САГА ЙОГА

– А он крещёный был? – спросил отец Вениамин у Николая.

– Да какой же русский сегодня не крещён? – ответил Николай. – Отпой бедолагу, – жалобно попросил Николай и добавил: – Говорят, что из бывших каторжных он. Отмучился несчастный. Пусть покоится с миром. Я заплачу, если надо, – сдвинув брови, продолжал настаивать Николай.

– Бог с тобой, – отмахнулся отец Вениамин и, вставая, ответил: – Да будет на то воля Господа нашего. А сейчас нужно силёнок набраться на предстоящую дорогу.

Проснулись отец Вениамин и Борис до рассвета. Степаныч к этому времени уже запряг борзых и ждал своего хозяина. Николай вышел попрощаться с гостями и, обнимая Бориса, шепнул ему:

– Обратно поедешь, дай знать, стрельну для тебя дичь.

Фаэтон, покачиваясь, тронулся с места, и вскоре вновь борзые несли его мимо вековых сосен. Отец Вениамин словно ожил, рассказывая Борису об Иерусалиме. О том, как загадочен мир Божий, устилающий нашу жизнь скрытыми и явными знамениями. За увлекательной беседой время в пути прошло незаметно. Близились сумерки. До Чаплинского оставалось преодолеть с десяток вёрст. Утомившись и изрядно проголодавшись, Борис вспомнил лосятину, которой кормил его Николай, и тут же в памяти всплыла история о медведе, отгоняющего татар. Он вообразил себе старого Велеса, которого оплакивал зверь. Волнующее чувство нахлынуло на него. Взглянув на отца Вениамина, он хотел было поделиться своими переживаниями, но, найдя неуместным тревожить священника, сидевшего с закрытыми глазами, просто улыбнулся. На фоне вечернего неба показались столбы дыма.

– Подъезжаем, – тихо произнёс Борис.

– Да, да, – пробудившись, повторил отец Вениамин и сел поудобней. – Пахнет дымом.

Скоро появились первые дома Чаплинского. Проходящие мимо мужики останавливались, с любопытством поглядывая на незнакомцев, заехавших в их деревню.

– Стой, Степаныч! – скомандовал Борис и обратился к завалившемуся на забор мужику: – Любезнейший, как нам проехать к дому Батыя?

– Езжай прямо. Дом Батыя напротив мечети.

Степаныч хлестнул коней и фаэтон, покачиваясь, тронулся, прокладывая колёсами борозду по разжиженной дороге. Пробегавшие мимо дети остановились и помахали руками улыбнувшемуся им Борису. Показалась небольшая деревянная мечеть, а через дорогу – добротно срубленная изба, у которой стоял коренастый мужичок.

– Батый, – указывая взглядом на стоявшего у избы, сказал Борис.

Степаныч потянул за поводья, и два вороных, подав назад, встали. Лишь тёмно-синий жилет, расшитый национальным орнаментом, выдавал в Батые татарина. В остальном он всецело походил на славянина.

– Салам, – поприветствовал он гостей. И указав на дверь, пригласил в дом. По тому, что стол был накрыт, можно было догадаться о том, что Батый знал о приближающихся гостях. – Сам Всевышний послал вас, – сказал он, давая жестом руки команду стоящему рядом молодому человеку подавать на стол. —Сын, – коротко представил Батый юношу. Запахло варёным мясом.

– Батый, Отче не ест мясо. Попроси, чтобы подали чего-нибудь постного, —обратился к татарину Борис.

На что тот отреагировал мгновенно, и сын поставил перед отцом Вениамином варёную картошку с квашеной капустой.

– Кушайте, кушайте, – подкладывая Борису в тарелку мясо, предлагал Батый, поглядывая на отца Вениамина. – Третий день, как старый Велес упокоился. Если бы вы не приехали сегодня, завтра по нашим обычаям хоронить бы пришлось.

