Граница

Где граница? Где проходит линия между спасением и убийством?

Она не знала. Никто не знал.

Но говорила – на выступлениях, на лекциях, на конференциях – что знает. Что линия существует. Что переступать её нельзя.

Лицемерка, – сказал голос внутри.

Голос, который подозрительно напоминал тот, из сна.

Вечером Лира задержалась в офисе дольше обычного. Отчёт занял больше времени – она несколько раз переписывала формулировки, не могла сосредоточиться.

За окном стемнело. Офисы вокруг опустели, коридоры притихли. Только дежурное освещение – тусклое, жёлтое – и гул вентиляции.

Она закрыла ноутбук. Встала. Потянулась – спина хрустнула, шея затекла.

Пора домой.

Она вышла в коридор. Шаги эхом отдавались от стен. Мимо витрин с чучелами – стеклянные глаза смотрели в пустоту. Мимо скелета диплодока – кости отбрасывали причудливые тени в свете аварийных ламп.

Телефон в кармане завибрировал.

Лира достала его. Экран – яркий в полумраке. Незнакомый номер.

Она обычно не отвечала на незнакомые номера. Рекламщики, мошенники, социологи с опросами – ничего интересного. Кнопка «отклонить» была привычным рефлексом.

Сегодня – почему-то – она нажала «ответить».

– Алло?

Тишина на другом конце. Потом – голос. Мужской, низкий, странно знакомый:

– Лира Вэн.

Не вопрос. Утверждение.

– Кто это?

– Тот, кто знает.

Пауза. Сердце – пропустило удар, потом забилось быстрее.

– Знает что?

Снова тишина. Долгая, тягучая. Лира стояла посреди пустого коридора, прижав телефон к уху, и ждала.

– Томаш, – сказал голос наконец. – Тебе ведь знакомо это имя?

Мир качнулся.

Не физически – стены остались на месте, пол не ушёл из-под ног. Но что-то внутри – сдвинулось. Как будто кто-то дёрнул за нитку, и весь узор, который она так тщательно сплетала, начал расползаться.

Томаш.

Она знала это имя. Не помнила – знала. Где-то на уровне глубже памяти, на уровне костей и крови.

– Я… – голос сорвался. Она откашлялась. – Я не понимаю, о чём вы.

– Понимаешь, – сказал голос. Спокойно, без нажима. Констатация факта. – Ты просто не хочешь вспоминать.

– Кто вы? Что вам нужно?

– Архив анахронизмов. Полночь. Одна.

– Что? Я не…

– Если хочешь узнать, кто такой Томаш – приходи. Если нет… – Пауза. – Тогда продолжай забывать.

Гудки.

Лира стояла, прижав телефон к уху, хотя связь уже оборвалась. Руки дрожали – сильно, заметно.

Томаш.

Имя пульсировало в голове, как второе сердце. Билось в висках, отзывалось в груди.

Она знала это имя. Знала – и не помнила. Чувствовала связь – и не могла её восстановить.

Ты меня забыла.

Голос из сна. Тот же голос? Другой?

Она не знала.

Но знала одно: в полночь она будет в Архиве анахронизмов.

Что бы это ни значило.

Кем бы ни был Томаш.

Она не поехала домой.

Вместо этого – спустилась в кафетерий, взяла ещё один кофе – третий за день, слишком много, но какая теперь разница – и села у окна. За стеклом – ночной город. Огни, машины, силуэты людей.

Томаш.

Она произнесла имя вслух – тихо, едва слышно. Губы сложились в звуки, язык коснулся нёба. Простое имя. Обычное.

Но то, как оно отозвалось внутри – было чем угодно, только не обычным.

Боль. Тоска. Нежность.

Вина.

Особенно – вина.

Как будто само имя было обвинением. Напоминанием о чём-то, что она сделала – и не хотела помнить.

Лира достала телефон. Открыла поисковик. Набрала: «Томаш Вэн».

Результаты: профили в социальных сетях. Десятки, сотни. Томаш – распространённое имя. Вэн – тоже не редкость. Ничего конкретного, ничего, что зацепило бы.

Она попробовала добавить свой город. Потом – своё имя рядом. Потом – «Архивариусы», «граничный инженер», «анахронизм».

Ничего.

Как будто Томаш Вэн – если он существовал – не оставил следа в цифровом пространстве. Или – его следы были стёрты.

