Звезда Девяти Законов: Пламень алой розы

― А как его зашивали после этого он тоже рассказал?

― Нет.

― Отчего то я верю, что он жив; верю, что ещё встречусь с ним.

― Пусть твоя надежда оправдается, ― сказал Уин и положил ладонь на плечо Фрии, повернул к ней голову, она посмотрела в ответ, их глаза встретились, глаза, полнящиеся печалью и скорбью, грустью и тоской, но вместе с тем ещё и надеждой, гордостью преодоления, ― и если вы и вправду встретитесь, пожалуйста, поблагодари его за меня.

― Поблагодарю, Уин, обязательно поблагодарю… А ты не думал кем может быть та загадочная женщина?

― Думал, но ничего кроме необоснованных догадок в голову не пришло.

― Вот и я не могу понять, если она такая могущественная, что даже способна летать, почему она бросила нас в ледяной пустоши, зачем спасать кого-то, а потом бросать умирать от холода?

― Она была прекрасна, Фэй, подобной красоты я и вообразить себе не мог, словно она не человек, а вожделенное наваждение.

― А глаза у неё зеленые, как изумруды? ― с толикой ехидства спросила Фрия.

― Не знаю, её веки всегда были опущены. Я не упомянул, но в последние секунды, что я видел её, взаправду это было или нет, её белый лик будто бы переменился, стал запятнан кровью.

― Запятнанный кровью лик… в этом есть что-то демоническое Уин. Не запятнаны ли теперь мы с тобой темными силами? ― с доброй иронией проворковала Фрия и рассмеялась. Принц был рад её доброму порыву. Однако смешки принцессы быстро стихли, уступив вою холодного ветра. К вечеру усталость и голод дали о себе знать, а спасительный «купол» заметно поредел. Настала глубокая ночь, когда Уин и Фрия добрались до подножия второго хрустального кольца.

― Заночуем в пещере.

― А я боялась, что захочешь возлечь на вершине, как подобает королям.

― Королям куда важней ― не делать глупостей. ― отрезал принц.

***

Утро было белым, очередной снежный ураган поприветствовал наследников вместо ласковых лучей зари. Восхождение по второму кольцу далось им тяжело, особенно Уину: травма ноги разболелась с новой силой. Но спуск оказался ещё тяжелее: принц дважды скатывался по камням, в попытке удержать его, Фрия оба раза съезжала следом, разживаясь новыми синяками и ссадинами.

Буран не утихал до самых сумерек. Безлунная ночь обвенчала небосвод, когда двое изнуренных брели посередине соленной равнины с «vvv» образным поперечным профилем. Некогда плотный купол света теперь скорее походил на рваное одеяло. Оценив, насколько развеялся их единственный источник тепла, Уин решил расспросить о Файере:

― Расскажи о сестре, о том, что в ней определит её судьбу.

― Её судьба ― есть её долг, как только она получит признание Цетры, её судьба станет неотличима от моей.

― Вершить чудеса огнем и железом в каждом уголке мира? Но, Фэй, я спросил не об этом.

Фрия помрачнела. Уин ожидал совсем не такой реакции на свой вопрос. Следующую минуту они прошли молча, затем Фрия остановилась, взяла принца за руки и потупив голову в землю начала:

― Уин, наследниц даров Иньярра с шести лет берут на охотничьи вылазки в горы Эристро. Я помню, как тяжело ей далась первая охота, помню, как она не могла заколоть зверя. До того, она всегда крепко спала, а после ей стали сниться кошмары. Ей было семь, когда я отправилась в паломничество к Звезде. Тогда я была уверена, что она переборет свои страхи… со временем. Но время шло, а она продолжала писать о терзающих её снах. ― Фрия замолчала, крепко сжала ладони Уина, а затем прильнула к нему, уперлась лбом в его грудь. ― Когда я ступила на землю Айзенфорта мне и самой стали сниться кошмары… скорее даже, один и тот же: в нем Файера всегда плачет, припавшая к корням в каком-то темном и страшном месте, окруженная обездвиженными монстрами, поросшими корой и мхом. И ещё я… ― Фрия запнулась и задрожала. Уин крепко обнял её. Он уже жалел о своём вопросе, но увидел, что принцесса хочет ему что-тосказать. Хочет, но не может. И у него была одна догадка ― о чем именно:

― Фэй, наваждение с горящим человеком, навеянное слухами, это его ты видела перед тем, как я нашел тебя тогда?