– Проводит кто-нибудь меня до Велесова дома, – спросил, вставая, отец Вениамин.

– Я сам с вами пойду, – сказал Батый и попросил сына подать ему кафтан.

– Понадобятся четыре свечи, – обратился отче к Батыю, который подозвав к себе сына, отправил его в дом. Когда тот вернулся, Батый осуждающие покачал головой и, подойдя к отцу Вениамину, сказал:

– Только три.

Тяжело вздохнув, отец Вениамин зашёл в дом и, недолго там пробыв, вышел, держа в руках Псалтирь и привезённую из Иерусалима свечу.

– Ну, как же так? – с сочувствием проронил Борис.

На что Отче ответил:

– Долг перед Господом важнее всех обещаний.

– Ну, что, голубчики, тронем? – обратился отец Вениамин к Борису и Батыю.

Выправившись, как по команде, они зашагали по скользкой грязи. По дороге до Велесова дома Борис рассказал Батыю историю свечи, которой отцу Вениамину пришлось пожертвовать, на что татарин многозначительно заявил:

– Так поступить способен только наш русский человек.

Горцы

Сидя на крыльце своего дома, мудрец Махрам рассуждал о Боге. Будучи суфием, он видел Творца в каждом проявлении жизни. Рядом с Махрамом резвилась его дочь Аиша.

– Бог един и имя Его – Мир. Он в каждой частице мироздания. Всепривлекающий, Возвышенный, Пречистый. Всеблагой, Всепривлекающий, Возвышенный. Пречистый, Всеблагой, Всепривлекающий. Возвышенный, Пречистый, Всеблагой. Всепривлекающая сила Господа содержит всё сущее. Возвышен Он, являясь причиной всех причин. Пречист Он, будучи Возвышенным и непричастным. Всеблагой Он, поскольку все блага содержит, и деяние мира этого от блага Его исходит. Не властно над Ним время, хоть и отсчитывает такт Его деяниям.

Рассуждая, Махрам наблюдал за тем, как в гору, опираясь на трость, поднимается его друг Рашид. За Рашидом шла его корова, за коровой – собака. Порядок, в котором двигалась троица, привлёк внимание Махрама. Через прищур, разглядывая своего друга, Махрам улыбнулся.

– Рашид, – обратился Махрам к другу, – вид у твоей собаки уставший, не мучил бы ты её, не гонял бы на поиски коровы. Да и сам ты уже не молод, чтобы по горам их искать. Помню я годы, когда первой бежала твоя тёлка, погоняемая собакой. А ты, проходя, мог задержаться о жизни поговорить. О делах любезно справиться, да совет какой дать.

– Да, словно вчера это все было. Собака и корова молоды были, – с досадой ответил Рашид. – А сейчас состарилась моя кормилица, да собака не молода. Было время, когда корова кормила своим молоком всю семью мою, ещё и соседские детишки угоститься прибегали. Паслась она на склонах наших гор, охраняемая собакой. А сейчас и молока уже не даёт и ходит тяжело, но рука не поднимается под нож пустить, как мать она мне. Привыкла к лугам горным она, а домой погоняемая собакой возвращаться. Привыкла собака к службе своей многолетней, ведь это смысл её жизни был. Щадя их чувства, чтобы не казались они себе бесполезными, вывожу я их в этом порядке на склоны гор, да и сам, прогулявшись, словно сил набираюсь. Так вот и складывается наш порядок, при котором мир пребывает, – договорил Рашид и продолжил свой путь.

Попрощавшись с троицей, Махрам продолжил о Боге:

– Он проявлен в каждом, кто осознано принимает Его, как мать природа приняла Его своим господином. Аишей зовётся душа человеческая. Земля приняла её в своё лоно. Да проявится в сердце твоем Любовью Господь, – благословил свою дочь Махрам.

– Мир тебе и благословение Всевышнего, – услышал он голос своего отца Рамазана.

– Будь светел так же, как светло имя твоё, – ответил благословением на приветствие Махрам.