Как стирают людей.

Мысль пришла сама – и Лира замерла, не донеся чашку до губ.

Если Томаш был стёрт… если его информация удалена с границы… тогда не было бы никаких записей. Никаких документов. Никаких упоминаний.

Были бы только – следы. Анахронизмы. Фотографии с размытыми силуэтами. Плюшевые медведи, мерцающие между состояниями.

И люди, которые чувствуют потерю, но не могут её назвать.

Мама.

Лира отставила чашку. Руки снова дрожали.

Мама. С её необъяснимой тоской. С её слезами в определённые дни – она никогда не объясняла почему. С её привычкой ставить три тарелки на стол, а потом удивляться – зачем третья?

Мама тоже – чувствовала.

Господи.

Лира уронила голову на руки. Пальцы впились в волосы, сжались.

Что она сделала?

Что она сделала?

Она не помнила. Не могла вспомнить. Но всё внутри кричало: это ты. Ты сделала что-то ужасное. Ты стёрла кого-то – кого-то, кого любила, – и теперь живёшь с этим, не позволяя себе знать.

Архив анахронизмов. Полночь.

Человек на другом конце провода – кто бы он ни был – знал. Знал о Томаше. Знал, что это имя значило для неё.

Хотел чего-то.

Чего?

Лира подняла голову. Посмотрела в окно – на огни, на город, на мир, который казался таким прочным и был таким хрупким.

Если хочешь узнать – приходи.

Она хотела. Боялась – но хотела.

Потому что жить с этой пустотой, с этим незнанием, с этой виной без имени – было невыносимо.

Лучше знать. Даже если знание уничтожит.

Она встала. Допила кофе – холодный, горький. Вышла из кафетерия.

Пять часов до полуночи.

Она подождёт.

Глава 2: Рябь

Лира не спала.

Пять часов до полуночи она провела в офисе – за компьютером, уставившись в экран, не видя того, что на нём было. Отчёты, графики, таблицы – всё сливалось в бессмысленную мешанину пикселей. Буквы прыгали, строчки расплывались.

Томаш.

Имя не отпускало. Пульсировало где-то за глазами, в том месте, где начиналась головная боль – тупая, ноющая, привычная. Профессиональная деформация. Цена нырков. Обычно она справлялась – таблетка, кофе, глубокое дыхание. Сегодня – не работало.

Томаш Вэн.

Она набирала это имя снова и снова. В поисковиках, в базах данных МАГ, в архивах Архивариусов. Искала – и не находила. Как будто человек с таким именем никогда не существовал. Или – существовал, но был вычеркнут из всех реестров.

Стёрт.

Слово пришло само, и Лира поморщилась, как от физической боли.

В 23:40 она вышла из здания. Ночной воздух – холодный, влажный – ударил в лицо. Город спал, или делал вид, что спит: редкие машины на улицах, одинокие силуэты в окнах, тусклый свет фонарей.

Архив анахронизмов находился под землёй, в бывшем бомбоубежище времён холодной войны. Три уровня вниз, каждый холоднее предыдущего. Лира знала дорогу – бывала там десятки раз по работе. Знала коды доступа, знала охранников, знала, где камеры и где – мёртвые зоны.

Но идти туда в полночь, по приглашению незнакомца…

Она остановилась на полпути. Посмотрела на часы: 23:52. Ещё можно было повернуть назад. Поехать домой. Лечь спать. Утром – убедить себя, что звонок был розыгрышем, что никакого Томаша не существует, что всё в порядке.

Можно было.

Она не стала.

День начался с тишины.

Лира проснулась в своей квартире – когда успела вернуться? когда заснула? – и несколько минут лежала, глядя в потолок. Серый свет из окна, трещина в углу, знакомые очертания комнаты.

Всё как обычно. Всё – неправильно.

Встреча в Архиве… была? Или приснилась, как всё остальное?

Она села. Голова – тяжёлая, чугунная. Во рту – вкус меди и чего-то горького. На тумбочке – стакан воды, который она не помнила, как наливала.

Телефон показывал 6:23. Раньше будильника. Как всегда после таких ночей.

Лира потёрла виски. Попыталась восстановить хронологию.

Архив. Полночь. Она спустилась по лестнице – три пролёта, бетон и железо. Охранник на входе кивнул, не спрашивая – у неё был пропуск, она имела право. Внутрь. Ряды стеклянных кубов, мерцающие объекты, холод.