Фрия не ответила.

― Ты так и не рассказала мне, что тебя так сильно испугало. ― Уин почувствовал, как усилилась дрожь принцессы. ― Я хочу сказать, что сейчас самое время рассказать об этом.

― Нет, Уин. ― Фрия подняла голову, заглянула принцу глубоко в его темные глаза. ― Сейчас нам нужно найти подходящую ложбинку и хоть немного поспать.

― Твой «купол» исходит трещинами. Я думал, что мысли о сестре помогут тебе его залатать, но…

― Я боюсь, что больше её не увижу, ― перебила Фрия, ― боюсь, что меня не будет рядом, когда ей понадобиться помощь.

― Прости. Но даю тебе слово, Фэй, скоро ты увидишься с ней.

― Спасибо, ― горько улыбнулась принцесса, ― кажется, мне было нужно это услышать.

Той ночью ни одному из них не явились сны. Они проспали до полудня. Раскрыв глаза, изможденная Фрия решила, что очнулась от кошмара: небо было ясным и солнечным, стоял тихий, безветренный день. Пусть эта мысль не прожила и одной минуты, но она дала принцессе вспомнить какого это, быть в далеке от смерти. Уин ещё спал, облепленный лепестками света. Толчок Фрии прервал его дрему:

― Полдень, Уин. Ясный, солнечный день. Айзенфорт явил нам своё нисхождение, а может просто смеётся над нами.

― Айзенфорт не знает жалости. Так что да. Он смеется над нами.

Принц не ошибся. Не прошло и часа, как от тихого солнечного дня остались лишь воспоминания: ледяная вьюга обрушилась на долину. Снежные вихри были настолько плотными, что разглядеть что-то дальше вытянутой руки оказалось невозможным. Поэтому Уин и Фрия ничуть не удивились, когда уперлись в отвесную стену первого хрустального кольца:

― Мы сбились с тропы, ― глухо сказал принц.

― Понять бы ещё в какую сторону мы свернули. ― Тело Фрии просило упасть её прямо здесь: рухнуть и ждать пока их спасут. Принцесса, уже и сама не понимала почему она все ещё может идти, её ноги больше не казались ей тяжелыми, залитыми свинцом, как это было день назад. Нет. Теперь они будто истончились до едва различимых нитей, что несут на себе окаменевший торс с бессильно повисшими руками.

«Купол» Фрии перестал существовать. Порывы ледяного ветра развеяли почти все её волшебство. Осталось только пять небольших птичек: три сидели на ней, две кружились вокруг принца.

Но все же, Фрия ещё могла идти. Что-то в ней продолжало вести её. То, что было одновременно хрупким, как стекло, и прочным, как сталь. В отличии от неё Уин точно знал ― он будет идти до тех пор, пока Фрия остается жива. Даже если она рухнет без сил, он возьмет её на руки и будет нести, пока не донесет до Исудрии. Даже если он сам сойдет с ума; даже если беспощадный ветер Айзенфорта выстудит из него последнюю частичку души, он все равно будет идти, чтобы спасти её. В этом была правда, в которую он верил.

― Подождем здесь пока вьюга не развеется. ― предложил принц голосом, соответствующим его бледному, изнуренному виду.

― Нет. Если мы сейчас остановимся, я уже не смогу идти.

― Тогда я понесу тебя.

