но там, где должны были быть черты лица, – ничего. Размытость, как будто кто-то провёл ластиком по ещё влажной фотографии. Не полностью стёр, а именно размазал – оставив намёк на присутствие, но убрав всё, что делало это присутствие конкретным.

Кто это?

Она задавала себе этот вопрос не первый раз. Не первый десяток раз. Но сегодня – после сна, после голоса, после слов ты меня забыла – вопрос ощущался иначе. Острее. Настойчивее.

Лира попыталась вспомнить. Напрягла память, как мышцу, как инструмент, который можно заставить работать усилием воли.

Ничего.

Пустота. Провал. Как будто часть её прошлого вырезали – аккуратно, хирургически – и на месте раны выросла рубцовая ткань, не болезненная, но и не способная чувствовать.

У неё были фотографии этого периода – немного, но были. На всех – то же самое. Размытый силуэт там, где кто-то стоял. Тень там, где кто-то сидел. Как будто человек был – и одновременно не был. Как будто реальность не могла решить, существовал он или нет.

Анахронизм, – подумала Лира, и мысль пришла сама, из профессиональной части сознания, которая классифицировала и категоризировала автоматически. Объект с повреждённой информацией. Суперпозиция состояний, не завершившая декогеренцию.

Но анахронизмы – вещи. Предметы. Не люди.

Люди не мерцают. Люди либо есть, либо их нет.

Если только…

Она поставила фотографию обратно на полку. Руки – заметила – слегка дрожали. Это могло быть от холода. Могло быть от недосыпа. Могло быть от кофеина, которого она ещё не выпила, но к которому организм уже привык и требовал.

Или от чего-то другого.

От ощущения, что она стоит на краю пропасти и смотрит вниз, и где-то там, в темноте, что-то смотрит в ответ.

На подоконнике в спальне сидел плюшевый медведь.

Лира не помнила, откуда он взялся. Не помнила, когда появился, кто его подарил, почему он до сих пор здесь. Она пыталась вспомнить – несколько раз, в редкие моменты, когда мысль задерживалась на нём дольше обычного, – и каждый раз упиралась в ту же пустоту, в тот же провал.

Медведь был старым. Потёртый мех, когда-то коричневый, теперь – неопределённо-серый. Пуговичные глаза – один чуть выше другого, как будто пришивали в спешке. Шов на животе, аккуратно заштопанный синей ниткой.

Сейчас он был цел.

Лира стояла в дверях спальни и смотрела на него. Обычный плюшевый медведь. Игрушка из детства – чьего-то детства, может быть, её, может быть, нет.

Она отвернулась, чтобы взять одежду из шкафа.

Краем глаза – движение. Не движение, нет. Смещение. Как будто картинка дрогнула, как будто реальность моргнула.

Она обернулась.

Медведь был распорот. Шов на животе – разошёлся, вата торчала наружу, грязно-белая, спутанная. Один глаз – тот, что выше – висел на нитке, покачиваясь.

Лира не двигалась. Не дышала.

Это случалось и раньше. Она знала. Привыкла – насколько можно привыкнуть к тому, что игрушка на твоём подоконнике переключается между состояниями, как сломанный светофор. Первые месяцы она думала, что сходит с ума. Потом – что это какой-то трюк, чья-то злая шутка. Потом – просто перестала думать.

Анахронизм.

Объект, затронутый некачественным или прерванным редактированием. Квантовая суперпозиция, не завершившая декогеренцию. Существует в двух состояниях одновременно – и ни в одном из них.

Профессиональная часть сознания выдавала определения, как автомат выдаёт сдачу. Но другая часть – та, что просыпалась по ночам от кошмаров без лица, – знала: это не просто объект. Это след. Память о чём-то – о ком-то – кого не должно было быть.

Она моргнула.

Медведь снова был цел. Шов – на месте, аккуратный, синий. Оба глаза – пришиты, смотрят прямо.

Лира отвернулась. Взяла одежду. Вышла из спальни, не оглядываясь.

В ванной – горячий душ, слишком горячий, почти обжигающий. Вода смывала остатки сна, остатки кошмара, остатки мыслей о фотографиях и медведях. Она стояла под струёй и считала: вдох на четыре, задержка на семь, выдох на восемь. Техника, которую когда-то показал психолог из МАГ – обязательные сессии для всех инженеров, раз в три месяца.

