Девочка из мёртвого города

— Догоняют!

— Держись крепко! Ремень пристегни! — скомандовала Ира.

Но я и так была пристёгнута.

Было очевидно, что погоня эта не закончится ничем хорошим, и поэтому, памятуя, как мы с Ирой остались без крошки хлеба и без капли воды в том подвале из-за того, что не взяли с собой рюкзаки, я решила, что было бы неплохо надеть на себя свой рюкзак с припасами. Вдруг нам случится бежать и придётся бросить машину на дороге. Но вот проблема: рюкзак лежал в багажном отсеке, за задним сиденьем. Стоило ли оно того? Я решила, что да, стоило.

— Ты что делаешь?! Пристегнись говорю! — прикрикнула на меня Ира, когда я освободилась от пут ремня безопасности.

Затем я перелезла на заднее сиденье, нечаянно толкнув Иру в локоть, от чего машину чуть повело в сторону.

— Куда?!

«Потом спасибо скажешь», — подумала про себя я и коленями встала прямо на заднее сиденье, насквозь пропитанное кровью. Едва я коснулась спинки, ладони мои стали бордовыми. Кое-где ещё валялись осколки выбитого стекла, и один из них даже порвал мне штаны на коленке. Плевать. Главное — достать наши рюкзаки.

Какое-то время я беспорядочно перетряхивала сумки в багажном отсеке. Было темно, и я почти ничего не видела. Я думала включить лампочку под потолком, как вдруг багажник стал заливать тёплый свет откуда-то снаружи. Не отвлекаясь на его источник, я продолжила поиски и вскоре нашла свою поклажу. Я схватила её, набросила на плечи и зафиксировала на груди двумя ремнями. В тот самый миг, когда я защёлкнула фастексы, свет стал слишком ярким, чтобы игнорировать его. Я посмотрела прямо перед собой, и в следующее мгновение меня резко бросило вперёд, и я вжалась лицом прямо в Колину кровь на спинке сиденья. Ира закричала. Меня бросало из стороны в сторону, будто комок мокрого белья в барабане стиральной машины.

— Юля!!! — в исступлении крикнула Ира, прежде чем последовал удар, после которого меня швырнуло назад, а затем я зависла в воздухе.

Несколько долгих секунд я будто бы была в невесомости. Всё, что я успела увидеть в красном свете задних габаритов — это край моста, стремительно удалявшийся, удалявшийся и удалявшийся от меня, пока не последовал новый удар, после которого в салон машины через выбитое окно в задней двери полилась вода.

Я очень быстро поняла, что происходит. Мы тонем. Наш джип на полном ходу протаранил ограждения на мосту, и мы вылетели прямо в реку, и теперь течение несло нас куда-то в сторону города. Долго так, само собой, продолжаться не могло: мы тонули и всего через несколько минут должны были оказаться на самом дне реки Тихой, где мы, наконец, обретём покой. Немного жгучей боли в лёгких, которая вскоре закончится, и всё — конец. Не будет больше оживших мертвецов и живых, не дающих нам покоя. Не будет больше горечи утраты и скорби по друзьям и родным. Всё поглотит колючий холод мутной воды, и никто из нас никогда больше не увидит рассвет. «Может, это не самый плохой расклад?» — успела подумать я до того, как Ира вытащила меня из пучины мрачных мыслей.

— Окно!!! — кричала она, перекрикивая шум воды.

Я посмотрела на её лицо. Никогда прежде я не видела её такой: округлившиеся глаза, полные одновременно звериного ужаса и жажды прожить ещё хотя бы минуту.

— Лезь в окно!!! — повторила она, тщетно пытаясь отстегнуть свой ремень безопасности.

Вместо выполнения Ириных инструкций я попыталась открыть дверь, но у меня ничего не вышло.

— Что ты делаешь?! Вылезай в окно, дура! Быстро!

Из разбитого окна в салон стала затекать вода. С каждой секундой поток становился всё стремительнее, и мне пришлось приложить немало усилий, чтобы против него выбраться наружу и сразу же оказаться на поверхности.