― На руках со мной тебе не взобраться на вершину. Ты сорвешься, а нет, так рухнешь без сил.

― Тогда надо решить в какую сторону идти.

Фрия медленно, с неохотой и глубоким презрением на лице к безжалостности стихии повернула голову влево:

― Пойдем налево.

― Хорошо. ― ответил принц с интонацией, ясно говорящей об отсутствии чего бы то ни было хорошего.

Фортуна соблаговолила их выбору ― они вышли к тропе восхождения.

― Уин. ― Едва различимо пискнула Фрия.

― Что, Фэй.

― Пообещай, если я не смогу идти, то ты оставишь меня и пойдешь… ― слова застряли где-то посередине пересохшего и воспаленного горла Фрии. Она дважды пыталась проглотить застрявший ком, что не пускал слова наружу и только на третий раз ей удалось это сделать. ― Пойдешь один, пожалуйста… пообещай мне.

Принц оледенел, превратился в камень, в истукана. Он смотрел в лицо Фрии широко раскрытыми глазами, не обращая никакого внимания на бьющей хлыстом ветер и на царапающие кожу ледяные крупинки. И после недолгого молчания, не дрогнув ни одной мышцей на лице ответил:

― Я обещаю.

Принц произнес это и «лед» сковавший его растаял.

― Спасибо, теперь я знаю какой ты, когда врешь. ― голос Фрии был таким, будто она выпила что-то нестерпимо горькое и сквозь это пыталась не заплакать от счастья.

Свое первое восхождение на внешнее хрустальное кольцо Айзенфорта Уин и Фрия помнили очень хорошо: для каждого из них тот подъём не был легким, но чувство эйфории, которое они ощутили, достигнув вершины хрустального гиганта с хребтами блестящих обелисков, забралось им в головы на многие месяцы. Но оказавшись на этой вершине во второй раз никто из них уже не смог испытать радости: обессиленные, разбитые, промерзшие до самой глубины своего естества, они больше походили на призраков, нашедших однажды здесь свою погибель.

― Спуск, ― Тихонечко прохрипел Уин. ― Мы совсем близко, Фэй.

Принц уже и сам не понимал, что говорит это, чтобы подбодрить дух Фрии. Только человек со стороны непременно решил бы, что подбадривать уже нечего.

Фрия не ответила, а Уин не стал задаваться вопросом услышала ли она его и просто молчит, или её слух потерялся где-то во время подъема.

Сами небеса бы не поведали, что за силы провели этих двоих по тропе вниз, но что несомненно точно можно было утверждать, так это то, что этим силам пришлось изрядно поднапрячься. Быть может, даже надорваться.

Как бы то ни было, но все три, до того казавшиеся непреодолимыми, горных гиганта оказались позади. А впереди простиралась безжизненная равнина, овеваемая влажным морским бризом.

Спустившись, двое даже не переглянулись, просто продолжили идти вперед, ни проронив ни звука. Левой рукой Фрия нашла ладонь Уина, взялась за неё, но не почувствовала никакого тепла, ладонь принца была такой же холодной, как и у неё самой. Правая рука принцессы держала Стикпальм из которого уже давно не лился свет. К вечеру погода успокоилась: с неба ровно и неспешно падали стройными рядами одинокие снежинки. И спустя несколько часов пути вдалеке завиднелись огни маяка Исудрии.

«Маяк, Фэй, мы почти пришли». ― хотел сказать Уин, но не смог, его рот полностью онемел.

Шаг за шагом, сокращался их путь, Уин даже ощутил, как в его груди что-то затеплилось, что-то очень напоминающие надежду. Но у Фрии был свой ответ на этот счет: принцесса упала на колени, не выпустив из своей руки ладонь Уина, а затем без памяти рухнула лицом прямо на хрустальное полотно равнины, принц Оклесфейма подался следом за ней, оказавшись на земле, его нос расположился аккурат малахитовой макушки Фрии. Уин сделал глубокий вдох, но не ощутил привычно исходящего от её волос аромата лиловой глицинии. Впрочем, его это не сильно расстроило, ведь не пропади его обоняние, все равно ― единственное чем сейчас могли пахнуть волосы Фрии так это солью Айзенфорта.

