Сухинские берега Байкала. Книга 2

След шел в верховья пади, и это немало насторожило и обеспокоило Анчикоуля. Впереди могла быть совсем не желанная встреча с тем, с кем эвенки, по не писаным законам таежным, предпочитали в летнее время совсем не встречаться. Обычно в подобных случаях тунгусский охотник, первым отступая, как можно дальше обходил стороной место таких нежеланных встреч с хозяином тайги, и Анчикоуль уже размышлял, как ему более целомудренно поступить в данной ситуации. От тягостно зависшего молчания, Осип и Филантий, в который раз, в недоумении переглянулись между собой.

– Ты хошь чо-то понимашь? – первым нарушил затянувшуюся паузу молчания Филантий.

– Ет хомоты – вместо Осипа, озадаченно-тихо обронил настороженный Анчикоуль.

– Хомуты…, какие ишо хомуты тут могут быть?! – продолжил раздраженно Филантий.

– Амака… – перефразировал почти шепотом только что сказанное самим проводник.

– Амака!? – вторя ему, точно эхом отозвался удивленно и Осип, ошарашено осенившись догадкой, как вдруг съежился, и от того удрученно растянул осипшее дальнейшие свои слова – Ме-е-д-ведь, го-во-ришь? – как снова озарившись улыбкой, едко переспросил – Да где ж ты его милок углядел-то…, а! – и уже совсем расслабившись, громко расхохотался – Ха-ха-ха!.. Ха-ха-ха…, хлюпанул ты, однако паря бравенно…, парень!

Его поддержал таким же, раскатистым, но еще более насмешливым хохотом Филантий:

– Ха-ха-ха…, видно косоглазому чо-то пригрезилось! Ха-ха-ха ….

Прекратив смех и, наотмашь смахнув рукой слезы, Филонов лупнул ехидно округлившимися глазами на таежника, и еще более ядовито съязвил:

– Оно паря так быват…, ежель скажем здремнуть малость в седле.

Но к полнейшей неожиданности, все еще немало озадаченный и находившийся в мимолетных раздумьях, проводник, вдруг резким выбросом руки вперед, оборвал желчное словоблудье Филантия и, указывая пальцем, обратил взоры окружавших его таежных спутников туда, куда с особо пристальным вниманием и жгучей настороженностью озабоченно тревожно вглядывался сам. Прямо перед собой, в саженях сороках, или чуть более, теперь уже все три всадника мгновенно увидели большого, бурого медведя с палевой полосой, узко тянущейся вдоль массивной его спины. Косолапый властитель тайги, в такое время года, обычно, все еще пребывающий тощим и голодным, валово вышагивая вдоль тропы, неспешно, одиноко бродил здесь в поисках пищи. Дождливая непогода крутила и бросала лесной воздух в разные стороны, и потому запах конский он хватил запоздало, но уловив его, незамедлительно кинулся к потенциальной жертве. Однако стремительно приближаясь размашисто огромными прыжками к ней, он неожиданно для себя разглядел и лошадиных наездников, а это совсем не входило в столь желанно-аппетитные его предвкушения. Каким бы сильным и смелым хищником медведь не был, он с рождения, с молоком материнским наследует для себя то, что во многом несравненное с ним, пусть и довольно слабое двуногое существо в противовес ему владеет громоподобным и очень смертельно опасным огнебоем. Поэтому-то при любой возможности таежный хозяин старается избегать всевозможных встречных столкновений с человеком, и только, столкнувшись с ним в «лобовую», никогда не сворачивает в сторону, а тот час же решительно атакует напропалую. В данном случае он обнаружил людей запоздало, на значительном расстоянии и не был лишен пути к отступлению.

Поэтому приостановив бег, зверь, предвкушено готовившийся к нападению на жертву, резко вздыбился и устрашающе оскалив пасть, ощетинился и взъерошился загривком. Какое-то время, поднявшись на задних лапах в полный рост, он, все еще вышагивая, приближался к встречным по инерции, и тем самым неимоверно ошеломил и вверг в панику и лошадей, и спутников охотника-проводника. Кони испуганно захрапели, и ошалело шарахнулись в разные стороны, но расторопно и умело сдерживаемые всадниками, одичало, и взбешенно заплясали в тот миг под ними.