– Имя моё досталось мне от прадеда, светлая ему память. Говорят, благородный был муж. Да и рождён я был в месяц Рамадан. Как же меня ещё могли назвать? В имени моем корень тот же, что и у тебя – Рам. А месяц так зовётся, потому что Рамой дан. Твоё же имя два корня носит. «Маха» на языке древних значит «великий», а в сочетании с «Рам» оно означает «Закон великого Рама». Я – Рамой дан. Ты – Маха Рам. Прекрасно единство наших имён, и оно не случайно. В жизни все процессы закономерны. Именами связанны судьбы людей. Читая связь имён, мудрец способен видеть замыслы Божии. Как не катится повозка без одного колеса, так не совершаются судьбы людей без людских усилий.

– Никто не бывает от природы ни низким, ни высоким. Лишь собственные дела ведут человека к почёту или презрению, – глядя на сына своего слуги Хамида, сказал Махрам.

– Однако, Эльдар – сын твоего слуги, – ответил ему Рамазан.

Махрам обратил внимание на плачущую Аишу:

– Почему ты плачешь?

– Эльдар убивает муравьёв палкой, – сквозь слёзы ответила дочь.

– У человека приниженного судьбой желания низкие. А желания определяют сущность человека, – глядя на Эльдара, тихо произнёс Рамазан.

– Хамид! – позвал Махрам своего слугу и, подозвав к себе Аишу, обратился к подоспевшему Хамиду.

– Строго накажи своего сына за убийство насекомых. С этого начинается убийство человека.

Глядя на то, как Хамид уводит на порку своего сына, Махрам продолжил:

– Того посещает счастье, кто трудится подобно волу. Лишь ничтожные говорят, что всё от судьбы. Каждый призван одолеть судьбу делами. Если же его усилия окажутся тщетны, тогда человек имеет право сказать: «Я сделал всё, что мог». И совесть его будет чиста.

Улыбнувшись, Рамазан взглянул на своего сына и спросил у него:

– Кто может ответить на вопрос: что такое совесть? Одним приемлемо то, что не приемлемо другим. Кого-то будет мучить совесть за то, что он случайно наступил на муравья, а кто то, привыкший всю свою жизнь проводить в борьбе с этими несчастными насекомыми, будет сожалеть о том, что мало их загубил. В обоих случаях – совесть. И в обоих случаях она поглощает наш покой. Когда наступит время, при котором понятие о совести у всех людей будет одно, это будет значить, что закон Великого Рама правит над миром.

– В законах совести законы большинства бессильны, – возразил Махрам своему отцу. – Находящийся в гармонии с миром – есть самый из бессовестных, поскольку сам мир является его совестью, его идеалом и добродетелью, – говоря, Махрам взглядом провожал проходящего мимо Эльдара. – Подойди ко мне, – подозвал его Махрам. Эльдар, покорно склонив голову, подошёл к господину своего отца и притупил взгляд. Махрам приподнял сына слуги и, посадив его к себе на колени, протёр с его детских щёк слёзы. – Мир, да будет тебе божеством, – сказал он заплаканному мальчишке. – Не притупляй взгляд, когда стоишь передо мной. Мы – свободные горцы. По закону гор сын раба рабом не является. За наказание, которому ты подвергся, обид на отца не держи. Отец твой любит тебя, потому что ты – его кровь, а я – потому что ты вырос на моих глазах. Но мы должны любить тебя, как будущего человека. Только такая любовь истинная, всякая другая – эгоизм, – договорив, Махрам спустил Эльдара с колен и отпустил его с Аишей. – Важно не то, кем ты себя считаешь, а то, кем ты являешься на самом деле, – сказал он своему отцу, глядя на то, как Аиша жалеет Эльдара. – Воспитывать дочь – это как ухаживать за цветком. Не польёшь – завянет. От переизбытка влаги сгниют корни. Надломишь, рана на всю жизнь сохранится. А когда расцветёт, аромат всю округу радует.