«Ну вот и все. Заночуем здесь, а утром пойдем дальше, до полудня окажемся в теплой бане Исудрии. Наконец набьем свои пустые животы горячей… а сейчас вообще что? День? Ночь? А Фрия?! Она ещё жива… или она… мертв… мер… МЕРТВА?!»

Скипетр Харалькорра ― могущественный артефакт, порожденный даром божества и искусством людского колдовства, нашедшей свое обрамление в лучшей работе мастера кузнеца и обретший покой в сердце человека, скованного печатями сестер Элевельгейт.

И в тот момент, когда Уин’Орл Йонфельтан вообразил себе бесславную кончину двенадцатой чудотворницы Джерменсидейры Фрии Арде Мун, им было принято решение прервать покой божественной реликвии: Уин поднялся на колени, его правая рука по-прежнему была переплетена пальцами с ладонью Фрии, принц поднял голову к вечернему небу, снежинки ласково ложились ему на лицо. Вокруг было тихо, словно остров замер в ожидании его ответа. Принц посмотрел на лежащую покойницей Фрию, затем перевел взгляд на маяк Исудрии, казавшийся ему сейчас издевательски близким.

И дал Айзенфорту свой ответ:

Слова заклятий, вышитые ртутными нитями на коже принца, руны, высеченные на его костях, иероглифы, связывающие слова заклятий воедино загорелись светом оранжевого пламени. Уин поднес левую руку к груди, к сердцу, что раскалялось все сильнее, высвобождая свет копья Харалькорра, собирающийся в руке Уина в скипетр черной дватарианской стали, вознесенный острием в полотно небес. Желание провалиться в сон, в беспамятный, беспробудный сон, желание с которым принц так долго и трудно боролся, каким-то мгновением сменилось агонией безумного жара.

Пламя закольцевало крестовину черного копья, а затем, разгоняясь все сильнее, взошло огненным смерчем под самые облака. Яркий свет горячим покровом обвалок принца и Фрию. Огненный вихрь распростерся над ледяной равниной, отразился пылающим заревом в радужках Уина. Несколько минут принц удерживал копье в сторону неба, пока не исчерпал запас последних сил, и не почувствовал нестерпимую боль в теле. Он выпустил копье, и своим раскаленным телом опустился рядом с принцессой. Через крепко переплетенные с Фрией пальцы, Уин почувствовал её тихий пульс, просунул свободную руку под её грудь и с хрустящим надрывом оторвал от студеной земли, перетащил на себя.

― Только не умирай!

С отчаянной горечью попросил он и эти слова вернулись к нему эхом.

***

Для завсегдатаев Исудрии тот вечер был исключительно ласков: шум беспокойного прибоя, перемежался с ленивыми порывами ветра, липкий снег неспешно ложился на треугольные кровли немногочисленных изб и домов, пускающих дым растопленных печей. Из то и дело растворяющихся дверей бани разносился терпкий запах еловой хвои.

Сэр Де’Энфин Глен, подданый Оклесфейма пятьдесят шестого года жизни, нес последний час дозора и уже предвкушал с каким наслаждением отправится на столь редкую, банную процедуру. Уголь ценился в Исудрии превыше золота. Аромат елового веника, донесшийся до старого рыцаря, ещё сильнее раззадорил его ожидание: совсем скоро он наконец-то отмоет от себя застывший, засаленный пот; прогреет легкие горячим воздухом, выпарит засевшую в них заразу.

Только об этом он и мог думать, ровно до того момента пока в западе от Исудрии в небе не возник огненный смерч, до того колоссальный и величественный, что не заворожиться тем, как он подобно веретену каждым оборотом перекраивает ткань горизонта в феерию пылающих огней, пожирающих ряды белых блеск и выдыхающих вереницы пара ― было чем то невозможным.

