Крик бабочки

Он вышел, захлопнув дверь и повернув ключ снаружи. Я осталась в темноте, на полу, среди обломков своей разрушенной жизни.

Тело ныло от боли, лицо опухало, но в глубине моего сознания, там, где раньше жила любовь и амбиции, зажглось нечто новое. Это была не просто ненависть. Это был холодный, инженерный расчет.

На следующее утро в моей новой роли началось не с кофе, а со льда. Адам вошел в спальню в семь утра. Он был безупречен – выбрит, свеж, в хрустящей рубашке, словно и не было ночного безумия, разбитых губ и криков. Он бросил на кровать пакет из элитной клиники.

– Приложи это к скуле. Через два часа приедет гример, она должна скрыть следы твоей неосторожности, – произнес он, глядя на меня так, будто я была бракованной партией мрамора, которую еще можно отполировать.

Я молчала. Я смотрела на свои руки, на которых отчетливо проступали синяки в форме его пальцев. Внутри меня было тихо. Так тихо бывает в эпицентре взрыва.

Гримерша, молчаливая женщина с холодными руками, работала над моим лицом почти час. Она накладывала плотный слой профессионального грима, скрывая багровые пятна, превращая меня в фарфоровую куклу. Адам стоял в дверях, наблюдая за процессом.

– Сделай губы ярче, – скомандовал он, – Сегодня она должна выглядеть вызывающе. Мы едем на встречу с инвесторами Северного узла.

Когда она закончила, из зеркала на меня взглянула незнакомка. Глаза казались огромными и бездонными, в них застыла ледяная пустыня. Это было лицо женщины, у которой отобрали имя и дали взамен серийный номер.

Адам подошел, взял меня за подбородок и повернул голову вправо, затем влево.

– Почти идеально. Надень красное платье от Valentino. То, что с разрезом до бедра. И забудь про белье. Сегодня ты должна напоминать им, ради чего они вкладывают деньги в мои проекты.

Ресторан был закрыт для специальных гостей. Трое мужчин – жирные, лоснящиеся от власти и осознания собственной безнаказанности сидели за круглым столом. Когда мы вошли, разговоры стихли.

– Господа, – голос Адама звучал бархатисто и уверенно.

Он положил руку мне на талию, и я почувствовала, как его пальцы слегка впились в плоть.

– Позвольте представить вам мой главный архитектурный шедевр. Аврора.

Он не представил меня как архитектора. Он представил меня как блюдо.

Весь вечер я была декорацией. Я сидела между двумя мужчинами, чьи руки случайно касались моего колена, чьи взгляды раздевали меня прямо за столом под одобрительным присмотром Адама. Он улыбался, подливал им вино и обсуждал проценты откатов, пока я превращалась в липкую лужу отвращения.

– Знаешь, Скотт, – произнес один из них, грузный мужчина с сальными волосами, наклоняясь ко мне почти вплотную,– Я всегда ценил твой вкус. Недвижимость это хорошо, но такая движимость это куда интереснее.

– Для моих друзей всё самое лучшее, – отозвался Адам.

Его взгляд встретился с моим. В нем было предупреждение.

Попробуй только сорваться.

Ближе к полуночи Адам наклонился ко мне и прошептал, обдавая запахом дорогого табака.

– Лаки хочет показать тебе свою коллекцию гравюр в номере наверху. Будь ласкова с ним, Аврора. От его подписи зависит, построим ли мы тот мост через залив, о котором ты так мечтала.

Я встала. Мои движения были плавными, заученными. Я была идеально настроенным инструментом.

В лифте, глядя на свое отражение, я поняла: Аврора Вэнс действительно умерла. Осталась лишь оболочка, заполненная чистой, дистиллированной ненавистью. Я шла в номер к чужому мужчине не как жертва. Я шла туда как шпион в тыл врага. Каждый их стон, каждое прикосновение, каждое слово, брошенное ими в порыве похоти, теперь становилось моим оружием.

Глава 6.

Прошло две недели. Две недели я жила в режиме призрака: днем безупречный фасад в офисе, ночью товар в номерах отелей. Но внутри меня, за выжженной пустыней отвращения, созрело решение. Я собрала сумку. Немного наличных, старый ноутбук, который он не проверял, и пара вещей из прошлой жизни. Никаких бриллиантов. Никакого шелка, пахнущего его контролем.