– Честь дочерей красит имя рода нашего так же, как и доблесть сынов наших, —добавил Рамазан. – Всякая дочь в будущем станет матерью. Дочь выдавая за достойного, приобретаешь сына, а слава рода твоего крепнет. Сына женив на достойной, в дом дочь приводишь, а дети её словно твои, дом радостью наполняют. С матерью дети проводят всё детство. Всем известно, что добродетель вселяется в жизнь праведных путём постоянных упражнений. Супруга твоя Марижа любовь к земле родной дочери твоей привила, рассказывая предания народа нашего, в которых мудрость вековая сокрыта. Род её славится мужами достойными. Были все они воинами, о которых легенды слагают. Брат её Каландар, оставив дело военное, купеческим делом занялся. Сын его Амин в Стамбуле торговый дом имеет, а младший сын Юсуф дело предков своих продолжит, когда время придёт. Наш же род славился учеными мужами. Предок у нас четыре поколения назад был по имени Вали – известный на всю округу суфий. Имел он сына Юсуфа светлого душой, как чистое небо, и мудростью наделённого не по годам. Со всей округи люди съезжались к дому Вали, чтобы совет житейский от Юсуфа получить. В роду же Каландара был предок – воин Халил. И была у него дочь Пэйта. Молва о красоте и мудрости дочери Халила разносилась по всем горам. Приглянулась Пэйта Юсуфу, и она в сердце своём носила образ его. Отправил Вали сватов к Халилу, но воин выгнал посланцев, осмеяв: «Не выдам я дочь свою за лекаря – богослова. Наш род – род воинов!» Хотел он выдать её за ханского сына. Узнала Пэйта о том, что отказал отец Юсуфу, заперлась в своей комнате, перестала к людям выходить. А со временем вовсе угасла в ней жизнь. Тронут был Юсуф до самых глубин и проклял род Халила в сердцах: « Не полюбит женщина из рода Халила больше, пока не получит прощение от души человеческой из рода моего!» С тех пор все женщины из рода Каландара стали холодны, как воды родниковые.

– Марижа – прекрасная женщина и достойная жена, – задумчиво произнёс Махрам. – Но вся её жизнь – это следование традициям нашим и долгу перед предками.

– Снято будет проклятье, когда душа человеческая простит Юсуфа, – положив руку на плечо сыну, сказал Рамазан. – Выдай дочь свою за Юсуфа, сына Каландара. Верни женщинам их рода счастье – любить. Или боишься ты, что Марижа, прозрев, поймёт, что не любит тебя? Тогда жизнь твоя превратится в ад.

– Нет, отец. Любящее сердце подобно райскому цветку, благоухая, покрывает всё вокруг. Пусть жизнь моя оставшаяся превратится в ад, но сердце Марижи будет любить. Положимся на мудрость Всевышнего. Я не вправе решать за дочь. Когда придёт время, пусть выберет сама. Если даже она выберет Эльдара, сына моего слуги, я её благословлю. Но и Каландару не откажу, если полюбит она Юсуфа.

Сундук

Тонкие пальцы Сундука виртуозно перебирали струны, скользя по грифу гитары. Смакуя сочную ягоду винограда, он произнес:

– Фламенко – это страсть.

– Страсть – это то, что у меня в руках, – хихикнув, ответил ему подросток по прозвищу Слон.

Сундук, продолжая перебирать струны, наблюдал за тем, как Слон ловко накидывал гандж в раздвинутую папиросу. Подросток делал это так же виртуозно, как его старший товарищ Сундук играл фламенко, обыгрывая движение пальцев Слона. Завернув край папиросы, подросток протянул её Сундуку. Ароматный дым густыми косами завис над троицей. Затянувшись поглубже и задержав дыхание, Сундук передал папиросу сидящему рядом Каландару и продолжил играть.