«Вы испытываете тревогу, – говорил он, глядя в свои записи, а не на неё. – Это нормально для вашей профессии. Важно иметь инструменты саморегуляции».

Инструменты саморегуляции. Как будто её тревога – поломанный механизм, который можно починить правильной отвёрткой.

Она вышла из душа. Вытерлась. Оделась: чёрные брюки, серый свитер, удобная обувь. Ничего яркого, ничего заметного. Форма человека, который не хочет привлекать внимание.

На кухне – кофе из капсульной машины. Чёрный, без сахара. Контейнер с овсянкой из холодильника – вчера приготовила, позавчера забыла съесть. Теперь – завтрак.

Она ела, стоя у окна, глядя на город внизу. Серые здания, серое небо, серые улицы. Люди – маленькие фигурки, спешащие по своим делам. Они не знали. Большинство из них – не знали. Жили в мире, который казался им прочным и надёжным, не подозревая, что под тонким слоем привычной реальности – бездна.

Мы – проекции, – подумала Лира. – Информация на границе. И кто-то – или что-то – может нас переписать.

Она допила кофе. Поставила чашку в раковину. Посмотрела на часы: 7:31. Пора.

У двери – куртка, сумка, телефон. Ключи. Пропуск в штаб-квартиру.

Лира вышла, не оглядываясь на фотографию на полке.

Но образ – размытый силуэт между мамой и ею-подростком – остался. Засел где-то в подкорке, как заноза, которую невозможно вытащить.

Метро в это время – переполненное. Час пик, толпы людей, запах пота и дешёвого кофе. Лира стояла у двери, держась за поручень, и смотрела в никуда.

Вокруг – лица. Десятки, сотни лиц. Для неё – размытых, неразличимых. Прозопагнозия прогрессировала медленно, но неуклонно: год назад она могла узнать коллегу в толпе, теперь – только по голосу или одежде. Ещё через год – может быть, и этого не останется.

Цена профессии.

Каждый нырок – каждая Расшивка – отнимает что-то. Не сразу, не всё, но понемногу, неумолимо. Сначала – мелочи: вкус любимого блюда, мелодия песни, лицо старого друга. Потом – больше. Воспоминания о детстве. Умение играть на инструменте. Способность видеть сны.

Лира не помнила свою бабушку. Не помнила, как выглядел отец, пока не смотрела на фотографии. Не помнила, когда научилась плавать и научилась ли вообще.

Рубцы. Шрамы на ткани памяти. За каждое редактирование – плата. Чем глубже нырок, тем выше цена.

Она стала инженером, чтобы спасти…

Мысль оборвалась. Лира нахмурилась, пытаясь ухватить её за хвост.

Она стала инженером, чтобы спасти кого-то. Она это знала. Чувствовала – где-то на уровне инстинкта, на уровне телесной памяти. Это была не карьера, не призвание, не случайный выбор. Это была цель. Конкретная, определённая цель.

Но когда она пыталась вспомнить какую – пустота. Тот же провал. Та же рубцовая ткань.

Как будто она стёрла не только объект, но и причину.

Поезд качнулся. Голос из динамиков объявил следующую станцию. Лира посмотрела на табло: ещё три остановки.

На стене вагона – реклама. Большой плакат, яркие цвета, контрастирующие с серостью вокруг.

«Чувствуете, что потеряли кого-то? Вы не одиноки. Линия поддержки МАГ: 800-555-0147. Анонимно. Бесплатно. Круглосуточно».

Под плакатом – логотип Международного агентства границы: стилизованная сфера, опоясанная двумерной сеткой.

Лира смотрела на плакат и чувствовала, как что-то сжимается внутри. Линия поддержки. Для тех, кто чувствует, что потерял кого-то. Для тех, кто не может вспомнить – кого.

Сколько их? Сколько людей в этом городе, в этой стране, в этом мире просыпаются с ощущением пустоты, которую не могут назвать? Сколько смотрят на фотографии с размытыми силуэтами и не понимают, кого видят? Сколько плачут по ночам, не зная – о ком?