Исудрия «вскипела» все в ней зашевелилось, размеренный покой переменился встревоженным гомоном, который не поспешил затихать после того, как смерч бесследно рассеялся. Кто-то призывал готовится к «последней» битве. Другие быстро приписали сие явление на проделки погоды. Один сказал про проснувшийся вулкан. Но полвека назад сэр Де’Энфин Глен уже видел такой пылающий ураган: над ближайшими всхолмьями Отенфорруса с вершины церемониальной башни Харалькорра принц Дьюир’Орл Йонфельтан своею десницей вознес скипетр дватарианской стали вверх и небеса разверзлись под восходящим круговоротом пламени и железных искр. Тогда это ознаменовало начало великого очищающего похода Оклесфейма на земли тирана Тийзелунда Гнило-Живущего.

Но что это могло значить теперь? На зачарованном острове Айзенфорт.

«Быть может принц Уин’Орл Йонфельтан так знаменует своё преждевременное, триумфальное окончание паломничества к Звезде Девяти Законов? Нет. Здесь в Исудрии не перед кем так представляться», ― размышлял сэр Де’Энфин Глен, ― «Но этот вихрь, вне всякого сомнения ― его волеизъявление. Но что оно значит?»

Старый рыцарь донес до гарнизона свое убеждение и догадки. С вершины маяка в монокуляр дозорные не смогли разглядеть на равнине ничего примечательного. После недолгого совета сэр Де’Энфин Глен с ещё двумя оклесфеймцами отправился на разведку, и увидел то, чего никак не ожидал.

Глава 5. Проклятие Файеры

В Исудрии находился только один корабль ― Фортовая Фея и далеко не всем обитателям порта посчастливилось отплыть на нем вместе с Фрией и Уином. Бриг Джерменсидейры, забитый углем и провиантом, повстречался им в двух неделях пути от Айзенфорта. Капитан Аед Толл, посланный доставить Фрию Арде Мун на благословление Файеры, выслушал рассказ принцессы и не загорелся желанием продолжить путь к хрустальному острову за оставшимися там людьми.

Впрочем, право выбора ему никто предоставлять не стал, а его заверения в необходимости сопроводить судно с наследниками двух великих домов сочли безосновательными. Зато настояли облегчить бриг капитана Аед Толла на некоторое число бочек солонины и рыбы, а также других ценных припасов: хотя большая часть пути была уже пройдена, а вперед-лежащий маршрут не обещал никаких неприятных сюрпризов, все же, капризы ветра могли растянуть оставшуюся неделю плавания на две и даже три.

И к глубокому огорчению Фрии, сутки спустя Фортовая Фея попала в штиль. На вечерней заре, когда принцесса с тоской вглядывалась в расплавленное золото под заходящим диском солнца, Уин уловил вновь нахлынувшую на неё печаль:

― Фэй, мы успеем к благословлению Файеры. Ещё месяц впереди.

Принцесса не отвела взгляда от расплавляющегося по морскому зеркалу солнца:

― C первой ночи двух лун до самого затмения, все одиннадцать дней Файера проведет одна в башне Высокой Лазури. В ритуальных медитациях ей предстоит достичь единения души и разума, дабы получить от Цетры признание и дар Эристро… Поэтому у меня нет месяца. Корабль Аед Толла уже должен был находится в Исудрии, едва мы с тобой оказались там. Но он, как и мы, попал в безветрие. У меня чувство, что судьба противится нашей с ней встрече.

― Пусть даже так, и ты обнимешь её только после благословления, разве это так важно?