Вода была ледяной. Вокруг — непроглядная тьма, в которой зубчатым забором из ещё голых деревьев виднелся берег. От стремительно уходящей под воду и уносящейся вниз по течению машины, свет фар которой всё ещё был виден из-под толщи воды, до берега оставался примерно один бассейн. Двадцать пять метров. Кто бы мог подумать, что навыки и знания, полученные на занятиях по плаванию, мне когда-то придётся применять вот так: ни много ни мало для спасения своей шкуры?

Наглотавшись воздуха как следует, я легла на воду и поплыла. Рюкзак чуть притапливал меня, но куда больше меня беспокоила намокшая и разбухшая одежда, тянувшая меня на дно. Тот заплыв был гонкой всей моей жизни. Руки и ноги била дрожь, мышцы шеи задеревенели, но я всё плыла, не останавливаясь ни на секунду. По мере приближения к берегу вокруг становилось всё темнее и темнее. Это джип окончательно ушёл под воду и перестал подсвечивать толщу воды изнутри, да и я успела отплыть от него на приличное расстояние. Я гребла и гребла, пока, наконец, не коснулась илистого дна, едва ступив на которое я чуть не потеряла обувь. В конце концов, я решила снова лечь брюхом на воду и проплыть ещё немного, пока не смогу передвигаться ползком. Так понемногу я и подобралась почти вплотную к голым деревьям и кустарникам, а следом — и до земли, прикрытой прошлогодней сухой травой.

Тело начала бить крупная дрожь. Я промокла и промёрзла до самых костей. Нужно было бежать, но я не знала, куда. Впрочем, это было не так важно: главное — двигаться и не дать себе замёрзнуть насмерть. Я отжала как смогла подол куртки, штаны и вылила воду из ботинок. Потом обулась и просто побежала вперёд.

Я была уверена, что люди, столкнувшие нас в реку, не станут преследовать меня. Я знала также, что лучше бы мне остаться сейчас на берегу и подождать пока выплывет Ира, а уже потом вместе с ней что-либо предпринять. Но я не могла больше себя контролировать. Телу нужно было тепло, и каким-то образом оно знало, что единственный способ сейчас его получить — это двигаться и не останавливаться. Поэтому я бежала до тех самых пор, пока сознание моё снова не включилось, и я не перестала понимать, где я нахожусь.

Забравшись поглубже в заросли, я включила фонарик и осмотрелась. Вокруг — никого и ничего. Свет фонаря мерцал, и я поняла, что скоро от попавшей внутрь воды он перестанет работать. Я сняла рюкзак, а следом за ним и всю мокрую одежду. Затем достала из рюкзака смену нательного белья, которая у каждого из нас была в наших «тревожных чемоданчиках» ещё в те славные времена, когда мы пересиживали зиму в Атриум-строе. Облачиться в сухие вещи было приятно, но оставаться в них одних было нестерпимо холодно, поэтому я отжала парку так сильно как только смогла и накинула её на себя снова. Затем я беспорядочно побросала мокрые вещи в рюкзак, накинула его на плечи и отправилась дальше.

Я не знала, что делать, поэтому путь к выживанию мне преимущественно подсказывали инстинкты. Я чувствовала, что нужно двигаться, и я двигалась. Я чувствовала, что сейчас не лучшее время, чтобы есть что-то из припасов или разводить костёр, и я не тратила на это времени. Сейчас моей главной задачей было найти укрытие от ветра. Деревья и заросли вокруг спасали меня, но заночевать здесь или хотя бы остановиться, чтобы согреться и перевести дух, вряд ли было бы хорошей идеей. И потому я бежала дальше.