– Солнце припекает, тень сдвинулась. Нужно поменять место, – предложил Слон и, встав, покачнулся.

– Ударило в голову? – улыбнувшись, спросил Каландар, протянув Слону папиросу.

Вглядываясь стеклянным взглядом в густой кустарник, растущий в метрах десяти, Слон тихо произнёс:

– Мусор в кустах.

– Бегите, – так же тихо промолвил Сундук, и подростки, как ошпаренные, рванули к кованому забору, в котором был лаз. Первым проскользнул Слон, за ним – Каландар. Инспектору по делам несовершеннолетних повезло меньше. Он застрял между коваными прутьями и не мог выбраться ни в ту, ни в другую сторону, со злостью наблюдая за тем, как подростки выскочили на проезжую часть широкого проспекта.

– Стоять! – кричал инспектор, пытаясь протиснуться в лаз. Слон бежал, не оглядываясь. Свист тормозов и последовавший глухой стук, заставили сбавить ход и обернуться. Каландар парил в воздухе. На мгновение Слону показалось, что время замедлилось. Каландар свалился на асфальт и, резво подскочив, продолжил бежать, прихрамывая и оглядываясь на зависшего в заборе инспектора по делам несовершеннолетних. Он, запыхавшись, проронил:

– Кости целы.

– Сундука не взяли, – поддерживая товарища под руку, сказал Слон и предложил Каландару: – Давай заглянем к нему во двор.

Каландар принялся нервно проверять свои карманы.

– На месте, – с облегчением выдохнул он и достал из кармана штанов завёрнутый в сигаретную фольгу гашиш.

Сундук сидел в беседке, гитара лежала перед ним. Прикрыв своими тонкими кистями лицо, он что-то отчаянно бормотал. Увидев стоящих перед собой подростков, он улыбнулся и предложил:

– Зайдем ко мне.

***

Слон и Каландар сидели на полу, застеленном старым ковром. Сундук рылся в заваленном шкафу. Из кухни раздался свист чайника. Каландар встал и отправился на кухню. Подойдя к Слону, Сундук положил перед ним альбом обшитый кожей.

– Обещанный фотоальбом! – с восторгом произнёс вошедший в комнату Каландар и, присев рядом, погрузился в эпоху чёрно-белой фотографии.

– Это школьные, а это – дворовые, – комментировал хозяин альбома. – Вот мы с твоим отцом, – сказал Сундук, вытащив из вставок страницы фото, на котором два подростка были запечатлены на фоне парусника под названием « Звёздный».

– Подари мне это фото, – обратился Каландар к Сундуку, который, тяжело вздохнув, кивнул в знак согласия.

– Эх, славные были времена, – с сожалением обронил Сундук, поглядывая на подростков. – И сейчас они неплохие, только вот у меня всё уже позади: счастье молодости и полной свободы.

– Можно подумать, ты живёшь жизнью полной забот, – улыбнувшись, прокинул Слон.

– Нет, нет. Я не о житейском, – ожив, продолжил Сундук. – С годами понимаешь, что время уходит безвозвратно, и все мы зависим от его бега. Вот только сделано мной очень мало.

– У тебя золотые руки, – прервал старшего товарища Каландар, – ты воспитал не одно поколение.

– Да, – коротко оборвал Сундук. – Мне пора на репетицию.

– Можно нам с тобой? – спросил Слон. – Никогда не видел, как танцуют фламенко.

– Собирайтесь, – коротко ответил Сундук и, сделав небольшую паузу, строго заявил: – В зале сидеть тихо.

Горцы

Словно гор заснеженных белизна была чиста душа Маржаны. Гордость переполняла сердце её за род свой, когда она думала о сыне своём, Юсуфе, служившем в царской армии. Тревогой наполнилась её душа, когда она узнала о том, что его в составе дикой дивизии отправили на войну с Германией. Это утро не предвещало ничего необычного. Когда в дверь постучали, сердце её дрогнуло.