― За семь веков, я двенадцатая Чудотворница признанная Цетрой. Моему рождению предшествовали тринадцать наследниц благодати Иньярра. Две из них не получили признания Цетры… ― Фрия тяжело вздохнула, Уин молчал, ― Три века назад, в то поколение, как и сейчас, родились две дочери, наделенные даром первородного духа. С разницей в пять лет… Младшая не получила признание. Вместо того, чтобы отправится в путешествие вершить чудеса, она отправилась в башню Вечного Забвения, смирением искупать передавшийся ей грех малодушия Иньярра. Сегодня история уже не помнит её имени.

Лицо Уина помрачнело, даже лучи зари блекли, коснувшись его. Он продолжил молчать, превратившись во «внимание».

― Полтора века спустя, ещё одна носительница благодати не получила признания Цетры. Она тоже отправилась в башню… ― чем дольше Фрия говорила, тем длиннее становились паузы между её словами, ― Башня Высокой Лазури, как и башня Вечного Забвения, оплетены корнями Цетры. Цитадель Эристро далеко в горах, так же оплетена ими… Усыпальницы Чудотворниц ― тех, что совершили путешествие и смогли вернуться живыми, возведены посреди корней этого титанического древа. Каждая из Чудотворниц погребена вместе с даром Эристро.

― Стикпальмом.

― Да… Раньше, я никогда не задумывалась над этим. Пока не ступила на землю Айзенфорта.

― Где тебе стали являться кошмары, ― сочувственно закончил за неё Уин. Фрия ответила подтвердительным кивком.

― Я хочу поддержать её, быть рядом в канун явления Дионы.

Уин хотел сказать, что они успеют, что у неё будет время дать совет сестре; что Файера получит свой Стикпальм. Он очень хотел сказать, что всё будет хорошо… Но не сказал.

― Мои ноги до сих пор помнят каждый шаг, который я сделала, поднимаясь по лестнице сценического балкона. Прошло три года, а я вижу свет расцветающей в ночи Цетры так, будто это было только вчера: в подсвеченной зажегшимися соцветиями кроне размеренно кружились меж разноцветных листьев светлячки, бабочки, мелкие птички… от самых пестрых оттенков до самых серых. Это незабываемое зрелище, перед которым меркнут даже вспыхивающие на фоне огни праздничных фейерверков… Холодные перила, моя протянутая к Цетре рука, замершее сердце… Помню, как затихла толпа на трибунах церемониальной площади, когда ветвь Цетры потянулась ко мне, оплела мою раскрытую ладонь. Тогда я первый раз ощутила красоту волшебства, Уин. И очаровалась ей.

Фортовая Фея вышла из штиля через восемь дней. Когда корабль вошел в порт Шаральгахт, принцесса уже точно знала: она не успеет.

***

― Что это за птица-великан в небе?! ― Воскликнул Уин заприметив пернатое нечто кружащее над причалом.

― Это не птица, Уин. То, что ты сейчас видишь это индульгент Фэл Астрит Эристро. Посмотри на юг, видишь ещё одного? Он, кстати, летит к нам.

То, что Фрия назвала индульгентом Эристро стремительно приближалось с южной стороны залива к борту Фортовой Феи.

― Что это значит? Индульгент?

― Индульгенты Эристро это осужденные на смерть преступники. Те из них, кто предпочли смертной казни стать фамильярами колдуна, его подопытными и безвольными марионетками. Неужели ты никогда об этом не слышал?

― Слышал, но я никак не думал, что Эристро буквально превращает людей в чудовищ, да и поверить, что кто-нибудь добровольно согласиться стать вот этим, я всё ещё не могу. Скажи честно, ты ведь сейчас мне просто голову дуришь?

― А вы знатно прифигели, принц Уин’Орл, ― Усмехнулась Фрия, ей доставило изрядное удовольствие лицезреть изумление Уина, ― но посмотри сам, скелет этой птички тебе ничего не напоминает?

Действительно. Когда Уин рассмотрел кружащего над палубой индульгента, он явно различил в нем остатки антропоморфных черт: уплощенные и укороченные ноги, сросшиеся в хвост, раздутые грудные мышцы от которых отходили иссохшие до кожи и костей руки, обернутые в пернатые крылья. Но главным подтверждением слов Фрии была человеческая голова, деформированная, изуродованная, но все ещё бесконечно далекая от черепа птицы.

― И какую роль они исполняют в твоем королевстве? Зачем эти уродцы нужны Эристро?

― Они его «глаза и уши», «руки и крылья»; шпионы, которые никогда его не предадут. Их звериный нюх, движимый воспаленным умом, безустанно ищет врагов Эристро. Мало какой институт Джерменсидейры обходится без их надзора. Надо отметить, что не все они безмозглые как эта крикливая крыло-тварь. Многие из индульгентов сохраняют способность говорить членораздельно и не теряют людского облика.

― И много таких?

― Сколько их водится ведомо одному лишь Эристро. Но вряд ли их число растет, эти твари не живут долго, красная горячка регулярно сокращает их популяцию.

― Красная горячка?

― Да. Её ещё называют лихорадкой индульгентов: симптомы этой болезни проявляются за несколько дней до её однозначного исхода – неотвратимой смерти.

― Я слышал, что они впадают в безумие и рвут на части всех, кто оказывается рядом.

― Да. Так происходит, если никто вовремя не заметит первых проявлений болезни: изменение поведения ― эти черти становятся тише воды и ниже травы, а ещё как правило их глаза обильно заливаются кровью.

― А если заметят, их что, умерщвляют на месте?

― Нет, их изолируют, во время горячки индульгент, не способный добраться до кого-либо, рвет на куски сам себя. Такой исход называют вердиктом Эристро, этот термин служит напоминанием, что творец судеб не прощает преступникам грехи, а лишь отсрочивает их кару.

Внимание Уина переключили на себя матросы, ловко и быстро подготавливающие Фортовую Фею к швартовке:

― А людей, которым «посчастливилось» попасть под красную горячку индульгента, стало быть, обозначают термином ― «издержка Эристро»?

― Нет, Уин. Такого термина в Джерменсидейре нет.

***

Тронный зал Арде Муна тем вечером переливался голубыми волнами лунного света в глянце темно-синего кафеля. Вокруг колонн красного мрамора вились зеленые ветви с плодами вишневого янтаря.

Под сводами семнадцатиметрового потолка, на ковровой дорожке перед королем стояли лишь двое, остальные ждали по другую сторону врат. В повисшем безмолвии ветер играл с морским ансамблем роскошных штор, эта мелодия хорошо передавала тревогу, захватившую мысли властителя горной твердыни.

― «Долго ещё будет играть эта музыка?» ― задалась вопросом Фрия, пытаясь прочесть мысли отца, так глубоко потрясенного её с Уином рассказом.

Но не король стал тем, кто оборвал мелодию: Огреин Тогг прозванный «Палачом благородной крови» старший и главнейший индульгент «Спасителя» Фэл Астрит Эристро, личный телохранитель и «надзиратель» короля (надзирал он, собственно, за королем) ― громила в блестящем шлеме, под которым скрывалась черная мохнатая морда с белыми перьями вместо волос. На две головы выше самого короля, этот трёхрукий плод порока и черного колдовства всегда стоял по левую руку правителя, одетый в инкрустированный золотым узором зеленый шелковый плащ. Два тяжелых серебристых крыла росли из-за его плеч, они служили индульгенту не для полета, но как щиты, их оперение было пышным и жестким. Третья рука была двух-локтевой и очень длинной. Ей он держал массивную руническую алебарду, выкованную самим Астрит Эристро. И не было в королевском дворце никого, кто бы не испытывал перед этим демоном страха или презрения. Если в Джерменсидейре намечалась казнь кого-то из благородных, палачом всегда выступал Огреин Тогг. Этот индульгент Эристро был единственным долгожителем из прочих: вторая сотня лет подходила к концу, как он неустанно служил глазами, ушами и руками Эристро.