Горе без объекта. Так это называлось в учебниках. Феномен, описанный в первые годы после открытия. Эмоциональный отклик на стирание: субъект ощущает потерю, но не может идентифицировать её источник. Память о событии уничтожена, но эмоциональный след – остался.

Как фантомная боль в ампутированной конечности. Болит то, чего нет.

Следующая станция. Двери открылись, часть пассажиров вышла, другая часть вошла. Толпа сместилась, перераспределилась. Лира переступила с ноги на ногу.

На противоположной стене – граффити. Поверх какой-то старой рекламы, грубо, размашисто:

«МЫ – ЧЕРНОВИК».

Символ Редакторов – спираль, разрывающая сама себя – в углу.

Лира отвернулась.

Редакторы. Радикальное крыло. Те, кто считал, что реальность можно и нужно переписывать. Что страдание – баг, не фича. Что если мы – информация, то имеем право на патч.

Она понимала их логику. В каком-то смысле – даже сочувствовала. Мир несправедлив. Дети умирают от рака. Случайные аварии калечат жизни. Войны, катастрофы, болезни – всё это можно было бы отменить. Переписать. Создать лучшую версию реальности.

Но цена…

Она знала цену. Лучше многих.

Поезд остановился. Её станция. Лира протиснулась к выходу, поднялась по эскалатору, вышла на улицу.

Свежий воздух – относительно свежий, городской, с примесью выхлопных газов и чего-то химического от ближайшего завода. Небо – всё такое же серое, низкое. Моросил дождь, мелкий, почти незаметный.

На углу – индикатор ряби. Столб с тремя лампами: зелёная, жёлтая, красная. Сейчас горела зелёная – стабильно, ровно.

Лира прошла мимо, отметив машинально: всё в порядке. Никаких редактирований в радиусе пятидесяти километров за последние сутки. Или, по крайней мере, никаких крупных.

До штаб-квартиры – десять минут пешком. Она шла привычным маршрутом, не думая о дороге, позволяя ногам нести её автоматически.

В голове – всё тот же образ. Размытый силуэт. Голос из сна: ты меня забыла.

Кого?

Кого она забыла?

Штаб-квартира Архивариусов располагалась в здании бывшего музея естественной истории – величественном строении начала XX века, с колоннами, лепниной и скульптурными группами на фасаде. Ирония не ускользала ни от кого: хранители прошлого обосновались в здании, посвящённом прошлому. Хранители реальности – среди чучел вымерших животных и скелетов давно мёртвых существ.

Лира поднялась по широким ступеням, кивнула охраннику у входа – он кивнул в ответ, узнавая её не по лицу, конечно, а по пропуску, – и вошла внутрь.

Главный холл музея почти не изменился со времён его первоначального назначения. Высокий потолок со стеклянным куполом, мраморный пол, и в центре – скелет диплодока: тридцать метров от головы до хвоста, древние кости, собранные в анатомически верную конструкцию.

На стене за скелетом – девиз Архивариусов, выложенный бронзовыми буквами:

«МЫ ХРАНИМ ТО, ЧТО БЫЛО. ДАЖЕ ЕСЛИ ОНО ВЫМЕРЛО».

Лира прошла через холл, не поднимая глаз на диплодока. Она видела его сотни раз, и с каждым разом он напоминал ей: вымирание необратимо. Что ушло – то ушло. Нельзя вернуть динозавров, нельзя вернуть мамонтов, нельзя вернуть тех, кого стёрли.

Можно только – хранить память. Если она осталась.

Коридор налево, лестница вверх, ещё один коридор. Мимо витрин с чучелами птиц, мимо стендов с окаменелостями, мимо кабинетов с табличками: «Отдел мониторинга», «Аналитический центр», «Архив инцидентов».

Её собственный кабинет был небольшим – бывшее подсобное помещение, переоборудованное в офис. Стол, компьютер, два стула, шкаф с папками. На стене – сертификат о лицензии МАГ, фотография выпуска её курса, карта города с отмеченными «швами».

Она села за стол. Включила компьютер. Посмотрела на расписание дня.

9:00 – планёрка. 10:30 – публичное выступление (пресс-зал). 13:00 – обед. 14:00 – верификация шва (сектор 7). 17:00 – отчёт.