Вскоре я оказалась на трассе, пойдя по которой я могла либо выйти обратно к мосту, либо, если пойду в другом направлении, оказаться неизвестно где. Я выбрала неизвестность, потому что на мосту меня наверняка не ждало ничего хорошего. Идя по зарослям вдоль дороги, я думала, что куда лучше было бы выплыть к правому берегу реки, на котором стоял город, а не к левому, на котором начинался пригород. Но менять что-либо, очевидно, было уже поздно. Да и я не то что бы выбирала, когда вылезала из тонущей машины в бурную ледяную воду навстречу ночи.

Наконец, я набрела на небольшой съезд, перед которым стоял огромный стенд с изображением мотоцикла и лихого гонщика на нём. Но куда больше стенда меня интересовала постройка, находившаяся сразу за ним. То была остеклённая пластиковая будка: то ли охранный пост, то ли пункт проката, то ли что-то ещё. Мне было без разницы, что это. Главное чтобы там не было заперто, и чтобы я смогла укрыться там, обсохнуть и переждать ночь.

Я подбежала к будке и дёрнула ручку двери. Та поддалась, и я влетела внутрь, тут же взявшись дыханием согревать собственные пальцы. Я села на пол, прижалась к стенке и снова включила мерцающий карманный фонарик, работавший на последнем издыхании. Его света оказалось достаточно, чтобы осмотреть моё тесное пристанище. Изнутри всё выглядело как крохотная комнатка два на два метра. Посередине был стул, а сразу перед ним — незатейливый пульт для управления шлагбаумом и, может быть, чем-то ещё. На пульте стоял небольшой радиоприёмник, а на вешалке поверх одного из окон сбоку висел комплект чёрной одежды с шевроном на предплечье. На тёмном шевроне яркими жёлтыми буквами было вышито: «СТАР-К». Внизу всё теми же жёлтыми нитками была выведена фраза: «Спокойствие ваших границ». Недолго думая, я сорвала одежду с вешалки и надела на себя взамен промокшей насквозь парки. В тёплом и сухом бушлате я ощутила себя как в материнских объятьях. Никогда в жизни ещё мне не было так хорошо: так тепло и уютно. Я скинула вымокшую обувь с носками и обмотала ступни форменными штанами. Голову я замотала чёрным кителем, в кармане которого нашлась пачка сигарет и зажигалка. Этим находкам я решила найти применение позже. Пока — согреться и, может быть, ненадолго сомкнуть веки. Буквально на секундочку.

Когда я пришла в себя, было уже утро. Солнце стояло высоко в небе и освещала моё логово. Я проснулась и первым делом прокашлялась. Чувствовала я себя мерзко: руки и ноги еле шевелились от слабости, а в горле было чудовищно сухо. Я решила, что небольшой перекус мне не повредит. Но перед тем, как поесть, я одним махом осушила полулитровую бутылку воды из рюкзака. Дальше я принялась за банку консервов: вскрыла её, потянув за кольцо, и съела её содержимое голыми руками. Пальцы покрылись жиром, но мне было плевать, хотя раньше любые следы чего угодно на руках — будь то пыль или еда — меня до крайности раздражали.

После я осмотрела рюкзак и обнаружила, что кроме мокрого белья, которое я туда кинула вчера, и Костиного дневника в пластиковом зип-пакете там ничего и не было. Совсем ничего! Такой вот у меня был тревожный чемоданчик: смена белья, банка тушёнки, вода и тетрадь, которую меня когда-то попросили сохранить и передать Ире.

И где же теперь она — Ира? Там же, где и сам Костя, и Коля, и Настя, и Рома, и Василиса Максимовна, и тётя, и дядя, и мама, и в конце концов все те люди в чёрных и зелёных одеждах, которых Ира застрелила, защищая нас. И мэр города — Настин отец, — кстати, тоже там. И кто ещё?.. Да все. Все! Кроме меня. Все мертвы. Даже Ирин нерождённый ребёнок — и тот мёртв. А я всё трепыхаюсь. Зачем мне это? Зачем?! Почему я, а не кто угодно из них?