Я дождалась, когда Адам уйдет на вечерний раунд гольфа, и вышла к лифту. Сердце колотилось о ребра, как пойманная птица.

– Далеко собралась, Аврора?

Голос прозвучал из тени коридора, спокойный и тягучий, как патока. Адам не ушел. Он сидел в кресле, которое я не заметила в полумраке, и в руках у него был планшет. Его лицо освещалось холодным сиянием экрана.

– Я ухожу, Адам, – я постаралась, чтобы голос не дрогнул, – Оставь себе всё: счета, долги, этот проклятый пентхаус. Я подпишу любые отказы от авторских прав. Просто исчезни из моей жизни.

Он тихо рассмеялся – звук, от которого у меня по коже поползли ледяные мурашки.

– Ты действительно думаешь, что я позволил бы такому активу просто уйти? Ты не здание, Аврора. Из здания можно выйти. Ты часть моей цифровой экосистемы.

Он развернул планшет ко мне.

На экране замелькали кадры. Высокое разрешение, идеальный ракурс. Номер в Астории. Лаудер. Затем Лаки. И я. Мое лицо, искаженное отвращением, которое камера превращала в экстаз. Мои татуировки на спине, отчетливо видные в свете софитов, которые, как я теперь поняла, были спрятаны в датчиках пожаротушения.

– Это профессиональная съемка, – прошептала я, чувствуя, как пол уходит из-под ног.

– Конечно, – кивнул он, – Я не доверяю случайностям. Эти видео твоя пожизненная страховка моей лояльности. Один клик, Аврора. И твоя мама в уютном пригороде увидит, как ее дочь строит карьеру. Один клик, и совет архитекторов навсегда аннулирует твою лицензию по этическим соображениям. Ты станешь не просто никем. Ты станешь грязным анекдотом.

Я смотрела на него и видела не мужчину, не любовника и даже не просто тирана. Я видела профессионального хищника. В этот момент пазл сложился. Все его случайные встречи, его финансовые трудности, его забота – всё это было частью одного генерального плана.

Он не влюблялся в меня. Он проводил тендер. Он искал молодую, амбициозную, одинокую девушку с талантом, которую можно было бы сломать и превратить в идеальный инструмент для шантажа инвесторов. Я была не музой. Я была наживкой, которую он методично заглатывал вместе с моей душой.

– Ты делал это раньше, – произнесла я, и эта догадка обожгла меня сильнее, чем его удары, – Те девушки, что были до меня.

– Они были менее талантливы, – пожал он плечами, вставая и подходя ко мне, – Ты мой венец. Ты умна, ты красива, и ты теперь полностью принадлежишь мне. У тебя нет выхода, потому что все выходы заминированы мной.

Он подошел вплотную и коснулся моей щеки кончиками пальцев. Я не отстранилась. Я окаменела.

– Теперь поставь сумку на место, – нежно сказал он, – Завтра у нас встреча с министром транспорта. Ему очень нравятся брюнетки с тяжелым взглядом. И не забудь улыбнуться, дорогая. Камера любит твою улыбку.

Я стояла посреди своего золотого склепа и понимала: я не просто в тюрьме. Я внутри его сложнейшей инженерной системы. Адам Скотт не строил дома. Он строил капканы. И я была первым зверем, который осознал, что капкан это и есть его настоящий дом.

Я медленно опустила сумку на пол. Звук удара ткани о паркет прозвучал как выстрел, ставящий точку в моей последней попытке быть свободной.

Адам удовлетворенно кивнул. В его жесте не было триумфа – только будничное спокойствие человека, который подтянул разболтавшийся болт в механизме. Он подошел ко мне, и я невольно втянула голову в плечи. Страх перед ним стал физическим, он жил в моих мышцах, в моем прерывистом дыхании.

– Умница, – мягко произнес он, проводя тыльной стороной ладони по моей щеке, – Ты ведь понимаешь, что я сильнее. У меня есть ресурсы, связи, и теперь твоя репутация в этом планшете. Куда бы ты ни пошла, ты будешь видеть мой силуэт.

