Крик бабочки

Утро было холодным и деловым. Адам сидел за тем же столом, где когда-то я подписала свои первые бумаги. Перед ним лежала папка – не с чертежами, а с финансовыми отчетами.

– Аврора, присядь, – бросил он, не поднимая глаз, – Нам нужно обсудить оптимизацию активов.

Я села, сложив руки на коленях. Мои пальцы больше не дрожали – они давно разучились чувствовать.

– Проект Орион продан международному консорциуму. Моя доля выведена в офшоры. Я переезжаю в Сингапур, – голос Адама был ровным, как звук работающего кондиционера, – Но ты остаешься здесь.

Я молчала. Я ждала продолжения, хотя внутри уже всё заледенело.

– Понимаешь, в чем проблема, – он наконец поднял на меня взгляд, и в нем не было даже той ледяной страсти обладания, что раньше, – Ты стала слишком узнаваемой в определенных кругах. Твой имидж музы больше не работает на меня. Ты износилась. Линия твоего подбородка, твой взгляд, партнеры хотят свежей крови.

Он пододвинул ко мне лист бумаги. Это был перечень моих личных долгов.

– Поскольку ты больше не приносишь прибыли, я закрываю твое содержание. Квартира принадлежит холдингу, машины тоже. А вот кредиты, которые я оформлял на твое имя для поддержания твоего образа жизни, это твоя личная ответственность. Как и те налоговые недоимки по твоим гонорарам от Лаудера и остальных.

Я посмотрела на цифру внизу. Она была астрономической. Это был приговор, который невозможно обжаловать.

– Но Адам у меня ничего нет. Ты забирал всё, – мой голос прозвучал как шелест сухой травы.

Он встал и начал собирать вещи в портфель.

– Ты получила бесценный опыт и жизнь в роскоши, о которой девочка из провинции не могла и мечтать. Считай это платой за обучение.

Он подошел ко мне, на мгновение задержался, но не коснулся.

– Кстати, насчет тех видео. Я удалил их со своего облака. Они мне больше не нужны, шантажировать пустое место бессмысленно. Но они остались у некоторых заказчиков. Так что, если начнешь говорить лишнее они всплывут сами собой.

Он посмотрел на часы.

– У тебя есть два часа, чтобы собрать свои вещи. Не бери ничего, что было куплено на счета фирмы. Бриллианты останутся в сейфе, это имущество корпорации.

Я стояла в холле Ориона с одной небольшой сумкой – той самой, с которой пыталась сбежать когда-то. На мне были старые джинсы и свитер, которые чудом сохранились в глубине гардеробной.

Адам прошел мимо меня к лифту, окруженный свитой новых, амбициозных помощников. Среди них была молодая девушка – тонкая, с горящими глазами и папкой эскизов в руках. Он улыбнулся ей той самой улыбкой, которой когда-то купил мою душу.

– Пойдем, Лили, – сказал он ей, – У нас впереди великие дела.

Двери лифта закрылись.

Я вышла на улицу. Небо над Орионом было серым. Я посмотрела на здание, которое считала своим триумфом, и увидела лишь огромную клетку, из которой меня вышвырнули за ненадобностью.

У меня не было работы, не было лицензии, не было имени. Были только миллионные долги и тело, которое помнило каждое унижение.

Я была идеальным проектом. Адам Скотт спроектировал мою жизнь так, что в финале я осталась стоять на пустыре, под обломками собственного существования. Он не просто разрушил мою мечту – он доказал, что я сама была лишь временной конструкцией, которую снесли, когда место понадобилось для нового строительства.

Я пошла прочь по тротуару, сливаясь с толпой муравьёв, которых он так презирал. В моей кармане не было даже телефона – Адам забрал его, сказав, что аппарат корпоративный. Я была свободна. Но эта свобода пахла гарью и нищетой.

Ветер хлестал по лицу, заставляя щуриться. Я шла по проспекту, и каждый шаг по холодному асфальту отдавался в голове гулким эхом. Люди задевали меня плечами, спешили по своим делам, не подозревая, что мимо них движется призрак – женщина, чье имя еще вчера было синонимом успеха, а сегодня стало пустым звуком.

Я засунула руки в карманы старой куртки. Пальцы наткнулись на что-то твердое. Я вытащила находку, это был обломок карандаша, завалявшийся там еще с тех времен, когда я верила, что линии на бумаге могут спасти мир. Графит оставил на коже темный след.

У меня не было плана. Не было адреса, куда пойти. Все те друзья, с которыми мы пили шампанское на террасах, были друзьями Адама. Для них я была лишь приложением к его власти, и теперь, когда он стер меня из системы, я стала для них невидимой.

Я дошла до набережной и обернулась. Орион отсюда казался тонкой иглой, пронзающей небо. Я смотрела на него и не чувствовала ни ненависти, ни боли. Только холодное, техническое понимание: это здание построено на крови, шантаже и лжи. Оно стоит лишь потому, что люди верят в его незыблемость. Но любая конструкция имеет запас прочности.