Мысли эти кружили мне голову, а тем временем страх мёртвой хваткой сжимал моё горло. Или это не страх, а что-то ещё? Я сглотнула и только сейчас поняла, что простыла. Очень сильно простыла. Я попробовала сказать хоть что-нибудь — без толку: голос пропал, и теперь при попытке заговорить я рычала и хрипела, как ходячий мертвец. Потрогав холодной рукой свой лоб, я поняла, что у меня начала подниматься температура. А раз так, то скоро я начну терять остатки своих сил и в конце концов умру бесславной, незаметной для всего остального мира смертью. И все проблемы разом исчезнут. Однако теперь, когда я чувствовала шершавые пальцы смерти на своём горле, мне до ужаса захотелось жить. Мне не хотелось, чтобы мир исчезал — пусть и такой отвратительный, как наш. Собравшись с силами, я встала и принялась паковать вещи в дальнейший путь.

Рюкзак всё ещё был мокрым. Парка — тоже, как впрочем и старое бельё. Просушивать всё это у меня попросту не было времени: нужно двигаться прямо сейчас, чтобы успеть до темноты и до того, как я начну бредить от жара или кашлять так громко, что мертвецы со всей округи захотят прибежать и посмотреть, как я живу-поживаю. Итого, с собой я взяла лишь то, что по-прежнему было сухим: Костину тетрадь с записями в пластиковом пакете, ключи от своей квартиры и зажигалку. Облачившись в огромный чёрный бушлат, надев подвёрнутые вполовину чёрные форменные штаны, надев ещё влажные ботинки на сухие носки и накинув сверху рюкзак, я отправилась в путь.

Какое-то время мне можно было идти по трассе. Я решила, что доберусь до моста, а затем сойду к берегу и пойду вдоль него, как бы тяжело не было пробираться через заросли по топкой почве. Лучше так, чем попасться в лапы к тем, кто ночью столкнул нас с Ирой в реку просто так. Просто потому, что мы не остановились по их требованию. Конечно, в голову ко мне закрадывались шальные мыслишки о том, чтобы выйти к заправке и снова повстречаться с теми неизвестными и попросить о помощи. Вдруг, поняв, что взять с меня нечего, они помогут мне? Найдут в своей аптечке что-нибудь от горла, от поднимающейся температуры и может быть даже от кашля. Словом — позаботятся: не выгоды ради, а просто по велению того человеческого, что в них, может быть, ещё есть. Но потом я вспоминала, как Рома доверился военным с оптовой базы, и соблазн сдаться на милость неизвестных отступал.

Карты у меня с собой не было, поэтому наверняка прийти к нужному месту я могла только по реке. Стало быть, выходить на трассу или направляться к Луговке, как планировала Ира, не было никакого смысла. Всё равно я потеряюсь, запутаюсь и в конце концов заблужусь, так и не найдя нужный дом на реке, так что лучше уж попытать счастье и пройти вдоль берега.

Немного погодя я оставила позади первый мост — тот самый, с которого мы упали в реку. Я была осторожна и постоянно вслушивалась в звуки вокруг, готовясь прыгнуть в кусты, если услышу шум двигателя.

В том же ключе прошли для меня ещё несколько часов дороги. Ноги устали и умоляли остановиться. Температура всё поднималась, а горло по-прежнему сжимал отёк, и даже дыхание моё стало шумным и хриплым. Но я продолжала идти, запрещая себе останавливаться и отдыхать. Уж лучше двигаться медленно, но без остановок — так я тогда думала.

Однако вскоре я сломалась и стала периодически присаживаться на поваленные трухлявые деревья и пни, чтобы перевести дух. Нестерпимо хотелось пить: переносить воспаление в горле без воды было мучительно. Но я знала, что пить воду из реки, предварительно её не прокипятив — плохая идея. И потому я терпела как могла, а меж тем шум воды по левую руку дразнил меня и будто бы насмехался над моим жалким и бедствующим положением. Голода я не чувствовала: от озноба меня даже начало немного подташнивать, что сводило на нет любые мысли о еде. Корнем языка я всё ещё чувствовала вкус съеденного утром мяса, и этого мне было достаточно.