Публичное выступление. Она почти забыла.

Каждые две недели Архивариусы проводили открытые мероприятия: пресс-конференции, лекции, дискуссии. Часть работы по связям с общественностью: показать людям, что организация существует, что она делает важное дело, что её стоит поддерживать – финансово, политически, морально.

Лира была одним из публичных лиц движения. Молодая, фотогеничная, с безупречным послужным списком. Идеальный образ: инженер, который мог бы редактировать, но выбрал не делать этого. Который защищает реальность, а не переписывает её.

Если бы они знали, – подумала она, и мысль оставила горький привкус.

Если бы они знали, что она сделала.

Что она – возможно – сделала.

Она не была уверена. Не могла быть уверена. Память о том инциденте была… повреждена. Фрагментарна. Как будто кто-то вырезал куски и склеил оставшееся, не заботясь о связности.

Год назад. Рутинная калибровка. Ничего особенного в расписании.

А потом – пустота. Провал. И фотография с размытым силуэтом, и медведь на подоконнике, и ощущение потери, которое не отпускало.

Она не помнила, что произошло. Но чувствовала – что-то произошло. Что-то страшное.

Ты меня забыла.

Голос из сна. Мужской. Молодой.

Кто-то, кого она знала. Кого любила?

Кого – стёрла?

Лира закрыла глаза. Сделала вдох – четыре секунды. Задержка – семь. Выдох – восемь.

Не сейчас. Не время.

У неё – выступление через два часа. Сотни людей, журналисты, камеры. Она должна быть собранной, уверенной, убедительной.

Она должна быть маской.

Планёрка прошла штатно. Десять человек вокруг овального стола, отчёты о ситуации в разных секторах, обсуждение предстоящих мероприятий. Марк – старший инженер, восемь лет стажа, глаза, которые уже почти не видели лиц, – говорил о новом шве в промышленной зоне: легальное редактирование, медицинский случай, одобрено МАГ после долгих судебных разбирательств.

– Нужна верификация, – сказал он, глядя куда-то мимо Лиры. – Через два дня. Можешь взять?

– Да, – ответила она. – После обеда сегодня.

– Хорошо. Возьми кого-нибудь из молодых. Пусть учатся.

Лира кивнула. Молодые инженеры – те, у кого меньше двух лет стажа – всегда работали в паре со старшими. Частично – для обучения. Частично – для безопасности. Никто не погружался в одиночку, если можно было этого избежать.

После планёрки – полчаса на подготовку к выступлению. Лира просмотрела тезисы, освежила в памяти ключевые аргументы. Всё то же, что она говорила десятки раз: редактирование – убийство, реальность – священна, прошлое – неприкосновенно.

Слова, в которые она когда-то верила.

В которые – должна была верить до сих пор.

В 10:25 она спустилась в пресс-зал – бывший лекционный зал музея, со сценой и рядами кресел. Зал был полон: журналисты с камерами и диктофонами, представители МАГ в строгих костюмах, просто люди – те, кого волновала тема, кто хотел услышать позицию Архивариусов из первых уст.

Лира вышла на сцену. Прожекторы ослепили на мгновение – потом глаза привыкли. Лица в зале – размытые пятна. Она не видела их, и это, как ни странно, помогало.

Подиум. Микрофон. Стакан воды на столике.

– Добрый день, – сказала она, и голос прозвучал ровно, уверенно. Голос, который она научилась надевать вместе с маской. – Спасибо, что пришли.

Речь была отработана до автоматизма. Лира произносила слова, не думая о них, позволяя языку и губам работать самостоятельно, пока сознание – отстранённо, почти безучастно – наблюдало со стороны.

– Каждое редактирование – это не просто изменение данных. Это убийство. Убийство человека, который никогда не узнает, что его убили. Убийство памяти, которая никогда не поймёт, что её стёрли.

Зал слушал. Камеры записывали. Журналисты строчили в блокнотах.

– Мы, Архивариусы, стоим на страже не просто фактов – мы стоим на страже существования. Реальность священна. Прошлое неприкосновенно. Мы не имеем права решать, что было, а чего не было. Не имеем права стирать чью-то жизнь потому, что она неудобна.