– Если это свои, то зачем звонить в колокольчик? Если кто из соседей, то голосом дал бы знать, – глядя на своего супруга, тихо произнесла она.

– Хозяин! – раздался голос с порога, и перед ней возник спешившийся всадник.

Уступая дорогу Каландару, она замерла, ухватившись за стену, и с нетерпением ждала. Всадник протянул Каландару конверт и вежливо отклонил предложение хозяина дома войти короткой фразой:

– Почтенный, ты уж прости, некогда мне.

Увидев почерк своего сына, Каландар вздохнул с облегчением и успокоил Маржану:«Юсуф пишет». Маржана, стоя рядом, нервно теребя свои пальцы, обратилась к нему:

– Ну, что ты медлишь? Скорей же, скажи мне, что пишет мой мальчик.

Наморщив лоб и надув щеки, Каландар ответил:

– Присвоили нашему сыну звание полковника.

– Что сулит ему это? Он станет чаще бывать дома? – спросила Маржана.

– Нет, – ответил Каландар. – Лишь чести прибавит ему и нашему роду.

– Чести у него и без этого хватает, а вот семьи своей пока нет. Я жду не дождусь, когда в дом к нам невестка войдёт, когда дети наполнят стены нашего дома своим смехом.

– Присмотрела кого? – с интересом спросил Каландар.

– Аиша, дочь Махрама. Марижа сказала, что дочь её в сердце своём носит образ Юсуфа.

– Судьбу не обманешь, готовь сватов, – улыбнулся Каландар и обнял свою жену за плечи.

***

Радуясь восходящему солнцу, Аиша вышла на крыльцо своего дома. Полной грудью вдохнув бодрящий прохладный воздух, она отправилась к ручью, держа в своих нежных руках серебряный кувшин. Птицы пением своим провожали её, а мохнатый шмель кружил над головой. Свежестью своей взбодрил её ручеёк, а клокочущие воды, словно звонче зазвучали, когда она к нему прикоснулась. Омыв лицо, Аиша погрузила кувшин в воду и, наполнив его до краёв, водрузила ношу на свои хрупкие плечи. Мягкой поступью она поднималась по горной тропе, когда услышала голос Эльдара. Он был ей как брат, но сердце её принадлежало Юсуфу, и это не давало ему покоя. С ранних лет он мечтал о ней. Мучительные переживания накатывали на него, когда он думал о том, что его Аиша будет с другим. Подойдя ближе, он взял её за руку, поддерживающую кувшин, и предложил свою помощь, но Аиша отказалась:

– Разве не следуешь ты обычаям предков? Как смеешь ты ко мне прикасаться, когда знаешь, что засватана я?

– Отец мой твердит мне: «Жену бери ровню». В его словах вековая мудрость, но разве можно быть разумным, когда в сердце живёт любовь. Аиша, я сделаю тебя счастливой, давай убежим, – удерживая её руку, сказал Эльдар.

– Куда? – отняв руку, спросила Аиша.

– В горах много свободных земель.

– Возможно, я задумалась бы над твоим предложением, если бы мои чувства принадлежали тебе, но только задумалась бы и не больше. Как можно противиться воле отца и зову своего сердца. И потом, думаю я, что воля отца моего была бы склонна к нашему браку, если бы сердце моё принадлежало тебе. Как можешь ты предлагать мне подобное, ведь это будет позором для всего нашего рода, согревшего тебя своей заботой. Отец мой заботился о тебе как о сыне.

– Если не дашь согласия, я тебя украду, – продолжал настаивать Эльдар.

– Мужество мужчины губит воровство, а честь девушки – блуд. Не станешь ты счастливее, если совершишь этот безумный поступок. Лишь горе накличешь на свою семью, – сказала Аиша, подходя к своему дому. Счастьем наполнялась её душа. Близился день возвращения Юсуфа. Сердцем своим она обращалась к Создателю: «Будь милостив ко мне и дай благословенное потомство».