Я молчала, глядя в пол. Я знала, что он прав. Адам Скотт не был просто человеком, он был системой. За ним стояли адвокаты, политики и те самые инвесторы, которым он меня одалживал. У меня не было никого. Моя мама, мои старые друзья – они жили в мире, где добро побеждает зло, но в мире Адама добро было лишь неудачно спроектированным фасадом.

Следующие недели превратились в бесконечный, серый цикл подчинения. Я больше не пыталась бороться. Я даже не пыталась думать о побеге. Каждый раз, когда в моей голове вспыхивала искра протеста, я вспоминала его лицо в ту ночь, когда он меня избил, и холодные кадры видео на планшете.

Я стала идеальным инструментом.

В офисе. Я проектировала то, что он велел, подписывала любые экспертизы и молчала, когда видела явные нарушения в закупках материалов.

На приемах. Я была его бриллиантом. Я научилась улыбаться министрам и банкирам, чувствуя их руки на своей талии и зная, что Адам наблюдает за этим с одобрением.

В спальне. Я была тенью. Я позволяла ему делать со мной всё, что он хотел, отключая сознание и уходя в глухую внутреннюю эмиграцию.

Он полностью контролировал мой телефон, мою почту и мои передвижения. Но самым страшным было то, что он начал контролировать мои мысли. Я ловила себя на том, что пытаюсь предугадать его желания, чтобы избежать его гнева. Я начала верить, что без него я действительно ничто, грязный анекдот, как он и обещал.

Мой талант архитектора начал угасать. Без свободы воли творчество невозможно. Мои чертежи стали сухими, бездушными копиями его стиля. Я больше не видела в зданиях жизни – я видела в них только бетонные клетки, подобные той, в которой жила сама.

Я была живым памятником его власти. Адам Скотт построил на моем страхе самый прочный свой фундамент. Я не строила планов мести, я не копировала файлы. Я просто ждала конца дня, чтобы уснуть и на несколько часов перестать быть Авророй Вэнс.

Однажды вечером мы стояли на балконе, глядя на строящийся Орион. Адам приобнял меня за плечи, и я покорно прислонилась к нему.

– Посмотри, – сказал он, указывая на остов здания, – Это мы. Прочные, высокие, недосягаемые для толпы. Ты ведь теперь счастлива, что не сделала ту глупость и не ушла?

– Да, Адам, – прошептала я, чувствуя, как внутри всё окончательно замерзает, – Я счастлива.

Я смотрела вниз, на далекие огни машин, и в глубине души знала: я никогда не спрыгну. И никогда не уйду. Я буду стоять здесь столько, сколько он позволит, потому что его воля полностью заменила мою собственную. Капкан захлопнулся, и я добровольно перестала грызть свою лапу, чтобы спастись.

День открытия комплекса Орион стал днем окончательного триумфа Адама Скотта и моими похоронами как личности. Здание возвышалось над городом – холодный обелиск из стекла и титана, памятник его безграничному эго. Для всех это был шедевр современной архитектуры, но я знала, что за этим фасадом скрываются тонны некачественной стали, купленные молчания и моя растоптанная жизнь.

Адам стоял перед сотнями камер, сияющий и величественный. Его рука собственнически покоилась на моем плече. На мне было платье, выбранное им – облегающее, цвета оружейной стали, которое делало меня похожей на часть интерьера.

– Этот проект не был бы возможен без вдохновения моей прекрасной Авроры, – произнес он в микрофоны, и толпа взорвалась аплодисментами.

Я послушно улыбнулась. Эта улыбка была результатом месяцев тренировок перед зеркалом под его надзором. В ней не было тепла, только механическое сокращение мышц. Я больше не чувствовала гордости за здание. Я вообще ничего не чувствовала.

После торжественной части мы поднялись в пентхаус Ориона – вершину его империи. Адам закрыл массивную дверь, отсекая шум праздника. Он подошел к панорамному окну и долго смотрел на город, который теперь лежал у его ног.

– Мы сделали это, – сказал он, не оборачиваясь, – Ты видишь? Все эти люди внизу, они лишь муравьи. А мы те, кто рисует их мир.