Она сделала паузу. Отпила воды. Посмотрела в зал – на размытые лица, на пятна света и тени.

Я убила своего брата, – подумала она.

Мысль возникла сама – ниоткуда, из той глубины, где жили вещи, которые она не позволяла себе думать.

Брата?

У неё был брат?

Она не помнила. Не могла вспомнить. Но слово – брат – отозвалось чем-то внутри, резонансом, болью.

– …и поэтому мы призываем к ужесточению контроля, – продолжала она, не сбиваясь, не показывая того, что творилось внутри. – К более строгому лицензированию. К расширению полномочий МАГ. Каждый случай редактирования должен рассматриваться не как техническая процедура, а как потенциальное убийство. С соответствующей ответственностью.

Аплодисменты. Она закончила – кивком, полуулыбкой, – и сошла со сцены.

В кулуарах – рукопожатия, короткие разговоры, обмен визитками. Лира двигалась на автопилоте, говоря правильные слова правильным людям, улыбаясь, когда требовалась улыбка, серьёзнея, когда требовалась серьёзность.

Внутри – хаос. Мысль о брате не отпускала, крутилась, как заноза под ногтем.

У меня был брат. Его звали…

Пустота.

Он был… он любил…

Пустота.

Я его…

Пустота. Провал. Рубец.

Она извинилась перед очередным собеседником – кажется, журналистом, кажется, он спрашивал что-то о законопроекте – и вышла из зала. Коридор. Туалет. Закрытая дверь кабинки. Руки на коленях. Голова опущена.

Дышать. Просто дышать.

Вдох – четыре. Задержка – семь. Выдох – восемь.

Она не плакала. Не умела плакать – разучилась где-то между вторым и третьим годом работы. Слёзы требовали чего-то, чего у неё больше не было: доступа к эмоциям, которые она научилась запирать.

Но внутри – там, где не работали техники саморегуляции, – что-то кричало.

Беззвучно. Безнадёжно.

К обеду она пришла в себя. Вернее – собрала себя обратно, как собирают разбитую вазу: осколки на месте, но трещины видны.

В столовой – тот же кофе, тот же салат, то же безразличие к вкусу. Еда была топливом, не удовольствием. Она ела, потому что тело требовало, потому что без еды не сможет работать.

Рядом – Марк. Он сел напротив, со своим подносом, и какое-то время они молчали, занятые едой.

– Хорошее выступление, – сказал он наконец. – Я слышал конец. Убедительно.

– Спасибо.

– Ты в порядке? Выглядишь… уставшей.

Лира подняла глаза. Марк смотрел мимо неё – он не мог смотреть на неё, не видел её лица, – но голос был участливым.

– Плохо спала, – сказала она. – Кошмары.

– А. – Он кивнул, понимающе. – Знакомо. У меня было такое на третьем году. Потом прошло.

– Как?

– Само. Или я привык. Сложно сказать.

Она не ответила. Привыкнуть к кошмарам – это как привыкнуть к хронической боли. Не проходит, просто перестаёшь замечать.

– Если хочешь, – добавил Марк, – могу взять сегодняшнюю верификацию. Ты отдохни.

– Нет. Справлюсь. Но спасибо.

Он пожал плечами – жест, который она прочитала по движению силуэта.

– Как хочешь. Но если что – говори.

После обеда – верификация. Лира взяла с собой Эви Сато – молодую инженершу, меньше года стажа, яркую и энергичную. Эви восхищалась Лирой – это было очевидно по голосу, по манере держаться, по вопросам, которые она задавала. Восхищение, которое Лира не заслуживала.

Если бы ты знала, – думала она, слушая, как Эви рассуждает о важности работы, о миссии, о долге.

Если бы ты знала, что твой идеал – лжец и, возможно, убийца.

Верификация прошла штатно. Шов – чистый, аккуратный. Работа сертифицированного инженера, не халтура. Пациент – младенец, теперь здоровый, без генетического дефекта, который должен был убить его к пяти годам.

Лира смотрела на данные и думала: это – правильное редактирование. Если редактирование вообще может быть правильным. Ребёнок будет жить. Расти. Играть, учиться, любить. Благодаря тому, что кто-то залез в его информационный код и вырезал дефектную строчку.