И потом – что?

Провал. Тот же, знакомый. Рубцовая ткань на месте памяти.

Она помнила, что кто-то был там. Помнила голос – тот же, что в телефоне. Помнила слова, но не могла сложить их в предложения.

Томаш.

Это помнила. Имя, произнесённое вслух. Имя, от которого что-то внутри сжалось и не разжималось до сих пор.

Лира встала. Добрела до ванной. Холодная вода – в лицо, на шею, на запястья. Зеркало показывало лицо, которое она узнавала с трудом: круги под глазами, бледность, заострившиеся скулы.

Ты выглядишь ужасно, – сказала она отражению.

Отражение не ответило.

На работу. Нужно на работу. Рутина – лучшее лекарство от хаоса внутри. Так говорил психолог из МАГ, и в этом, пожалуй, он был прав.

Она оделась. Выпила кофе – чёрный, обжигающий. Съела что-то – не запомнила что.

У двери – остановилась. Посмотрела на полку с фотографией.

Размытый силуэт между мамой и ею-подростком. Всё тот же. Всё так же.

Томаш, – подумала она, обращаясь к силуэту. – Это ты? Это твоё имя?

Силуэт не ответил.

Штаб-квартира встретила её привычным гулом: голоса в коридорах, гудение компьютеров, запах кофе из кафетерия. Нормальность, которая должна была успокоить – и не успокаивала.

Лира прошла в свой кабинет. Села за стол. Открыла ноутбук.

Расписание на день: 9:00 – координация. 11:00 – верификация шва в камере. 14:00 – отчётность. 16:00 – консультация с представителем МАГ.

Обычный день. Рутинный. Безопасный.

Она смотрела на расписание и не могла сосредоточиться. Буквы расплывались, слова теряли смысл.

Томаш.

Имя стучало в висках, как второе сердце.

Кто он? Кем он был для неё? Почему она его не помнит – и одновременно чувствует так, будто потеряла часть себя?

Стук в дверь вырвал её из мыслей.

– Войдите.

Марк. Старший инженер, восемь лет стажа. Он вошёл – не глядя на неё, как обычно, – и положил папку на край стола.

– Материалы по верификации. Шов в секторе семь. Медицинский случай, младенец с генетическим дефектом.

– Я помню.

– Процедура стандартная. Проверка целостности, оценка интеграции, документирование. – Он помолчал. – Ты готова?

Лира посмотрела на него – на размытое пятно его лица, на силуэт, который научилась узнавать по голосу и осанке.

– Да. Готова.

– Хорошо. Камера номер три, в одиннадцать. Я буду на мониторинге.

Он вышел.

Лира открыла папку. Документы: медицинские заключения, одобрение МАГ, технические спецификации редактирования. Всё – аккуратно, по правилам, по протоколу.

Редактирование было проведено шесть дней назад. Инженер – Карина Вельт, сертификация уровня А, безупречный послужной список. Объект – генетическая мутация в хромосоме 7, ведущая к прогрессирующей дегенерации нервной системы. Без вмешательства – смерть к пяти годам. С вмешательством – нормальная жизнь.

Прогрессирующая дегенерация нервной системы.

Лира застыла. Слова на странице – обычные, медицинские, знакомые. Но что-то в них зацепило. Отозвалось.

Она читала этот термин раньше. Много раз. В другом контексте.

В каком?

Провал. Пустота. Рубец.

Она закрыла папку. Положила ладони на стол – плашмя, чтобы унять дрожь.

Сосредоточься. Работай. Думать будешь потом.

Камера Расшивки номер три располагалась в подвальном этаже – там же, где и остальные четыре камеры комплекса. Стерильное помещение: белые стены, покрытые фарадеевой сеткой, бетонный пол, потолок с вмонтированными генераторами частот.

В центре – кресло. Старое, медицинское, с потёртой обивкой и ремнями фиксации. Рядом – стойка с нейрокороной: обруч из титан-платинового сплава со ста двадцатью восемью микроиглами, тоньше человеческого волоса.

Лира стояла у входа и смотрела на кресло. Сколько раз она садилась в него? Сотни? Тысячи? Каждый раз – страх. Каждый раз – преодоление. Каждый раз – цена, которую невозможно оценить заранее.

– Готова? – Голос Марка из динамика, установленного в углу.

– Да.