К вечеру я заметила, что отдыхаю дольше, чем иду, и мне стало стыдно. Неужели я не могу заставить себя идти быстрее? Нет, больше не могу: силы окончательно покинули меня, а температура и жажда взяли своё. На закате мне ничего не хотелось так сильно, как лечь прямо здесь и позволить случиться неизбежному. Пусть меня растерзают зомби. Пусть убьёт болезнь или возьмут в заложницы какие-нибудь нехорошие люди. Пусть я сдохну и превращусь в живого трупа, но напоследок я хотя бы прилягу, закрою глаза и как следует расслаблюсь.

Шум реки в ушах стал пульсировать. Сначала я его и вовсе не замечала, но постепенно он стал так давить на уши, что его стало сложно игнорировать. Возможно, дело было в мучившей меня жажде: тело умоляло хотя бы о капле воды, и, слышать, как журчит рядом целый водоём, было настоящей пыткой. А может, дело было в температуре, к тому моменту поднявшейся до экстремальных отметок: тех самых, пересекая которые, человек начинает бредить. Вот и я была не в себе. В какой-то момент мне стал слышаться мамин голос, повторявший сущую бессмыслицу: «Мы вдвоём вокруг лето жечь на лугу два костра тихо и тихо и тихо…» Казалось, мозг так старательно пытался вслушаться в шум реки, что начал преобразовывать этот самый шум в случайные слова. Но вскоре слова эти стали обретать смысл, и я не на шутку перепугалась.

«Возьми, да подойди к воде. Ничего: поболеешь — потом выздоровеешь».

Река по-прежнему говорила голосом матери, которая когда-то давным-давно и рассказала мне о том, как опасно пить воду из любого рода углублений в земле. Это же самое простое! Базовый прошивка любого человека, слушавшего сказки на ночь: «Не пей из лужи, козлёночком станешь». Как же так получается, что сейчас мама советует мне нечто диаметрально противоположное?

Само собой, мысли о том, что никакая мама со мной не говорит, у меня не было. Я настолько явственно слышала её голос, что не оставалось совершенно никаких сомнений в том, что она приглядывает за мной с неба и теперь вдруг смогла достучаться до меня.

«Попей, зачем мучить себя? Это просто вода!»

Я продолжала идти, но уже без прежней решимости. Ноги будто бы сами несли меня всё ближе и ближе к берегу. Пересохшие губы мой сжались, когда я из последних сил заставила себя отойти прочь и продолжить пробираться через заросли в небольшом отдалении от воды.

«Напоить. Надо ребёнка напоить, а то кто ещё напоит? Все разъехались, у всех дела: Ира умерла. Завтра будет новый день, попей отсюда водень, а всё остальное — дребедень».

Теперь в мамином голосе слышался некоторый задор. Я подумала о том, сколько мне ещё нужно будет пройти, прежде чем я окажусь у нужного места. Сколько я уже прошла? Целый день — вот сколько. И как измерить это в километрах? Вот ведь задачка! Когда-то мама рассказывала мне, что скорость пешехода — примерно три-четыре километра в час. А значит…

«Значит, если ты идёшь уже идёшь около десяти часов — а ты идёшь, это точно, — то ты должна быть уже у цели. Но есть нюансы. Во-первых, ты не идёшь, а еле плетёшься. Во-вторых, ты делаешь много остановок по пути, что снижает твою среднюю скорость как минимум вдвое. Стало быть, ты прошла не больше половины пути. Это значит, что тебе предстоит ещё один день дороги. Целый день! И неужели ты думаешь, что выдержишь его, не утолив жажду? Попить из реки сейчас было бы не просто хорошей идеей, а суперской идеей! Да, вода, может, и грязная. Но это вода! Без неё ты очень скоро грохнешься в обморок и так и не встанешь. А если попьёшь — у тебя будет шанс».