Репетиция

Свет прожектора, бивший из оркестровой ямы, проявлял мистические фигуры, ложась на поверхность занавеса. В зале пахло чем-то необыкновенным. Магический аромат, витавший в просторах зала, вызывал ощущение праздника. Стены, впитавшие в себя всплески бурных оваций, словно резонировали эхом из прошлого. Сцена для пьесы «Ромео и Джульетта» казалась открытым окном в другую реальность. Сундук сидел на высоком стуле у декораций и постукивал пальцами по корпусу гитары. Из-за кулис вышли две молодые девушки. Встретив их пролившимся по всему пространству зала перебором струн, Сундук ожил:

– Готовы?

– Да, – ответила ему одна из девушек, пройдя к центру сцены, – мы уже разогрелись.

Пальцы Сундука заскользили по грифу, девчонки закружили в танце. Каждая из танцовщиц двигалась произвольно под ритм гитары. Их движения казались безупречными и говорящими. Когда Сундук заиграл синкопами, они, словно подхваченные страстью, закружили синхронно. Сидевшие в зале Слон и Каландар восторженно аплодировали. Отбив последний аккорд и указав танцовщицам на их ошибки, Сундук подошёл к своим гостям:

– Ну, как вам фламенко?

– Нет слов, чтобы выразить своё восхищение, – ответил улыбающийся Каландар. – Тебе обязательно сопровождать их танец игрой на гитаре вживую?

– А как же иначе?

– Можно включить аудиозапись, – предложил Каландар.

– Для меня танец – это не просто отшлифованные до безупречности движения, —ответил Сундук. – Это непрерывная страсть, передаваемая друг другу. Мои струны натянуты в душах девчонок. Их фламенко – это танец моих пальцев.

– Мне показалось, что танцовщица, которая повыше ростом, буквально становилась частью тебя. Страсть связала вас невидимыми нитями, – поделился своим ощущением Каландар.

– Это Розика – душа моя. Уже много лет я веду её, – ответил Сундук. – Розика, Розика – прекрасный цветок. Жаль, что я так стар.

– Ты влюблён в неё, – с уверенностью произнёс Каландар.

– О, да. Но мои чувства непорочны. Я довольствуюсь эстетическим любованием. Конечно, между нами присутствует страсть, но это всего лишь игра – огонь, который горит в сердце Розики, когда она танцует фламенко.

– А мне понравилось, как танцевала вторая, – переминаясь в кресле, сказал Слон.

– Это Эмма. Сестра Сантея.

– У-у-у-у, – промычал многозначительно Слон и потёр затылок.

– Разреши мне приходить на твои репетиции, – обратился Каландар к Сундуку, который кивнув в знак согласия, взял Каландара под руку.

– Только воин в душе может считать себя полноценным мужчиной, – сказал Сундук и продолжил, глядя на то, как его ученицы оттачивают движения танца, —не всякая особь мужского пола может считать себя воином. Присущие воину качества в своей совокупности дают устойчивый характер, проявляя сдержанность и скромность. Но это не значит, что всякий скромник является воином. Если ты теряешься в присутствии красивой женщины, возможно, для тебя не всё потеряно. Помни, что всякая красивая женщина – роковая. Именно она способна повлиять на волю воина и изменить ход истории. Много тому примеров: Жозефина, Клеопатра, королева Марго… Мой юный друг, это не повод боятся роковых женщин. Если ты почувствовал себя неуверенно, знай – страх преодолеть не сложно, сложно сохранить равновесие. Именно в этом проявляется искусство побеждать. В равновесии несокрушимая сила, – закончил сундук, вернулся на сцену и взял гитару. Его пальцы заскользили по грифу.

Розика, словно распускающийся цветок, закружила в танце. Её движения были завораживающими, рождающими новое чувство в душе Каландара, лицо которого пылало румянцем. Отбив последний аккорд, Сундук встал и поблагодарил учениц: