Москиты

– Эрнест, – мягко ответил Фэйрчайльд.

– Эрнест. Люди… да что там, обычный человек с улицы, кормилец семьи, возложивший на себя это бремя до конца своих дней, что знает он о наших чаяниях? О том, что мы можем дать ему, не требуя его личного в том участия? Забытье, отвлеченность от повседневных проблем? Что знает он о наших идеалах служения обществу, о том, какую пользу мы приносим себе, друг другу, тебе… – он встретил напористый насмешливый взгляд Фэйрчайльда. – Или ему и, кстати, – добавил он, снова спустившись на землю, – я думаю завтра обсудить эту тему с вашим секретарем, – он вновь пронзил взглядом мистера Талиаферро. – Что вы думаете по поводу моего сегодняшнего предложения?

– Прошу прощения?

– Сможем ли добиться стопроцентной посещаемости церкви, если докажем людям, как много они теряют, игнорируя ее?

Пораженный мистер Талиаферро переводил взгляд с одного собеседника на другого. Наконец его дознаватель не выдержал и холодно спросил:

– Вы же не хотите сказать, что не помните меня?

– Право, сэр, я весьма огорчен, – затрепетал мистер Талиаферро, но был жестоко прерван.

– Вы присутствовали сегодня на ланче?

– Нет, – в благодарном порыве ответил мистер Талиаферро. – Я лишь выпил стакан пахты в полдень, я поздно завтракаю, знаете ли.

По лицу собеседника пробежала волна возмущения, но разгоряченный мистер Талиаферро продолжал.

– Боюсь, вы меня с кем-то путаете.

Какое-то время незнакомец оценивающе разглядывал мистера Талиаферро. Официант поставил перед ним тарелку, и мистер Талиаферро склонился над ней, пронзенный острым смятением.

– То есть вы хотите сказать, – начал было незнакомец, затем вдруг отложил вилку и бросил холодный осуждающий взгляд на Фэйрчайльда. – Я что-то не понимаю. Вы вроде сказали, что этот джентльмен – член клуба Ротари? – повторил он.

Вилка мистера Талиаферро зависла в воздухе, и он уставился на Фэйрчайльда, не веря своим ушам.

– Член клуба Ротари?

– Ну, у меня сложилось такое впечатление, – заметил Фэйрчайльд. – Вы разве не слышали, что Талиаферро был ротарианцем? – он посмотрел на остальных.

Никакой реакции, тогда он продолжил.

– Думается, кто-то мне говорил, что вы были ротарианцем. А потом, вы же понимаете, с какой скоростью разлетаются слухи. Может, всему виной ваша известность в деловых кругах города. Талиаферро работает в одном из крупнейших магазинов женской одежды, – пояснил он. – Он вроде как помогает вовлечь бога в наши земные коммерческие дела. Обучает его премудростям сервиса, да, Талиаферро?

– Нет, я вообще-то… – мистер Талиаферро возразил, предчувствуя опасность, но снова был прерван незнакомцем.

– Ну, для живущих на земле ротарианство – высшая благодать. Мистер Фэйрчайльд дал мне понять, что вы состоите в клубе, – произнес он с возросшим подозрением в голосе.

Мистер Талиаферро съежился под его пристальным взглядом и печально покачал головой. Его собеседник неожиданно посмотрел на часы.

– Так, так, я должен бежать. У меня весь день расписан по минутам. Вы удивитесь, сколько времени может сберечь всего одна минута: минутка здесь, минутка там, – пояснил он. – И…

– И что же вы с ними делаете? – спросил Фэйрчайльд.

– Прошу прощения?

– Когда у вас накапливается достаточно минут здесь или там, что вы с ними делаете?

– Ограничивая дела временными рамками, человек лучше на них концентрируется, что заставляет его быть всегда на высоте.

«Капля никотина убивает лошадь», – усмехнулся про себя Фэйрчайльд, но вслух сказал:

– Когда-то наши предки возвели в культ деньги, но мы пошли еще дальше – само существование свели к фетишизму.

– К односложным призывам. Как сейчас вижу – красным по белому, – уточнил еврей.

Сидевший вполоборота незнакомец ничего не ответил. Он махнул официанту, стоявшему к ним спиной, и, дабы привлечь его внимание, принялся щелкать пальцами. – Как же удручают эти второсортные заведения, – сказал он, – какое вялое неэффективное обслуживание. Будьте любезны, счет! – решительно скомандовал он.

Официант живо подскочил и склонил свою ангельскую голову.

– Вам понравился обед? – поинтересовался он.

– Да, все понравилось. Принесите счет. Договорились, Джордж?

Официант в нерешительности озирался на окружающих.

– Не беспокойтесь, мистер Брусард, – быстро отреагировал Фэйрчайльд. – Мы пока не уходим. Мистер Хупер опаздывает на поезд, вы мой гость, – объяснил он незнакомцу.

Но тот, следуя светскому этикету, запротестовал, хотел даже оставить немного денег, но Фэйрчайльд вновь его остановил.

– Сегодня вы мой гость, жаль, что вы так рано уходите.

– У меня не так много свободного времени, в отличие от вас, новоорлеанцев, – объяснил он. – Всегда стараюсь держать нос по ветру, – он встал и принялся пожимать руки всем по очереди. – Был рад повидаться с вами, ребята, – сказал он каждому.

Затем потрепал локоть мистера Талиаферро левой рукой, поскольку правые руки обоих были заняты. Официант подал ему шляпу, за что был щедро вознагражден тридцатицентовой монетой.

– Если когда-нибудь загляните в наш городок, – заискивающе сказал он Фэйрчайльду.

– Конечно, конечно, – сердечно заверил его Фэйрчайльд.

И они снова уселись за стол. Запоздалый гость задержался у входной двери, но спустя мгновение метнулся вперед с криками: «Такси, такси!». Машина умчала его в отель Монтелеоне, за три квартала от ресторана. Там он купил две завтрашних газеты и, разместившись в лобби, целый час их листал. Затем отправился в номер, лег на кровать и снова впился в них взглядом, изучая жадно и долго, пока вовсе не перестал улавливать смысл и не обалдел от беспроглядного типографского идиотизма.

6

– Так вот, – сказал Фэйрчайльд, – пусть это послужит вам уроком, молодые люди. Полюбуйтесь, до чего доводит пристрастие к разным модным течениям, вот что вас ждет, если подчините им свой образ жизни. Стоит только вступить в какой-нибудь клуб или ложу, и ваши чакры начнут разрушаться. В молодости вы вступаете в клуб оттого, что вами движут высокие идеалы, что совсем не плохо, если они так и останутся идеалами, а не превратятся в оценочную шкалу. Но с возрастом круг ваших интересов неизбежно расширяется, вы смотрите на вещи более спокойно и придирчиво. Следовать за идеалами становится все труднее, и тогда вы проецируете их во внешний мир на окружающих вас людей. А если заложить идеалы в основу нашего поведения, они перестанут быть идеалами, а мы превратимся в настоящую занозу общества.

– Если фетишист раздражает окружающих, то это проблема окружающих, но никак не фетишиста, – сказал еврей. – Сегодня полно разных обществ и клубов, огромный выбор, на любой вкус.

– Но не слишком ли высока плата за иммунитет? – возразил Фэйрчайльд.

– Вас это не должно беспокоить, – возразил собеседник, – у вас давно все оплачено.

Мистер Талиаферро отложил вилку.

– Надеюсь, он на нас не в обиде, – тихонько прошептал он.

Фэйрчайльд усмехнулся.

– За что? – спросил еврей.

Они с Фэйрчайльдом добродушно смотрели на него.

– За шутку Фэйрчайльда, – пояснил мистер Талиаферро.

Фэйрчайльд расхохотался.

– Боюсь, мы его разочаровали. Теперь он не только вычеркнул нас из списка богемской элиты, но вообще сомневается, что мы имеем какое-то отношение к искусству. Возможно, меньшее, на что он надеялся, – получить приглашение отобедать с двумя неженатыми художниками владельцами студии, где вместо еды подают гашиш.

– И где его совратит девушка в оранжевой блузе без чулок, – загробным голосом добавил бледный юноша.

– Да, – согласился Фэйрчайльд, – но он бы устоял.

– Устоял, – согласился еврей, – и как любой уважающий себя христианин он бы наслаждался своим правом не поддаться.

– Да, верно, – сказал Фэйрчайльд, – он искренне полагает, что люди становятся художниками только ради выпивки и сексуальных совращений.

– Интересно, что хуже? – вполголоса произнес еврей.

– Понятия не имею, – ответил Фэйрчайльд, – меня никогда не совращали. – Он отхлебнул свой кофе. – И все же он не первый мужчина, жаждущий быть совращенным и потерпевший досадную неудачу. А я сам при каждом удобном случае демонстрирую, что готов к общению, но время идет, а меня никто не замечает. Да, Талиаферро?

Мистер Талиаферро вновь неуверенно заерзал. Фэйрчайльд зажег сигарету.

– И то, и другое считается пороком, и сегодня мы воочию убедились, как опасен может быть неконтролируемый порок, если вместо того, чтобы признать его греховную сущность, человек нарекает его естественным импульсом и безропотно следует за ним, словно животное в период гона.

Он замолчал на мгновение, затем вновь усмехнулся.

– Всевышнему стоит приглядывать за нами, американцами, особенно за такими доброхотами, желающих ему помочь.

– Или развлечь, – добавил еврей. – Но почему именно за американцами?

– Потому что мы самые смешные. В отличие от нас, другие нации признают, что бог может не быть ротарианцем, элком или бойскаутом. А наши доказательства божественной воли? Они кажутся такими убедительными, пока к ним не приглядишься.

К ним подошел официант и предложил сигары. Еврей взял одну. Мистер Талиаферро закончил обед с благопристойной поспешностью. Еврей сказал:

– Моя нация произвела Иисуса на свет, а ваша сделала его христианином. И при этом вы упорно стараетесь изгнать его из своей церкви. И вам это почти удалось. И ради чего? Чем вы заполнили образовавшуюся пустоту? По-вашему, это ваше беспрекословное, бездумное богослужение лучше старого доброго смирения? Нет, нет! – продолжал он, опередив собеседника. – Я говорю не о результатах. Единственные, кто выигрывает от духовного надувательства человеческой расы, – маленькая когорта людей, предпочитающих активное служение господу, для которых обряды – самоцель, при этом они задействуют все: разум, тело и эмоции. Но большинство пассивных обывателей, ради которых затевались крестовые походы, остаются не у дел.

– Хорошая перистальтика – залог катарсиса, – тихо произнес молодой блондин, пытаясь заработать репутацию умника.

Фэйрчайльд сказал:

– То есть вы против религии в глобальном смысле?

– Разумеется, нет, – ответил еврей. – Религию можно назвать глобальной только в одном случае – если она одинаково полезна для большого количества людей. А на сегодняшний день универсальная польза религии сводится лишь к вытаскиванию детей из дома воскресным утром.

– Но образование вытаскивает их из дома пять дней в неделю, – заметил Фэйрчайльд.

– Что правда, то правда, но я сам в школьные годы редко бывал дома. Образование вытаскивало меня из дома шесть дней в неделю.

Официант подал мистеру Талиаферро кофе. Фэйрчайльд зажег очередную сигарету.

– По-вашему, единственная польза образования в том, что оно побуждает нас выйти из дома?

– Я не знаю других примеров общественной пользы образования. Оно не делает нас храбрее или здоровее, счастливее или мудрее. Оно не помогает сохранить брак. По сути, учиться по современным учебникам – все равно, что жениться в спешке, поторопишься – и до конца жизни придется жить с тем, что есть. Но поймите меня правильно: я не против образования. Если подумать, оно не так уж и вредит, разве что делает тебя несчастным и вынуждает прозябать на нелюбимой работе – этом вечном проклятии человечества, придуманном богами, причем гораздо раньше образования. И к тому же, не будь образования, на его месте возникло бы что-то другое, ничуть не лучше, а, может, и хуже. Нужно же человеку чем-то себя занять.

– К слову о религии, да не угаснет дух протестантизма, – сипло пробормотал молодой блондин. – Вы обсуждаете какое-то конкретное религиозное течение или общепринятое учение Христа?

– А причем здесь Христос?

– Ну, все религии сходятся на том, что Христос проповедовал определенную религиозную конфессию по тем или иным причинам.

– Все религии сходятся на том, что, прежде всего стоит разглядеть следствие, чтобы добраться до причины. Людям свойственно навязывать современникам устаревшие заблуждения предков, они с удовольствием устраивают гонения на несогласных, беспечных или слишком слабых, неспособных дать отпор. Но вы ведь подразумевали определенную конфессию, правда?

– Да, – подтвердил Фэйрчайльд, – я имел в виду протестантизм.

– Худшая из всех, – сказал еврей. – По крайней мере, для воспитания детей. Католики и иудеи в повседневной жизни просто верующие люди и не более. Зато протестант – везде протестант. Складывается ощущение, что протестанты создали свою веру лишь с одной целью – чтобы до отказа забить тюрьмы, морги и дома предварительного заключения. Я говорю об их дикарских манифестациях, пикетах, особенно в маленьких городах. Как, по-вашему, протестантская молодежь коротает воскресные деньки, если учесть, что им запрещено играть в бейсбол? Где же они выплескивают юношескую энергию? Они убивают, уничтожают, воруют и поджигают! Вы когда-нибудь обращали внимание, сколько поджогов совершает молодежь по воскресеньям? Сколько сараев и уборных сгорают дотла каждое воскресенье?

Он замолчал и аккуратно стряхнул пепел со своей сигареты в кофейную чашку.

Мистер Талиаферро решил воспользоваться паузой и, откашлявшись, заявил:

– Кстати, я навещал сегодня Гордона. Надеялся уговорить его на речной круиз. Не скажу, что он горит желанием, но я, как мог, заверил его, что мы сильно в нем нуждаемся.

– О, думаю, он поедет, – сказал Фэйрчайльд, – на самом деле он будет дураком, если откажется от дармового питания.

– Не дорого ли ему придется заплатить за эту еду? – сухо заметил еврей. Затем, поймав взгляд Фэйрчайльда, добавил. – Гордон еще на испытательном сроке, в отличие от тебя.

– О, – усмехнулся Фэйрчайльд. – Я просто нашел к ней подход, – затем повернулся к мистеру Талиаферро. – Она лично приглашала его в путешествие?

Пламя зажженной спички надежно укрыло тревожные тени на лице мистера Талиаферро.

– Да, она меня перехватила по пути к нему.

– Вот ведь повезло! – захлопал в ладоши еврей.

Фэйрчайльд спросил с возросшим интересом:

– Серьезно? А что Гордон, что он сказал?

– Он ушел, – мягко ответил мистер Талиаферро.

– Ушел от нее? – спросил Фэйрчайльд, обменявшись взглядом с евреем.

Тот расхохотался.

– Так и есть, – он снова рассмеялся.

А мистер Талиаферро сказал:

– Серьезно, ему никак нельзя отказываться. Я тут подумал, – неуверенно добавил он, – что вы поможете мне переубедить его. Если он узнает, что вы тоже поедете, и, учитывая… ваше положение в мире искусства…

– Нет, это вряд ли, – решил Фэйрчайльд, – я не обладаю даром убеждения и вообще стараюсь в такие дела не лезть.

– Но подумайте, – настойчиво продолжал мистер Талиаферро, – эта поездка всем пойдет на пользу, к тому же, – добавил он, – он прекрасно впишется в наше общество – писатель-романист, художник…

– Меня, между прочим, тоже пригласили, – сказал молодой блондин загробным голосом.

Мистер Талиаферро рассыпался в извинениях.

– И, конечно же, поэт, я как раз собирался упомянуть вас, дорогой друг. В нашей компании целых два поэта, включая Еву У…

– Я лучший поэт в Новом Орлеане, – перебил его собеседник с мрачной воинственностью.

– Да-да, – поспешил согласиться мистер Талиаферро, – не хватает только скульптора, правда? – сказал он, обращаясь к еврею.

Еврей встретил его настойчивость добродушной улыбкой.

– Ну, – сказал Фэйрчайльд, поворачиваясь к нему, – что думаешь?

Еврей бросил на него мимолетный взгляд.

– Видимо, без Гордона нам не обойтись.

Фэйрчайльд снова одобрительно улыбнулся.

– Да, думаю, ты прав.

7

Официант принес Фэйрчайльду сдачу и, пристроившись рядом, терпеливо ждал, пока гости поднимались со своих стульев. Поймав взгляд Фэйрчайльда, мистер Талиаферро робко подался вперед и что-то тихонько прошептал.

– А? – бодро спросил Фэйрчайльд своим густым баритоном.

– Вы не могли бы уделить мне минутку? Нужен ваш совет.

– Надеюсь, не сегодня? – с опаской спросил Фэйрчайльд.

– Почему бы и нет? – сказал мистер Талиаферро извиняющимся тоном. – Всего несколько минут, если конечно у вас нет планов на вечер, – он многозначительно кивнул в сторону его приятелей.

– Нет, только не сегодня. Этот вечер я обещал Джулиусу.

Заметив, что мистер Талиаферро помрачнел, Фэйрчайльд добродушно добавил:

– Может, как-нибудь в другой раз.

– Да, конечно, – отчеканил мистер Талиаферро. – Как-нибудь в другой раз.

8

Машина урча показалась на аллее и, подъехав к дому, свернула за угол. Фонари, рассеянно освещавшие веранду, склонились над виноградником. Миссис Морье прошла через веранду и со звоном и бряцаньем распахнула стеклянные двери, а племянница метнулась в укромный уголок, украшенный ситцем, плетеной мебелью и разбросанными на столе пестрыми журналами. Ее брат расположился на диване. Без пальто, вооружившись столярной пилой, он склонился над чем-то в свете настенной лампы. У его ног образовалась небольшая груда опилок, самые цепкие прилипли к брюкам. Пила работала ворчливо и монотонно. Девушка пристроилась рядом, почесывая коленку.

Наконец он поднял голову.

– Привет, – сказал он апатично, – сходи в библиотеку и принеси мне сигарету.

– У меня вроде где-то была, – она проверила карманы льняного платьица, но ничего не нашла. – Где же она…

Она вывернула карман и вглядывалась в него, мгновение пребывая в замешательстве. Затем со словами «Ах да» сняла шляпку и вытащила из нее липкую сигарету.

– Там были еще, – рассуждала она вслух, обыскивая шляпу. – Нет, кажется, это последняя, бери, мне она все равно не нужна.

Протянув сигарету, она швырнула шляпу на стоявший позади диван.

– Осторожно! – выпалил он. – Только не сюда, она мне мешает. Другого места не могла найти? – он скинул шляпу с дивана на пол и взял сигарету, липкую и искромсанную, словно мочало. – Что ты с ней делала? Давно она у тебя?

Он чиркнул спичкой по бедру. Она присела рядом.

– Как продвигается, Джош? – спросила она и потянулась к странному предмету, лежащему у него на коленях. Это был деревянный цилиндр длиной около восьми сантиметров, что гораздо больше серебряного доллара. Не выпуская зажженную спичу из пальцев, он остановил ее локтем, угодив под самый подбородок.

– Я сказал, не трогай.

– Ладно, не заводись!

Она подвинулась, только после этого он вновь вооружился пилой, оставив горящую сигарету на плетеном диванчике, обозначив границу между ними. Тоненький столбик дыма поднимался в безветренное пространство, увлекая за собой едва уловимый запах горелого дерева. Она взяла сигарету, затянулась разок, затем снова положила на диван, но в этот раз убедилась, что не подпалит его. Пила работала порывисто и точно, острые зубья со скрипом въедались в поверхность. Снаружи у виноградников, окутанные неподвижной тьмой, монотонно возились насекомые. Мотылек, сумевший пробраться через проволочную стену, бестолково кружил у фонаря, то подлетая, то ускользая вниз. Она приподняла юбку и всмотрелась в расчесанный укус на загорелом колене. Пила судорожно взвизгнула и замерла. Он снова отложил ее. Цилиндр состоял из двух частей – одна вставляется в другую. Она скрестила ноги и наклонилась, стараясь рассмотреть. Наклонилась так близко, что он чувствовал ее дыхание на своей шее. Он с раздражением отодвинулся, и она наконец выпалила:

– Скажи-ка, когда ты уже закончишь?

Он поднял на нее глаза, а нож так и застыл в руке. Они были близнецами: ее челюсть казалась такой же мужественной, сколько его женственной.

– Да бога ради! – воскликнул он. – Оставишь ты меня когда-нибудь в покое? Уходи и поправь свое платье наконец. Тебе самой не надоело размахивать здесь своими ляжками?

Желтый негр в накрахмаленном жакете бесшумно свернул за угол. Почувствовав, что его заметили, он молча обернулся.

– Хорошо, – сказала она.

Он исчез. Они пошли за ним, оставив непотушенную сигарету, уносящую струйку дыма и запах паленой древесины в сонную безветренную высь.

9

Глупец, глупец, ты должен работать, это проклятье, проклятый забытый образ, причудливо пропотевший, простота линий так ловко вырвана из хаоса, что отраднее хлеба насущного, воплощение грез безумца, тело из хаоса, девственный юноша с душой, преданной, страдающей от насмешек погрязшего в утилитарности мира.

Склад и причал вместе составляют закрытый прямоугольник и больше ничего, никакой радующей глаз панорамы. Над ним угловатой тенью, контрастируя с ярким, но уже не столь неизбежным и безрадостным небом, выступают мачты, плоские, словно карточная колода. «Форма и утилитарность, – Гордон повторил про себя. – Или форма и риск, или риск и утилитарность». Внизу, на складе, окутанные беспросветным мраком, работали люди, они потели, копошились на полу, по которому только что с грохотом проехали грузовики. На них обрушилась целая палитра перезревших ароматов со всех концов земли: это и кофе, и смола, и пакля, и фрукты. Он шел, окруженный призраками, они проплывали мимо. Фюзеляж был забит до отказа. Очертания палубы и кормы выступали отчетливо и резко. Она возвышалась над всеми: мощная, совершенная конструкция, целиком поглощающая внимание. Невидимая река билась о фюзеляж, издавая непрерывный звук, убаюкивала, подобно морю, омывая причал. Берег и река причудливо изогнулись и прильнули друг к другу, словно спящие любовники. А где-то далеко напротив Пойнта, словно ворох догорающего пепла, сверкали софиты. Гордон остановился и наклонился через ограждение пристани, всматриваясь в водную гладь.

Звезды в моих волосах, звезды в моих волосах и в бороде, сам Христос своей рукой короновал меня звездами. И вот уже показались зловещие очертания Гефсиманского сада, слепленные мною из ничего, но разве я сопротивляюсь? Нет, нет! Словно слабое, трепещущее, порочное и плодовитое женское тело, тело, которое молча несет свое бремя, без радости и страданий.

Что бы я ей сказал? Глупец, глупец, у тебя столько работы! Но у тебя ничего нет, отвратительного, одержимого, нечистого, чтобы согреть твои проклятые кости, так пусть это будет виски, пусть это будут долото и молоток. Даже чертова белка держит свою клетку в тепле, давай же работай. Так Израфель, прячась за стогом сена, потрясенный человечеством, стал он огоньком, пляшущим над горящей спичкой, но его погасило крошечное белое чрево, где же это было, я однажды видел дерево кизил, не белое, но желтоватое, словно крем. Как поступишь ты с ее доселе неведанной тревогой, появившейся внезапно, как яркая вспышка, с этими двумя шелковистыми моллюсками, что так розовато и нехотя пробиваются под ее платьем. О, Израфель, навощи свои крылья девственной влагой ее бедер, позволь волосам задушить твое сердце.5 Глупец, глупец, проклятый и богом забытый.

Он запрокинул голову назад и расхохотался, громовыми раскатами нарушая безлюдную тишину. Мощной волной ударил этот хохот о стену, затем бесконечным потоком обрушился с причала, уносясь ко всем побережьям реки, пока не растворился без следа. С другого берега послышались его гулкие отголоски, но и они тоже вскоре исчезли. Он снова зашагал по мрачной, пропитанной смолой пристани.

Вскоре ему удалось пробиться сквозь мрачное бессмысленное однообразие стены, и она вновь обрела свою первозданную, нерушимую форму, четко выделяясь на фоне ярких городских красок. Он повернулся спиной к реке и вскоре оказался среди товарных вагонов, черных и угловатых, со смутными очертаниями они проносились мимо и вдруг оказывались далеко, гораздо дальше, чем казалось со стороны. Локомотив сверкал и задыхался, пульсируя стальными нитями, как перезревшие листья набухшими прожилками. Они расходились в разные стороны и подбирались к его ногам.

Луна висела совсем низко, потрепанная и слегка надколотая, как старая монета. И он зашагал дальше.

Шпили Кафедрального собора взмыли в горячую запредельную небесную высь, обогнав бананы и пальмы. Всматриваться через высокий забор Джексон-сквер – все равно, что заглянуть в аквариум. Всюду царит влажный, неподвижный, мутно-абсентный зеленый цвет, он переливается разными оттенками: от чернильно-черного до растушеванного жесткой кистью серебряного. Гранаты и мимозы блестят, cловно кораллы в морях без приливов. Окруженные мрачными сферическими огнями, что как раскаленные неподвижные медузы бесполезно висят в воздухе. А в центре, мигая влажными бликами, застыла статуя Эндрю.

Он шел вдоль стены, окруженный мрачными тенями. У дверей его поджидали две едва различимые фигуры.

– Прошу прощения, – сказал он, резко коснувшись незнакомца, второй резко обернулся.

– А, вот и он, – сказал незнакомец. – Привет, Гордон, мы с Джулиусом тебя искали.

– Да?

Неприветливая фигура Гордона нависала над мужчинами, казавшимися коротышками на его фоне. Фэйрчайльд снял шляпу и протер лицо носовым платком, затем принялся им обмахиваться, энергично и раздраженно.