Доводы реки, говорившей маминым голосом, звучали для меня разумно. Плюс, сыграло роль и моё желание всласть напиться уже хоть чем-нибудь — хоть кипящей смолой, — и я вышла на самый берег, а потом — спустилась к реке, стараясь не мочить ноги, сложила руки лодочкой и стала жадно черпать воду и пить, пить, наконец-то пить! Несмотря на то, что вода была грязной и отвратительно пахла, я была на седьмом небе от блаженства. Мне казалось, что и температура моя куда-то улетучилась, и даже горло как будто бы уже не так сильно болит. Теперь мне всё стало по силам!

«Ну, вот видишь! Вот и умничка! Мама же тебе не враг! Попей ещё, не стесняйся!»

Не помню, сколько времени я провела там. Помню лишь, что в конце концов перестала зачерпывать воду руками, встала на колени, опустила лицо в реку и стала всасывать воду, точно коктейль из трубочки. В какой-то момент я решила, что напилась, встала, и покачиваясь вернулась к зарослям возле берега, чтобы продолжить идти по сухой почве к своей цели.

Бодрым и ускоренным шагом я прошла до самого заката. Когда на землю опустились сумерки, я всё ещё шла и находилась в относительно здравом рассудке, если не считать шума реки, по-прежнему звучавшего для меня как голоса мёртвых людей. Поочерёдно я слушала то маму, то тётю, то Василису Максимовну, то кого-нибудь ещё. Ира почему-то со мной не говорила, и мне стало интересно, почему. Уцепившись мыслью за это, я подумала: могло ли получиться так, что Ира не утонула в той машине? Если она выжила, то стала ли она искать меня сразу после того, как выбралась на берег? Ищет ли она меня сейчас?

«А если ищет, то почему не может найти? Вроде, это не так сложно: отыщи лодку и иди против течения — найдёшь измождённую девочку, на заплетающихся ногах идущую неведомо куда вдоль берега, который с реки отлично просматривается. Сдаётся мне, она тебя бросила. Ну, тут её трудно винить: ты ей никто. Я бы никогда тебя не бросила. А ей это ничего не стоило. У неё и своих забот полон рот: у неё ребёнок, и за тобой ей скоро присматривать станет не досуг. А ты, дурочка, думала, что вы подружки? Х-ха-ха!»

Голос тёти звучал издевательски. Но больнее всего было слышать мамин смех вместе тётиным. Я знала, что это всё неправда: что на самом деле Ира дорожит мной, но… Но почему она всё-таки меня не нашла? Если она утонула, то всё понятно. А если нет?

«Не думай об этом. Думай лучше о том, как поспать. Сон — лучшее лекарство от всего. От тоски и грусти — тоже. Знаешь, что? А приляг прямо здесь — чего там думать! Завернись в куртку, подложи рюкзак под голову — и спи-отдыхай!»

«Да, Юля. Всё правильно: спи. Ты такая красивая, когда спишь. А ещё и тут, на природе… Всё будет нормально, не переживай».

Роме и Коле не пришлось долго меня убеждать: я и сама давным-давно была готова распластаться на прошлогодней жухлой траве и забыться сном. Я и не надеялась восстановить силы — просто хотела покоя. Я продолжала идти, пока не стало совсем темно, и на небе не засияли звёзды. Затем я отошла подальше в заросли, легла под первый попавшийся плотный кустарник и почти мгновенно уснула.

В водовороте лихорадочный бредовых снов мне запомнился только один сюжет. Я стою посреди жёлтого поля, на котором колосится рожь. В небе багряным пламенем пылает закат, окрашивая всё вокруг в яркие до рези в глазах цвета. Перед собой я вижу человека в белом халате, подпоясанного простой верёвкой. В руках у человека — коса, и он косит. Он стоит ко мне спиной, поэтому я не вижу, получается у него косить или нет. Казалось, что сколько бы он ни махал литовкой, ржи не становится меньше: она всё растёт и растёт, отказываясь падать к его ногам. Но его это ничуть не печалит: он продолжает делать то, что делает, будто бы под это всё у него в запасе есть целая вечность, и будто бы он никуда не торопится и будет терпеливо махать этой косой, пока рожь не сдастся и сама не упадёт на землю, самостоятельно подставившись под лезвие косы. А потом на поле появился ещё один человек: толстый и блаженный. Он улыбался, сидя ко мне лицом. Глаза его были закрыты.