Он подошел ко мне и начал медленно снимать с меня украшения – те самые, что были куплены на деньги Лаудера и Лаки. Ожерелье, серьги, браслеты. С каждым снятым предметом я чувствовала, как от меня отваливаются куски моей старой идентичности.

– Тебе больше не нужно имя, Аврора, – прошептал он, касаясь губами моей шеи, – Тебе не нужны амбиции. Твои руки будут рисовать только мои идеи. Твой голос будет звучать только тогда, когда я захочу его услышать. Ты часть Ориона. Ты часть меня.

Я не протестовала. Я даже не моргнула, когда он грубо развернул меня к зеркалу.

– Смотри, – скомандовал он, – Что ты видишь?

– Тебя, Адам, – ответила я ровным, безжизненным голосом.

И это была правда. В отражении я больше не видела той девушки, которая когда-то пришла в его офис с папкой эскизов и мечтой изменить мир. Я видела пустоту, заполненную его волей. Мои глаза были зеркалами, в которых отражался только он.

В ту ночь он окончательно стер границы. Он не просто владел моим телом, он инсталлировал свой разум в мой. Я поймала себя на том, что думаю его фразами, оцениваю людей его категориями, презираю слабость так же, как он. Мой страх перерос в стадию абсолютного принятия – так узник начинает любить свои цепи, потому что они единственное, что связывает его с реальностью.

Адам лег в постель и притянул меня к себе. Его объятия больше не пугали меня, они были естественны, как бетонный фундамент, который не дает зданию рухнуть.

– Ты мой лучший проект, – сонно пробормотал он, закрывая глаза, – Идеальная форма. Без изъянов.

Я лежала в темноте, слушая мерный гул вентиляции Ориона. Здание дышало вместе с нами. Я понимала, что никогда не уйду, никогда не заговорю и никогда не предам его. Не потому что я его люблю, а потому что меня больше нет. Есть только Адам Скотт и его тень, запертая в теле женщины по имени Аврора.

Архитектура – это искусство организовывать пространство. Адам организовал мое пространство так, что в нем не осталось места для меня самой. Орион был закончен. И я была закончена вместе с ним.

В небе над городом горели холодные звезды, но я их не видела. Мой мир теперь ограничивался периметром его владений, и в этом маленьком, совершенном аду я наконец нашла свой покой – покой камня, который перестал чувствовать боль.

Глава 7.

Дни превратились в бесшовную ленту из дорогой ткани и холодного кафеля. Мечта о большой архитектуре, о линиях, которые меняют горизонт, окончательно рассыпалась в пыль. Теперь моим главным чертежом было расписание встреч, которое Адам присылал мне на телефон каждое утро.

Я больше не держала в руках карандаш. Моими инструментами стали помада, высокие каблуки и умение молчать, когда мужчины в костюмах за пять тысяч долларов обсуждали меня так, словно я была новой моделью яхты.

Моя жизнь была выстроена по строгому графику, исключающему любые проявления воли.

Утро. Три часа в спортзале и спа-салоне. Мое тело должно было оставаться безупречным материалом – без единого изъяна, без единого признака усталости.

День. Декоративное присутствие в офисе. Адам заставлял меня сидеть в его кабинете, пока он вел переговоры. Я была живым доказательством его статуса – трофеем, который он демонстрировал партнерам.

Вечер. Ужины с продолжением. Министры, девелоперы, главы корпораций. Я заходила в номера отелей, как заходят в лифт – механически, не глядя на кнопки.

Моя индивидуальность стиралась с каждым новым клиентом. Я научилась отключать сознание в тот момент, когда закрывалась дверь номера. Я представляла, что я просто пустая комната, облицованная белым мрамором. Люди заходят, оставляют следы, уходят, но сам мрамор остается холодным и безучастным.

Иногда, проезжая мимо Академии художеств, где я когда-то училась, я видела студентов с тубусами и испачканными краской руками. Они казались мне существами с другой планеты. Я больше не помнила, каково это хотеть построить здание, которое приносило бы людям радость.

– Зачем тебе рисовать, Аврора? – говорил Адам, когда заставал меня смотрящей на пустой лист бумаги, – Ты сама произведение искусства. Зачем создавать копии, когда ты оригинал, принадлежащий мне?

Он методично уничтожал во мне творца. Он знал, пока во мне жива искра созидания, я опасна. Поэтому он заменил мою страсть к архитектуре страхом перед его гневом.

В какой-то момент я перестала узнавать себя. В зеркале отражалась Аврора – женщина с тяжелым, потухшим взглядом, в гардеробе которой не было ни одной вещи, которую она выбрала бы сама.

Мой голос стал тихим и монотонным. Я перестала шутить, перестала спорить, перестала даже плакать. Слезы это тоже проявление личности, а во мне не осталось ничего, что могло бы протестовать.

Я была зданием, в котором снесли все внутренние стены. Остался только фасад, за которым гулкая, темная пустота. Моя мечта о дизайне превратилась в дизайн собственного исчезновения.

Адам был доволен. Я стала идеальной тенью. Я не задавала вопросов, когда он забирал мои гонорары. Я не вздрагивала, когда он передавал меня из рук в руки своим деловым партнерам. Я была частью его цифровой экосистемы, его самым прибыльным и самым молчаливым активом.

Вечерами, лежа в кровати в пентхаусе Ориона, я смотрела на ночной город. Город, который я когда-то хотела изменить. Теперь я была лишь одной из миллионов его огней – маленькой точкой, которая светит только потому, что кто-то другой нажал на выключатель.

Прошел год с момента открытия Ориона. В архитектурных справочниках это здание называли вершиной эстетического минимализма. В моей жизни это здание стало склепом.

Адам довел мой распад до совершенства. Теперь он даже не угрожал мне видеозаписями или долгами, в этом не было нужды. Он выстроил мою психику заново, удалив из нее несущие опоры собственного я. Я была как заброшенный долгострой: снаружи бетонная коробка, внутри сквозняки и строительный мусор.

– Завтра прием у мэра, Аврора, – бросил он, не отрываясь от чертежей нового торгового центра, – Наденешь белое. Нужно создать образ чистоты. Контракт на транспортную развязку почти у нас в кармане, мэру нужно расслабиться.

– Хорошо, Адам, – ответила я.

Это хорошо стало моим единственным словом. Оно подходило ко всему. К новому мужчине в дорогом номере, к новому унижению, к новой потере частицы души.

Я помню, как однажды на одном из таких вечеров клиент – стареющий нефтяной магнат спросил меня, о чем я мечтаю. Я долго смотрела на него, пытаясь извлечь из памяти хотя бы один образ. Но там не было ничего. Никаких чертежей, никаких зданий, даже цветов. Только серый шум.

– Я мечтаю, чтобы в комнате было тихо, – наконец ответила я.

Он рассмеялся, приняв это за кокетство, и притянул меня к себе. А я в этот момент думала о том, что бетон набирает максимальную прочность через двадцать восемь дней, а человек теряет её за секунду, если его правильно сломать.

Адам перестал видеть во мне женщину или даже партнера. Я стала частью его интерфейса.

Иногда он заставлял меня стоять обнаженной посреди его кабинета, пока он обсуждал по телефону поставки арматуры. Я была для него как дорогая статуя в холле – предмет, подтверждающий его вкус и его власть. Он мог подойти и поправить мою позу, как поправляют угол наклона лампы, не прерывая разговора.

Это была высшая точка его искусства: он спроектировал человека, который перестал существовать, продолжая дышать. Я была идеальным чертежом пустоты.

Мои руки, когда-то создававшие эскизы великих соборов, теперь были заняты только тем, чтобы поддерживать безупречность фасада. Маникюр, макияж, одежда – это была моя новая архитектура. Единственная, которую он мне оставил.

В одну из ночей, когда Адам спал, я вышла на балкон нашего пентхауса. Ветер на высоте восьмидесятого этажа был ледяным. Я смотрела вниз, на крошечные огни города, и понимала, что у меня даже нет желания прыгнуть. Смерть требует воли, требует решительного шага, требует чувства, что жизнь это ценность, которую стоит прекратить.

А во мне не осталось даже этого.

Я была Орионом. Красивым, холодным, бездушным строением, которое принадлежит Адаму Скотту. Я была его триумфом. Его лучшим вложением. Его абсолютным рабом.