Адам думал, что выбросил меня на свалку истории. Он считал, что без его ресурсов и его имени я просто горстка строительного мусора. Но он забыл одну важную вещь, которой сам же меня научил: когда здание сносят до самого основания, освобождается место для фундамента чего-то совершенно иного.

Я остановилась у дешевой кофейни, где пахло пережаренными зернами и старым маслом. В витрине я увидела свое отражение. На мне не было грима. Глаза казались провалами в заброшенном шахтном стволе. Но в этой наготе лица была пугающая честность.

Миллионные долги? Они были записаны на Аврору Вэнс – ту, что подписывала бумаги в пентхаусе. Видеозаписи? Они принадлежали миру, из которого меня вышвырнули.

Я поняла, что Адам совершил свою единственную инженерную ошибку. Он лишил меня всего, включая страх. Когда у человека отнимают мечту, репутацию и будущее, он становится абсолютно непредсказуемым элементом. Я больше не была частью его цифровой экосистемы. Я стала вирусом, который он сам выпустил на волю.

Я села на скамейку, достала обломок карандаша и вырвала из найденной в урне газеты чистый клочок поля. Мои пальцы, которые год не держали ничего, кроме бокалов и чужих рук, сначала дрожали. Но потом память мышц взяла свое.

Я не стала рисовать небоскреб. Я набросала схему узла – того самого узла крепления в основании Ориона, который я когда-то изменила по его приказу. Я знала, где находится точка излома. Я знала, какие акты были подделаны.

Адам Скотт улетел в Сингапур строить новые капканы. Но он оставил здесь свой главный памятник. А я осталась здесь, чтобы стать его единственным свидетелем.

Я спрятала клочок газеты в карман. Свобода пахла гарью, да. Но гарь это то, что остается после пожара, расчищающего место для новой стройки.

Я встала и пошла вперед. Мои шаги стали тверже. Я больше не была музой, не была шлюшкой и не была тенью. Я была архитектором, который только что осознал, чтобы построить что-то честное, нужно сначала дождаться, пока всё ложное рухнет. И я была готова подождать.

Адам исчез так же, как проектировал свои здания – бесследно и эффективно. Сингапур стал для него недосягаемой крепостью, а я осталась в эпицентре обрушения. В его мире не было места сантиментам, он просто стер меня из памяти, как старый кэш в браузере, оставив наедине с судебными приставами и миллионами чужих грехов, записанных на мое имя.

Первые месяцы были похожи на затяжное падение в шахту лифта. Квартиру опечатали. Счета заблокировали. Те, кто еще вчера целовал мне руки, теперь переходили на другую сторону улицы. Шантаж видеозаписями перестал быть теорией: однажды я увидела ссылку на те самые кадры в комментариях под статьей о банкротстве Скотта.

Мир, который я знала, перестал существовать. Осталась только задача: выжить.

Я сняла комнату в общежитии на окраине города. Место, где стены пахли хлоркой и безнадегой, а по ночам за тонкой перегородкой кто-то надрывно кашлял.

Мой день теперь был рассчитан до копейки. Лицензия архитектора была аннулирована из-за махинаций Ориона, поэтому я бралась за любую грязную работу. Днем я мыла полы в торговом центре, который когда-то критиковала за отсутствие архитектурного ритма. Вечером разносила листовки или подрабатывала ночной уборщицей в круглосуточных аптеках.

– Эй, ты. Тут разводы остались, – кричал мне охранник, тот самый тип людей, которых Адам даже не замечал.

– Хорошо, я переделаю, – отвечала я, не поднимая глаз.

Это хорошо теперь было моим щитом. Оно означало, что я всё еще функционирую. Что я не сломалась окончательно.

Каждый месяц я переводила почти всю свою мизерную зарплату на счета банков. Цифры долга уменьшались на доли процента, но для меня это была математика спасения. Я высчитывала графики погашения с той же тщательностью, с которой когда-то считала нагрузку на несущие балки.

Мои руки огрубели от щелочи и холодной воды. Кожа на пальцах потрескалась, и в трещины въелась серая пыль – пыль строек и дешевых моющих средств. Мечта о дизайне? О ней напоминал только старый обломок карандаша, который я хранила в кармане как оберег.

Адам думал, что я сдамся. Что я либо покончу с собой, либо вернусь на панель, к которой он меня приучил. Но он не учел одного: он вытравил из меня гордость, но оставил мне выносливость бетона. Я научилась существовать в условиях абсолютного дефицита воздуха, денег и надежды.

Иногда, поздно ночью, я доставала чистую тетрадь и по памяти записывала все детали финансовых махинаций Адама. Я делала это не для суда – я знала, что его адвокаты перемелят меня в порошок. Я делала это для себя. Чтобы не забыть, как выглядит правда под слоями глянцевой лжи.

Я похудела, мои волосы стали тусклыми, а взгляд тяжелым и прямым, как удар арматуры. Во мне больше не было той воздушности, которую так ценил Лаудер. Я стала костлявой, жесткой и абсолютно прозрачной для этого города.