Я проснулась от рвотных позывов. Меня тошнило и хотелось вывернуться наизнанку, лишь бы избавиться от чувства какой-то странной наполненности внутри. Словно я славно оттрапезничала, и мой желудок готов был вот-вот лопнуть от съеденной пищи. Я встала на четвереньки и, меня начало рвать. Из меня вышло немного желчи, и на этом всё. Но рвота на этом не останавливалась: теперь я её не контролировала. Мой живот сжимался, пытаясь избавиться от чего-то, что никак не хотело выходить. У меня начало сводить мышцы пресса. Слёзы брызгали из глаз, а пот струился из каждой поры всякий раз, когда накатывала новая волна. Вскоре я поняла, что это самое место, где я сейчас стою на коленях и пытаюсь прочиститься, станет моим последним пристанищем, если я срочно не поднимусь на ноги и не продолжу двигаться. Но сделать это было чудовищно тяжело — практически невозможно. Все усилия были бесполезны: я всё равно падала на землю, а ноги отказывались меня держать. Я больше не могла ходить.

Слёзы лились по моим щекам ручьём, капая на траву, а перед глазами пульсировала отвратительная картина: мерзкая желчная клякса на жёлто-серой траве с вкраплениями пузырящейся слюны. Неужели это будет последним, что я увижу? Неужели так всё закончится, и я умру именно здесь, в луже собственной рвоты? Ну уж нет: нужно хотя бы сделать это в красивом месте, ближе к берегу.

На четвереньках я ползла и ползла, и ползла к реке, пока, наконец, не услышала шум воды совсем близко и не почувствовала ладонями влагу в прибрежной почве. Река по-прежнему говорила со мной голосами, но теперь они болтали наперебой, делая это до жути громко, и я не могла вычленить из этой какофонии ничего конкретного. Помню только, что звучало это ужасно, и что голоса мёртвых людей смеялись и издевались надо мной, говоря, что я заслужила здесь сдохнуть, потому что я тупая и бестолковая, и поэтому мне здесь не место.

Стараясь не обращать внимания на навязчивые галлюцинации, я легла на спину. Рюкзак по-прежнему был на мне: я так и не сняла его и не положила под голову ночью. Из-за этого лежать на спине было немного некомфортно. Ну и пусть. Главное — видеть сейчас небо. Это бесконечное синее утреннее небо с медленно проплывающими по нему перистыми облаками. Это гораздо лучше жёлтой кляксы на жухлой траве. Наконец, мне стало хорошо, потому что я знала, что скоро обрету покой.

Словно разозлившись из-за этого, голоса в моей голове зажужжали, точно рой растревоженных пчёл. Они по-прежнему смеялись и выкрикивали оскорбления, но теперь они не могли меня задеть. Я примирилась с собой и с фатальными ошибками, которые я допустила сразу после того, как еле живая выплыла из той реки, и которые в итоге привели к моей гибели. Я примирилась со смертью родных и друзей: скоро мы всё равно с ними встретимся, так к чему теперь горевать? А даже если и не встретимся; даже если по ту сторону меня ждёт сплошной вечный мрак и больше ничего — то и пусть. Главное — там не будет боли. Не будет слёз и горечи утрат. Не нужно будет думать о том, как проломить череп тому, с кем ты меньше суток назад мирно беседовал, а теперь он превратился в монстра и хочет сожрать тебя живьём. И ещё там не будет страха: за своё имущество, за свою неприкосновенность; страха перед волей других людей, которые всегда могут повести себя с тобой по-свински. Там, на той стороне, не будет ничего, о чём я так долго беспокоилась тут, на этом берегу мироздания.