Я вернулась в комнату и легла рядом с ним. Он обнял меня во сне, и я привычно подстроилась под его тело. В этом мире, который он построил для нас двоих, не было окон, не было дверей и не было надежды. Была только статика – вечная, неподвижная и мертвая.

Шли месяца, но время внутри Ориона застыло, превратившись в густой, прозрачный полимер. Мое лицо на обложках глянцевых журналов называли ликом современной музы, не подозревая, что под слоями ретуши и дорогой косметики скрывается маска посмертного слепка.

Я больше не сопротивлялась даже мысленно. Процесс эрозии личности завершился. В архитектуре есть понятие усталость металла, когда после множества циклов напряжения в структуре появляются микротрещины, и она теряет способность нести нагрузку. Моя структура не просто треснула, она превратилась в песок.

Адам стал международным брендом, а я его неотъемлемым дополнением, чем-то вроде логотипа. На приемах в Лондоне, Париже и Дубае я выполняла свою роль безупречно.

– Аврора, дорогая, покажи господину Шейху те наброски фасадов, что мы подготовили, – говорил он, и я открывала планшет.

На самом деле я ничего не рисовала. Эскизы создавали безымянные интерны в подвальных офисах его фирмы, а я лишь выучивала текст, который Адам писал для меня заранее. Я была его голосом, его телом, его визитной карточкой. И когда вечером Шейх или кто-то другой забирал меня в свои апартаменты, я шла туда с той же покорностью, с какой идут на плановый техосмотр.

Я научилась имитировать жизнь так мастерски, что иногда сама верила в свою реальность. Но стоило мне остаться одной перед зеркалом, как я видела лишь отражение пустого пространства, ограниченного рамкой.

Адам довел свои ритуалы до абсолюта. Теперь он даже не прикасался ко мне с прежней жадностью – он владел мной интеллектуально и физически, как владеют операционной системой.

Вечерами он усаживал меня на стул в центре пустой комнаты – той самой, которую он называл своим чистым листом. Он мог часами читать вслух архитектурные манифесты, поглаживая мои волосы, в то время как я смотрела в одну точку на стене. Я была его идеальным слушателем, потому что у меня не было своего мнения. Его слова заполняли мой разум, как жидкий гипс, застывая и не оставляя места ни для одной лишней мысли.

– Ты моя величайшая постройка, Аврора, – шептал он, целуя мои безжизненные пальцы, – Здания со временем ветшают, но ты. Я буду поддерживать твой фасад вечно.

Мечта о дизайне? Она стала сказкой из другой жизни, которую рассказывают детям. Я больше не видела красоты в линиях. Я видела в них только расчеты напряжения и способы удержания веса.

Иногда я смотрела на свои старые студенческие наброски, которые Адам хранил в сейфе как доказательство моего происхождения. На них были странные, летящие формы, полные света и воздуха. Я смотрела на них и не понимала, как человек мог придумать нечто столь неэффективное и хрупкое. Адам научил меня, что всё, что не приносит выгоды или власти это мусор. И я сама была живым подтверждением этой теории.

Мы жили в Орионе – два призрака в стеклянном замке. Он бог своего маленького мира, и я его престол.

Статика. Вечная статика. Здание не падает, пока на него не действует внешняя сила. Но в нашем мире внешних сил больше не существовало – Адам купил или уничтожил их все. Мы остались наедине с нашей пустотой, замурованные в идеальные углы и безупречные поверхности.

Я закрыла глаза, засыпая под мерный ритм его дыхания. Завтра будет новый день, новое платье, новый клиент и то же самое хорошо, которое давно заменило мне душу. Архитектор Адам Скотт закончил свой главный проект. Его Орион сиял над городом, а внутри него, в самом сердце золотого склепа, лежала я – его идеальная, мертвая, бесконечно покорная муза.

Глава 8.

В архитектуре есть понятие предельного состояния. Это момент, когда конструкция еще стоит, но её эксплуатация уже невозможна – она исчерпала свой ресурс.

Я поняла, что достигла этого состояния, когда Адам перестал на меня смотреть. Совсем. Я стала фоном, частью мебели, привычным пятном на периферии его зрения. Мне было тридцать, но под слоями грима и после бесконечных ночей в чужих постелях я чувствовала себя древними руинами, которые проще снести, чем реставрировать.