В суматохе Осип хоть и запутался в лямках котомки, но, все ж таки, сумел, резко откинувшись назад, скинуть с плеча кремневку, а Филантий охваченный паническим ужасом, забыл о своем вооружении и как полоумный с дико округлившимися на судорожно перекошенном лице глазами, заголосил истошно-пронзительным воплем:

– Вед-меть! Ды-к ета ж…, ж, взаправду ве-д-д-меть! Мужики…, да чо ж…, не стреляете!

– Эда (Зачем)! – столь же пронзительно громко вскричал и тунгус, и отчаянно замахал руками – Тар атыркаӈа, ӈэлэму гарпадя-ми! (Это медведь особого окраса, грех стрелять!)

А медведь отступая, той же минутой поспешно пересек лесную поляну и скрылся в кустах на ее окраине. Анчикоуль, опустив поводья, жгучим огревом плетки, кинул лошадь вперед, и резко вздыбив, остановил ее там, где только что находился хозяин тайги. Пружинисто спрыгнув с коня, он присел на корточки и пристально принялся всматриваться в следы уходящего зверя. Глядя на проводника, Осип и Филантий, столь же рьяно понужнув лошадей, машинально повторили его действие и спешились рядом с ним.

Теперь, всем троим путникам, отчетливо виделись на тропе большие следы лесного хищника, косолапо вдавленные в землю под его немалым весом. Эвенок поднявшись, подошел к лошади, и легко вскинул себя в седло. Его спутники с завидной расторопностью кинулись следом к своим лошадям. Тронув с места, Анчикоуль увлек за собой и их. Поравнявшись с кустами, где медведь только что скрылся, Осип с Филантием, скорее почувствовали, чем поняли, что зверь не ушел далеко, а находится где-то совсем рядом. Скрываясь в буйстве таежной зелени, он, вероятно, идет впереди, и не исключено, той же тропой их передвижения. И хоть старались они тщетно скрыть свою перепутанность, но столкнувшись впервые с медведем в тайге и оказавшись из числа людей не самого смелого десятка, через какое-то время откровенно запаниковали и начали беспрестанно оглядываться по сторонам. Анчикоуль, конечно же, обратил внимание на круто изменившееся поведение спутников, но, не подавая виду, всего лишь молчаливо усмехался. Однако вскоре у Осипа окончательно сдали нервы, и он занервничал нескрываемо. Держа заряженное оружие в руках наизготовку, в панической озабоченности лихорадочно разбрасывал он мысли: «Их путь, и в хорошую-то погоду бог ты мой труден и опасен, ведь едут то они по бесподобно дикой и глухой тайге, полно кишащей кровожадными медведями готовыми в любой момент сожрать их может быть даже живьем». К тому же, как не старался Осип разглядеть под конскими копытами тропу, по которой они ехали, так её и не углядывал. Все это в совокупности, в угрюмой и мало проглядной сумрачности дождливого дня, представлялось ему не иначе как продолжал мыслить он: «Ломятся, не особенно выбирая дорог они, кажись прямиком в пасть может ишо к более опасному хищному зверюге на обед, чем с каким только что повстречались». А обреченность такая удручающая, для пылкого воображения Бабтина была настолько ужасающей, что ему вдруг до невозможности захотелось, есть, но часов, как водилось привычно у конных всадников в те времена не было, поэтому в столь хмуро пасмурную погоду он все никак не мог сориентироваться с текущим временем. Наконец Осип не выдержал своей эмоциональной издерганности, и поравнявшись с проводником, заговорил нервозно срывающимся голосом:

– Слушай-ка, парень…, тьфу – Осип досадливо сплюнул – Я ета…, даже и подзабыл, как тя паря-то и кличут…, а да, навроде Андидобуль…, чо ли?

– Эвенок обернувшись к нему, усмехнулся:

– Гэрбив (меня зовут) Анчикоуль – и вновь устремил взгляд куда-то, в таежные заросли.

– Анчикоуль?! А…, аха, понятно…, так это…, как думашь, сколь шичас время?

Эвенок улыбнулся, взглянул на серость дождливого небосвода, покрутил головой, и всего-то пожав плечами, отвернулся и понукнул коня. Но Осип не унимался:

– Вот немтырь-то, а…, да ты хошь бы пальцем показал, где теперича солнышко! А то ить мы и не знам…, обед ли шичас…, аль дамно ужо можа быть и вечер.

Тунгус, среагировав на сказанное, еще раз запрокинул голову к небесам и, не оборачиваясь к Бабтину, поднял руку и ткнул в зенит небесный указательным пальцем. Осип, то же задрал голову, и мелко подрагивая ресницами от неприятно сыпавшегося на лицо дождя, стрельнул из-под капюшона глазами на серое однообразие небес:

– Понятно…, стало быть, дамным дамно обед.

А тем часом, где-то там, за уплотненно-ватной дождливостью облаков, во всю блистало полуденное солнышко, а в сокрытой дождливым мороком тайге, где усталых путников со всех сторон обступала косматая, широко-разлапистая мокрень ее зелени, стоял, казалось уже сгущающийся по вечернему сумеречный полумрак.

– Анчикоуль, ты останавливаться-то думашь…, али как? Передохнуть бы на-а…, да и пожрать требуется…, а то сколь времени едем, а ты, как в рот воды набрал, все молчишь.

– И взаправду парень…, пора бы где-то остановитса, оно ить без останову шипко чижало беда как долго ехать – поддержал Бабтина словом и Филонов.

– Эчэ (Нет) – ответил эвенок, и взглянув на Осипа, продолжал – Би тыкэн дэрум кимчэв, би туги сот депмулим-вал, аг-ми бира хуӈту хэгдыӈэ. Эр бира Уеӈрэ гэрбин. (Я тоже бы отдохнул, я тоже очень хочу есть, но надо достигнуть берега еще другой большой реки, река эта называется Уенгра).

– Чо сказал етот чучмек? – воззрился недовольно на Осипа еще раз Филантий.

– А черт его знат, чо он тараборит.

– Так вели ему, што б баял по-русски.

– Ты чо, не вишь чо-ли, он же по-нашенскому не белмеса.

– Тавды, зачем брал его с собой?! – вскипел еще большим возмущением Филонов.

– А другого нам не дали! – вспыхнул ответным раздражением и Осип, и насмешливо скривился в лице – По добру-то оно и нам бы не мешало владеть евошним языком.

– Хм…, ето ишо по чо?! – хмыкнул искреннее удивленный Филантий.

– А по то! Проводник-то нам с тобой шичас более нужон, нежель мы ему.

– Ося, у тя с головой все ладно? – ухмыльнулся ядовито Филонов.

– Не знай, Филантий, не знай… – посуровел лицом Бабтин и дотянулся рукой до плеча эвенка. Проводник обернулся, а Осип, проговорил ласково, умоляюще – Анчикоуль, ты хошь мало-мало-то по-русски, говореть способен…. Али как?

– Би синэ аят тылинӈэм, эвэдыт-дэ гундэв ургэ лучадыт. (Я вас хорошо понимаю, но мне трудно говорить с вами на русском).

– И чо ты теперича понял из евошней тарам-барам? – все так же ехидно продолжал взирать на Осипа Филантий. Но Бабтин в ответ лишь пожал плечами и с кислой гримасой на лице, разочаровано и тяжеловато выдохнул:

– Ничегошеньки паря толкового.

После слов произнесенных Осипом, Анчикоуль побагровел лицом, и замельтешив из-под тонко очерченных и ершисто приподнятых бровей недовольно раскосыми глазами, заговорил с ожесточенным усердием подбирая трудно произносимые им слова:

– Лучадыт мал, мал, понимай…, но гобори ете по ваша лучадыт моя…, чипка худа.

– Слава, те осподи, хошь таких-то слов от тя добились! – заулыбался благодарно Осип.

– Эта ишо кака така лучадыт? – переспросил его все так же недовольно Филантий.

– Луча по их наречью, насколь я знаю, означат русский, стало быть, он понимат нас, но по-нашенски бает худо – как и эвенк, наморщив лоб, вслух соображал Бабтин и той же минутой задался прежним вопросом к Анчикоулю – Так чо скажешь Анчикоуль…, скоро ль остановимся передохнуть, да отобедать?

– Эчэ, со мэргэпчу-вал (Нет, очень жаль, но)! Ет как по баша гобори …, а…, чипко ходи нада…, бирая Игичиӈрэ хэгдыӈэ… – ответил, Анчикоуль, с усердием подбирая к словам родного языка трудно и ломано произносимые им русские произношения.

– Каво?! – вновь было переспросил Филантий, но Осип вспыхнул раздражением:

– Каво, каво! Он навроде бает, идти надо ишо и шипко…, а вот куды, холера его разберет.

– Му – произнес Анчикоуль и широко раскинув руки, прошипел отрывисто и продолжил – Он ет бирая, со сомат кугунэде-ми (очень гулко шумит) – ткнув рукой в сторону реки, издающую такой же шумный клокот на каменистых перекатах, завершающе дополнил – Му (вода), ет ш-ш… кэтэ-гу (много). Хэгдытмэсэл (большая) ет бирая (река) такая Игичиӈрэ.

Наконец-то догадавшись, о чем пытается выразиться проводник, Осип разулыбался:

– Вот теперича-то парень я тя кажись тима… – и обернулся к Филантию – Ежель все верно понял, ехать надо к какой-то реке Игичиндре и она кажись, беда как шибка шумна.

– Так это, поди, как раз там, куда наши мужити золотишко увалили мыть?! – не менее озаренный восхитительно в своих догадках, засветился улыбчиво радостно и Филантий.

– Эчэ, алтанма силкивкил-мӣ. (Нет, там не моют золото) – резко окинув взглядом Филонова, отрицательно покачал головой Анчикоуль.

– Чо!.. Ужель неладно баю? – смутился Филантий и сокрушенно взглянул на Бабтина.

– Кажись так… – обронил завершающее разговор путников поникший взглядом Осип.

Глава 3

Удалившись версты за две от большой черемуховой поляны, где не более, как час назад столкнулись с медведем, кони путников, со значительным отклонением вправо, преодолев бессчетную полосу хвойного леса, вновь приближаемо подступились к сухинской речке. Гористо-возвышающееся над ее речным руслом правое побережье, вытягивалось продолговато-пологим спуском к урезу его воды, и было сплошь поросшее изобильно густым и широковетвистым ольховником. Еле заметная перед тем тропа в нем, тот час же растворилась бесследно. Буквально напропалую проломившись в целик, сквозь буйства гущины зарослевых его сплетений, всадники выехали на более крутое завершение гористого уклона и спустились на каменистую подошву довольно ровного речного берега, шириной, не превышающей пяти саженей, лишь кое-где заваленную большими нагромождениями из булыжника и более крупных каменных глыб. Хорошее знание местности позволило Анчикоулю без особых затруднений вывести всадников к наиболее подходящему в такую погоду месту для переправы. Длинной в полторы сотни сажень, шириной в две трети от того, равнинное, с небольшим уклоном приплёсье, позволяло реке здесь резко сбавить быстротечный нрав, так как в солнечную погоду это было не более чем широкое, вяло текущее мелководье. Но с превышением речного уровня, она с гулким водоворотным кипением, едва вмещалась в обширную прирусловую ложбину эту, яростно обдавая пенистыми брызгами побережную зелень и каменистость. И непрерывный гул ее, еще более звучным эхом гомонился во всех ближних горах и распадках.

Боязливо косясь на гулко стонущий речной поток, кони, всхрапывающие и подрагивающие телами, нерешительно подступились к воде. Но видимо испытавшие не одну опасность при переходах по горным речным прижимам, они вскоре успокоились и прекратили бояться шумного водного бурления. Всадники спешились, передохнули и принялись готовиться к переправе через реку. Прежде всего, каждый проверил исправность конского снаряжения, состояние упаковки и завязки горловин сумочных чересседельных баулов. Анчикоуль выхватив из-за пояса топор, вырубил длинный шест и, поправив на плечах котомку, ружье, взял под уздцы свою лошадь, и первым вошел с ней в воду. С некоторым интервалом за ним последовали один за другим неотступно и его спутники. Чем дальше они удалялись от берега и глубже ступали в воде, тем сильнее становился напор течения, и тем глуше становился для них ее гулко рокотный шум. Ледяная вода, обдав жгучим холодом, сразу же сбила дыхание и вызвала не прекращающуюся дрожь. Но вскоре лихорадочно знобящая лихоманка сменилась на болезненно-судорожное сведение конечностей и путники начали скользить, срываться на лежащих не ровно на дне камням. Бурный поток половодья, сбивая с ног перебредающего через реку человека, не оставляет ему практически ни каких шансов встать снова на ноги, что крайне опасно. Но куда более опасны донные ямы и рытвины, преодоление которых в половодье вслепую, как правило, заканчивается трагической развязкой. Зная об этом не понаслышке, Анчикоуль брел впереди переправляющихся, и успевал не только расторопно ощупывать шестом дно реки, но и, опираясь на него не терять опору под ногами, не упуская из рук повода своей лошади. Следовавшим, на некоторой дистанции за ним Осипу и Филантию было значительно легче. Бредущие, как и он, уже по пояс в воде, они ступали, ухватившись за уздцы и гривы лошадей, все-таки увереннее, где только что проследовал проводник.

Из-за непрерывно идущих дождей, все больше возрастающий уровнем поток ненастного половодья, стремительно несущийся по крутому, не широкому, местами каменисто загроможденному, руслу реки, создал, вероятно, уже где-то выше по ее течению крупный мусорный затор. Но затем, до того как путники подступились к реке, он с не менее возрастающим напором возможно прорвал его и устремился вниз по речному ложу. Однако, не вмещаясь в него и уперевшись в каменистые кручи правого берега, он остервенело, и неудержимо хлынул на левобережье и, затапливая более чем в полсажени глубиной его ложбинные низины, чудовищно повалил и переломал там буйно зеленеющую перед ненастьем древовидную и кустарниковую растительность.

Наводнение все еще продолжала нести по реке разный коряжисто-ветвистый древесный лом, когда путники достигли противоположного берега. На сплошь залитом водой побережье, порушенная в мусорный хлам былая его растительность, лежала не только большущими завалами, но и даже не меньшими нагромождениями поверх изуродованных деревьев и кустарников, стволовые обломки некоторых из них, теперь лишь обшарпанными остовами, сиротливо и жалко торчали из воды. Картина поистине дикая и немилосердно жестокая, но как не парадоксально одновременно и необыкновенно величественная. Но усталым путникам было не до праздного ее обозрения. Основательно промокшие, продрогшие под дождем, да еще и в ледяной речной воде, при переправе, они, отяжелевши грузно, взгромоздились на лошадей, и через четверть часа, затопленное, заваленное древесными останками, благоухающей еще совсем недавно пышной лесной растительностью левобережье сухинской реки, осталось позади. Кони шли по сосново-лиственничному редколесью, его подножье здесь как и прежде повсеместно утопало в густо-зарослевом чертополошье тонконогих побегов его же молоди. С неба продолжал сыпаться противно-моросящий дождь, и посиневший, лихорадочно трясущийся от переохлаждения Филантий, останавливая коня, заговорил, сипло-срывающимся голосом:

– Мужики …, моченьки, ужо боле никакушей нетука – и чуть помолчав, добавил тоскливо-умоляющее – христа ради прошу, давайте-ка…, будем, однако останавливатьса.

– Экун (что)? – отозвался проводник, приостанавливая коня. Не дождавшись ответа, он повернул его назад и, подъехав к Филонову, повторил вопрос:

– Эран (что случилось)?.. Пилантий, эва гэлэденни (что тебе нужно)?

– Напрасно ты парень лопочешь, вседно ж ничо не возьму в толк, чертяка ты не русскай.

– Моя гобори…, почто тбоя стала…, игдымэмэт (во всё горло) кричи?

– Дык, кажись амба …, все…, приехали! Оно ить…, и околеть эдак недолго.

– И всяго-то…, ха-ха-ха! – расхохотался посиневший от сильного охлаждения и Осип, но тут же обернувшись к проводнику, спросил – Но, а ты Анчикоуль…, чо про то скажешь?

– Би упкачив улапим туги (Я тоже весь промок) Буга улача, буга олгид ан (Небо намочило, небо высушит). Тэрэдевкэ (Надо терпеть).

– Вот вишь Филантий! Он, ить, ни скока не жалобитса, хошь и бормочет черте знат чо, а за тебя я ижно весь перепужался …, не вдругорядь ли медведь те на пятки наступат.

– Хы…, ведмедь! Ты сам-то чо…, двужильнай чо-ли?.. Ить до нитки ж мы мокрехоньки …, в обутках водищи…, борони бог, как жулькает!

– Тар упкачин (только и всего)! – рассмеялся Анчикоуль.

– Но и чо што жулькают – еще более насмешливо отозвался и Осип.

– Дык, надобно останавливатьса, огонь распаливать, да греться.

– Хы!.. И где ж ты в эдакой то мокроте дров сухих сыщешь?!

– Та хошь бы переобутьса…, одёжу сыру котору скинуть…, попеременить.

– Не Филантий, надо как можно живее отселяя ехать далее, да где-то в другом месте добру сушину гля огня сыскать.

– Эче!.. Ете делай сопсем чичас не можна – возразил Анчикоуль.

– То ись…, как ето не можно? – уставился на него недоуменно Филантий.

– Идарикэн мукэн бигин-ну (горькая есть)?

– Чо?!– не понял Филонов

– Моя гобори…, араки…, хэкухи (водка)?

– Ах, архи…, ну да, ну да! Шичас и верно…, самогоночки-то беда как не помешает.

Всадники сгуртовавшись тесным кружком лошадьми, спешились. Осип, с трудом скинул с себя котомку, и трясущимися от охлаждения руками долго развязывая ее устье, выдернул из нее жестяную кружку, ломоть хлеба и бутыль самогона. Наполнив кружку и подавая ее Филантию, он произнес:

– На…, шваркни-ка по всей гля сугреву

– Спаси христос! – Филонов перекрестился, и осушив кружку залпом, смачно крякнул – Ох…, и крепка ж ты моя голубушка! – и возвратил кружку Бабкину – На-ка Осип, да, подай-ка таку ж полнехоньку и проводничку нашему – и оборотился к Анчикоулю – Но парень, я те так скажу…, ты паря шибко молодец! Верь, не верь…, а без тебя, ету водяну прорву небесну и речну…, нам бы в жисть не осилить. Верно, Осип!

– Об чем баять…, он просто беда какой молодчага!

– Эче! Ете не моя сопсем…, ет мит очат (мы все сделали), ете буга бучэ…, неба псе ет делай – запальчиво выразившись, разулыбался эвенк.

– Хы, сказанул, да небо-то, нас тока вымочило, а речка вусмерть чуть не запропастила!

– Эче! Оська, почто така худа гобори. Эр со эру (Это очень плохо). Оська, тбоя дяличи бэе (разумный, человек). Мит эвэнкил (мы эвенки) псегда гобори, чито ете буга бучэ.

– Анчикоуль…, тебя не переспорить, ни переговореть. Ладно…, пусь будет эдак.

Налив полную кружку самогона, он подал её ему с кусочком хлеба и завершил словами:

– Возьми…, да дерни сполна, за все доброе што предстоит нам ныне сделать.

– Пасиба… – Анчикоуль принял кружку, ритуально побрызгал из нее самогон на все четыре стороны света, произнес молебство и добавил к тому – Сиӈкэчи бэе балдывки, сиӈкэнмэн буга бувки (Удачу имеющим, человек рождается, удачу небо дает). Гиркулкан дялис бутунну дялувугин (пусть исполняются все твои желания) Оська.

Дотронувшись губами края кружки, он медленно вцедил в себя содержимое, и от сильнейшей крепости поперхнувшись, заговорил вновь восторженно и сдавленно:

– Бой-ё… уж да кака он чипка идарикэн мукэн!

– Чо хороша…, ишо линуть? Ха-ха-ха, – участливо справившись, расхохотался Осип.

– Элекин (достаточно) – отказываясь, замотал головой эвенк.

– Ха-ха-ха…, ужель и тя она сударушка проняла?! – полюбопытствовал Филантий.

– Э…, элэкинди (Да…, вполне)!

– Но ничо, ничо, зато хлестко согреешься – и Осип, наполнив кружку, выпил воскликнув – Эх…, как же она хорошо то пробират…, ижно до самого нутра прожгла!

– Э, со ая…, һэку оран тыкин-дэ…, тэли синду пасиба (Да, очень хорошо…, теперь стало даже жарко…, за это вам спасибо) – разулыбался благодарно Анчикоуль.

– Ладно, ладно будет те. Ты лучше скажи, далеко ли ишо ехать?

– Эче дагакан (Нет недалеко) – Анчикоуль отрывисто махнул рукой, указывая путь продвижения – Таду, мол, ачирватын этэв-ми (Там закончится безлесье). Таду дага ге биракан ухатмар бисин (Там речка меньше вторая будет).

– Тогда чо ж мы тута ишо стоим, трогаемся! – завершил разговор повеселевший Бабтин.

Путники продолжили путь и вскоре редколесье, начало сменяться более безлесными прогалинами, покрытыми местами клочковато мелким кустарником, да изредка высоко-кустистой черемухой. В густой зелени благоухающего разнотравья кое-где впечатляюще красовалась ломкая крушина, да прикрываясь большими, раскидисто веерными листами папоротников, пестро кумачовым цветом одиноко, редкостно уже алели первые грибные побеги мухоморовых семейств. Справа от путников, по ходу их движения, начал все отчетливее прослушиваться шипящее нарастающий шум клокочущее бурливой речной воды. Это и была речка Уенгра, которую в то время русские сухинцы уже называли Поперечной, за густым лесистым правобережьем которой временами все размыто и не ясно сквозь затуманенную седину затянувшейся дождливости проглядывала синь отдаленных горных склонов, и чрезмерно утомленные, насквозь промокшие конные всадники понимали, что находятся где-то в самом начале не очень широкой горловины этой пади. Половодье вышедшей из берегов критически превысило водный уровень реки. Передвигаясь по всхолмленно-пересеченной местности, они то и дело наезжали на залитые водой низины, и объезжая их, выехали в одном месте на не широкую, но довольно протяженную лесную поляну, с огромными хаотичными нагромождения бессчетно поваленных и переломанных, когда-то давно страшной бурею деревьев, образовавших в этом месте труднопреодолимые для них лесные завалы и заломы.

Осип и Филантий с немалым изумлением вглядывались в столь давний ветровал из уже полусгнившей, а то и совсем трухлявой древесины, в надежде отыскать в них хоть какие-нибудь для ночлега дрова, но ничего подходящего не обнаруживали. Эти полуразвалившиеся, но по-прежнему все еще почти непроходимые даже для лошадей, буреломы окружающей таежной глуши жутко угнетающе воздействовали на них. За день пройдено не более двух десятков верст. И видимо по этой причине Осипу и Филантию временами начинало казаться, что они забрели сюда навсегда и уже никогда не выберутся из этих страшновато-ужасающих древесных останков. Даже лошади, преизрядно притомившиеся грузновато вышагивали, понуро опустив головы. Только проводник Анчикоуль, как и прежде удивлял своих спутников тем, что безошибочно находил выход, казалось бы, из совершенно тупиковых и абсолютно неодолимо бесконечных лабиринтов. И как в подтверждение тому, виевато извилистая и малоприметная им охотничья тропа, сколько не петляла средь давнего лесоповала, наконец-то вывела путников на крутой бережок небольшого горного ручья, где громоздко высилась груда обломков смолистого кедрового валежника. Как по заказу дождь к этому времени прекратился, а впереди, сколько доставало взглядам путников, за весело журчащим ручьем ровной, словно неприступно щетинистой стеной представал величественно моложавый лес. Филантий и Осип, завидев его и заслышав скворчащее говорливый клокот ручья, даже не обменявшись словом, как по команде свалились с них совершенно обессилено. От беспрерывной верховой езды, стянуто и тяжело, вышагивая, поднялись они на прибрежный ярок, где с ходу упали в сочную зелень травы и замерли, свободно раскинувшись безразлично ко всему расслабленно в полнейшем изнеможении. В отличие от них, Анчикоуль резво спрыгнув с коня, поочередно разнуздал всех лошадей и, освободив их от седел и вьючных сумм, пустил на выпас на длинной веревочной привязи. Закурив трубку, он подошел к высоко скученной громаде смолистой древесины и на берегу ручья, который русские позднее назовут Васильевским, не замедлил задымить костер. Вскоре озорно, игриво язычки разрастающиеся его пламени лизнули полуведерный казанок, по-охотничьи подвешенный на таган .