Она подошла к креслу. Села – обивка прохладная, жёсткая. Пристегнула ремни: на запястьях, на лодыжках, на груди. Не для того, чтобы удержать – для того, чтобы не упасть, когда мир расшиваться начнёт.

Нейрокорона была уже подготовлена: иглы – стерильные, гель – свежий. Лира надела её сама – привычным движением, доведённым до автоматизма. Холодный металл обхватил голову, прижался к вискам, затылку, темени.

– Начинаю калибровку, – сказал Марк. – Иглы через пятнадцать секунд.

Пятнадцать секунд. Лира закрыла глаза.

Вдох – четыре. Задержка – семь. Выдох – восемь.

Иглы вошли – медленно, почти нежно. Сто двадцать восемь точек давления, сто двадцать восемь микроскопических проколов. Боли не было – только ощущение проникновения, как будто что-то чужое входило под кожу, под череп, в сам мозг.

– Калибровка завершена. Параметры в норме. Начинаю индукцию.

Гул генераторов – низкий, на пороге слышимости. Он нарастал постепенно, заполняя пространство, вибрируя в костях.

Лира ждала. Знала, что будет. Боялась – и хотела одновременно.

Потому что там, на границе, она могла увидеть то, что скрывала от себя память.

Сначала – дискомфорт.

Глаза не хотели фокусироваться. Или, точнее, фокусировались на чём-то, что обычно игнорировали: на пыли в воздухе, на микротрещинах в штукатурке, на электромагнитных полях, невидимых, но теперь – почти осязаемых.

Потом – смещение.

Мир дрогнул. Как будто кто-то взял реальность за край и потянул – слегка, почти незаметно. Но достаточно, чтобы всё изменилось.

Стены перестали быть стенами.

Лира видела их – и не видела одновременно. Белая поверхность распалась на узоры: линии, точки, связи. Информация, закодированная в материи. Материя, закодированная в информации. Бесконечная рекурсия, уходящая вглубь.

Она подняла руку – жест, который делала каждый раз, чтобы убедиться: я ещё здесь, я ещё я.

Рука была сетью. Миллиарды узлов, связанных триллионами нитей. Каждый атом – точка в пространстве данных. Каждая связь – отношение, закон, принцип. Она видела, как электроны прыгали между орбиталями, как молекулы воды просачивались через мембраны клеток, как нервные импульсы бежали от пальцев к мозгу и обратно.

Она видела себя – не снаружи, а изнутри. Как информационную структуру, временную, хрупкую, подверженную искажениям.

Расшивка, – произнесла она мысленно, и слово обрело форму: не звук, а паттерн, узор в ткани реальности.

Теперь – работа.

Лира сосредоточилась. Направила внимание – или то, что заменяло внимание в этом состоянии – на цель верификации.

Шов. Место, где реальность была разрезана и сшита заново. Место, где информация изменена – удалена, добавлена, переписана.

Она нашла его почти сразу.

На границе – той самой, которую открыл Эренфест тридцать лет назад, – шов выглядел как рубец на коже. Более плотный, чем окружающая ткань. Чуть другого оттенка – если можно говорить об оттенках в мире, где цвета не существуют.

Младенец. Точнее – информация о младенце. Узел, связанный с миллионами других узлов: родители, врачи, больница, город, страна, планета. Каждая связь – нить. Каждая нить – возможность изменения.

Генетический дефект – там, где он должен был быть – отсутствовал. На его месте – заплатка. Аккуратная, профессиональная. Карина Вельт знала своё дело.

Лира осмотрела края. Чистые, без разрывов. Интеграция – почти полная. Ещё несколько недель, и шов станет неотличим от окружающей ткани. Реальность примет изменение как своё.

Верификация завершена. Шов стабилен.

Она могла всплывать. Могла – и должна была.

Но вместо этого – задержалась.

Потому что увидела кое-что ещё.

Свой собственный узел.

Она не искала его – он сам притянул внимание. Как притягивает взгляд собственное отражение в зеркале. Как невозможно не посмотреть на себя, проходя мимо витрины.

Лира Вэн. Тридцать два года. Граничный инженер. Информационная структура средней сложности, связанная с тысячами других структур: коллеги, друзья, семья, знакомые, случайные прохожие.

Она видела свои связи – нити, уходящие во все стороны. Яркие – близкие люди. Тусклые – случайные контакты. Мерцающие – те, кто помнил её, но кого она забыла.

И одна – обрубленная.

Тёмное пятно там, где должна была быть связь. Как дыра в ткани. Как рана, которая не заживает.

Лира подошла ближе – если можно говорить о «ближе» в пространстве без расстояний.

Обрыв был резким, неровным. Не естественное угасание – насильственное разрушение. Кто-то – или что-то – вырвало эту связь с корнем, оставив только…

Только что?

Она попыталась рассмотреть. Проследить обрыв до его источника.

И почувствовала – сопротивление.

Как будто реальность не хотела, чтобы она смотрела. Как будто информация защищала сама себя, закрывая доступ.

Стирание, – поняла Лира. – Это след стирания. Кто-то был связан со мной – и был стёрт. Не умер, не ушёл – именно стёрт. И я…

Я это сделала?

Мысль пришла извне – или изнутри? В Расшивке граница между собственными мыслями и информацией вселенной размывалась.

Она попыталась вспомнить. Напрячь ту часть сознания, которая хранила память.

И нашла – рубец. Тот же, что в обычном состоянии. Только здесь он выглядел иначе: не пустота, а активное сопротивление. Как зашифрованный файл. Как запертая дверь.

Я заблокировала сама себя, – поняла она. – Стёрла не только его – но и память о нём. Защитный механизм. Чтобы не сойти с ума.

Его. Его? Почему она решила, что это «он»?

Томаш.

Имя вспыхнуло – и погасло. Как искра в темноте.

Где-то на периферии восприятия – сигнал. Голос Марка, искажённый расстоянием между мирами:

– Лира. Показатели нестабильны. Всплывай.

Она не хотела. Хотела остаться, копать глубже, найти…

Но тело – там, в кресле, в камере – не слушалось. Дрожь, которую она чувствовала даже здесь. Тошнота, поднимающаяся волной. Сердце – слишком быстро, слишком сильно.

Ещё минуту. Ещё секунду.

– Лира! Принудительное всплытие через десять секунд.

Она бросила последний взгляд на тёмное пятно – на место, где должна была быть связь.

И увидела – на самой границе видимого – след.

Не силуэт, не образ. Только ощущение. Привкус. Эхо.

Что-то знакомое. Что-то любимое. Что-то потерянное.

Томаш.

Мир дёрнулся – и начал схлопываться.

Всплытие было жёстким.

Обычно – постепенное возвращение: слои реальности накладываются друг на друга, мир собирается из фрагментов, сознание перенастраивается. Несколько минут дискомфорта, потом – нормальность.

Сегодня – удар.

Лира рванулась в кресле, натянув ремни до предела. Рвотный рефлекс – она едва успела повернуть голову, прежде чем желудок выбросил содержимое. Кровь из носа – горячая, солёная, потекла по губам, по подбородку.

Головная боль – не тупая, как обычно. Острая. Как будто кто-то воткнул раскалённую иглу за глаз и провернул.

– Лира! – Голос Марка, теперь – рядом. Руки – на её плечах, удерживают. – Лира, ты меня слышишь?

Она попыталась ответить. Вместо слов – хрип.

– Снимаю корону. Не двигайся.

Иглы выходили медленно – тридцать секунд, показавшихся вечностью. Каждый миллиметр – отдельная волна боли.

Потом – свобода. Холодный воздух на голове, там, где была корона. Марк – рядом, его силуэт, его голос:

– Что случилось? Показатели скакнули, как при глубоком нырке. Ты же была на поверхности!

Лира сглотнула. Горло – сухое, как наждак.

– Воды, – прохрипела она.

Марк подал стакан. Она пила – жадно, не чувствуя вкуса. Вода текла по подбородку, смешиваясь с кровью.

– Лира. Что ты видела?

Она молчала. Что сказать? Что она нашла в себе – дыру? След стирания? Доказательство того, что она сделала что-то непоправимое?

– Ничего особенного, – сказала она наконец. Голос – чужой, хриплый. – Потеряла фокус. Ушла глубже, чем планировала.

Марк молчал. Она чувствовала его взгляд – вернее, направление его лица, – и знала: он не верит.

– Шов стабилен, – добавила она, чтобы заполнить тишину. – Можешь оформлять отчёт.

– К чёрту отчёт. Ты в порядке?

Вопрос – простой, прямой. И в нём – больше заботы, чем Лира заслуживала.

– Да. Просто… плохая ночь. Недосып.

Он не стал спорить. Помог отстегнуть ремни, подняться. Ноги – ватные, слабые. Она держалась за его руку – первый физический контакт за… она не помнила за сколько.

– Тебе нужен отдых, – сказал Марк. – Серьёзно. Я поговорю с координацией, возьму на себя твои смены до конца недели.

– Не нужно.

– Лира…

– Я справлюсь.

Она высвободила руку. Сделала шаг – неуверенный, но самостоятельный. Потом ещё один.

– Мне нужно в туалет, – сказала она. – Умыться.

Он не стал её останавливать.

В туалете – холодная вода, снова. На этот раз – не только на лицо. На руки, на шею, на волосы. Она смотрела в зеркало и видела существо, которое не узнавала: бледное, с расширенными зрачками, с засохшей кровью под носом.

Что ты сделала?, – спросило отражение.

Она не ответила.

Но знала – или начинала знать.

Остаток дня прошёл в тумане.

Лира отсиживала часы в кабинете, перебирая бумаги, которые не читала. Отвечала на письма, которые не запоминала. Говорила с коллегами, которых не слышала.

В голове – только одно.

Тёмное пятно. Обрубленная связь. След того, кого она стёрла.

Томаш.

Имя теперь имело форму. Не лицо – она всё ещё не могла вспомнить лица. Но форму: пустоту определённых очертаний, дыру в ткани её жизни.

Кем он был? Другом? Любовником?

Братом, – подсказало что-то внутри, и слово отозвалось болью.

Братом. Она убила своего брата.

Нет. Не убила. Стёрла. Разница.

Разница? Какая разница, если результат тот же? Его нет. Его никогда не было – с точки зрения границы, с точки зрения реальности. Но она-то знает. Чувствует. Несёт в себе пустоту, которая когда-то была им.

В четыре часа она отказалась от консультации с представителем МАГ – сослалась на недомогание, на последствия сложной верификации. Ей поверили. Или сделали вид, что поверили.

В пять – вышла из офиса. Раньше обычного. Коллеги провожали её взглядами – или ей казалось?

На улице – вечер. Серое небо, моросящий дождь. Индикатор ряби на углу – зелёный, как всегда. Стабильность. Покой. Иллюзия нормальности.

Лира стояла на крыльце и думала: куда теперь?

Домой? К пустым стенам и мерцающему медведю?

Или…

Она достала телефон. Открыла контакты. Нашла «Мама».

Воскресенье. Воскресный ужин. Традиция, которую она ненавидела – и не могла пропустить.

Может быть, Мила знает что-то. Может быть, помнит – хотя бы частично.

Лира нажала вызов.

– Алло? Лира? – Голос матери – усталый, но тёплый. – Ты приедешь сегодня?

– Да, мам. Приеду.

– Хорошо. Я приготовила блины.

Блины. Мамина традиция. Лира не помнила их вкуса – стёрла когда-то, вместе с чем-то ещё.

– Буду через час, – сказала она и повесила трубку.

Дом детства стоял в пригороде – двухэтажный, с небольшим садом, с верандой, увитой чем-то, что когда-то было виноградом. Теперь – только сухие плети, чёрные на фоне серого неба.

Лира припарковалась у ворот. Сидела в машине, не выключая двигатель.

Она не была здесь… сколько? Две недели? Три? Воскресные ужины превратились в обязанность, в пункт расписания, который она выполняла механически, без радости.

Когда это началось?

Год назад, – подсказала память. – После инцидента. После того, как всё изменилось.

Она заглушила двигатель. Вышла из машины. Дождь усилился – холодные капли на лице, на руках. Лира не стала открывать зонт. Шла по дорожке к крыльцу, позволяя воде впитываться в одежду.

Дверь открылась прежде, чем она успела постучать.

– Лира! Ты вся мокрая! – Мила стояла на пороге, маленькая, седая, с глазами, в которых было что-то… потерянное. – Заходи скорее.

Лира вошла. Запах дома – знакомый, забытый. Что-то выпекалось на кухне, что-то – не блины, пахло иначе.

– Я тебе полотенце дам. И переодеться что-нибудь… – Мила суетилась, как всегда. Слишком много движений, слишком много слов – как будто тишина была врагом. – Как ты? Как работа? Ты похудела, по-моему. Ты ешь нормально?