САГА ЙОГА

Уложив трупы, вся компания отправилась к машине, ожидавшей на углу улицы Рубинштейна и Невского проспекта. Протянув Сантею ключи, Юзбек обнял его и, посадив в машину, сказал:

– Я снял для вас квартиру на Чёрной речке, – обратившись к водителю он добавил: – Адрес знаешь, покажешь пацанам.

Горцы

После похорон Джамлутдина, Аиша поведала старцам о своём горе, ставшем причиной её скитаний.

– Доченька, я хорошо знал твоего отца и дружил с Каландаром. Пойдём со мной, я держу путь в Порт-Петровск к своему сыну Гаруну. Назовёшься невесткой моего младшего сына, так будет безопаснее. Вырастишь Загиди, а там одному Богу известно, что нам уготовано.

Понимая своё положение, Аиша согласилась не раздумывая. Смерть Джамалутдина проявила в ней силы, взошедшие из самых глубин её души. Собрав волю, она решила во что бы то ни стало сохранить Загиди, вырастив из него мужчину, достойного памяти своих предков. Это был самый тяжёлый этап её жизни, о котором спустя годы она старалась не вспоминать. С этого началась новая страница её выживания. Благодаря имевшемуся на руках фамильному золоту, она прожила в Порт-Петровске до тех пор, пока среди народа не пошла молва о строящемся на болотах городе. Люди со всей округи съезжались в образованное поселение в надежде на заработок. Загиди к тому времени исполнилось тринадцать лет. Казалось, злой рок преследует Аишу с того времени, как она покинула своё родовое село.

Грозный голос Левитана оповестил о начале войны. Мужское население заметно поредело. Воевать ушли все, кто мог встать под ружьё. На имевшемся в городе производстве работали одни женщины и специалисты-мужчины, которые по своей профпригодности оказались нужнее в цехах, нежели в окопах.

Уже подросший Загиди принял решение взять на себя обязанности кормильца. Поступив в ремесленное училище, он вышел на производство, где работал в две смены. Так он получал две карточки на хлеб, одну – для себя, другую – для матери. Работавшие в цеху женщины с сочувствием относились к мальчишке, который стоял у токарного станка на стуле, поскольку был мал ростом. Однажды мастер цеха застал его спящим на рабочем месте. Подойдя к Загиди, он накрыл его своей курткой, а утром после смены решил заглянуть к нему домой.

Дверь открыла Аиша. Представившись, мастер вошёл и, присев на стул, спросил:

– Почему ты сидишь дома, когда твой малолетний сын работает на износ в две смены.

Вопрос мастера резанул, словно нож. Смущённая Аиша покраснела, а затем, прослезившись, ответила:

– Загиди весь в отца. Я не могу ему перечить. Он считает, что я опозорю его, если позволю себе работать, когда он в состоянии прокормить нас обоих.

– Но он ещё ребёнок, – возразил мастер.

– Он сын своего отца, – ответила мать.

Ответ прозвучал настолько убедительно, что мастеру нечем было возразить. Встав, поправив борта своего пиджака, он вышел, тихо прикрыв за собой дверь. Аиша стояла у окна, глядя на то, как на улице резвились дети, сверстники её сына. Понимая всю несправедливость положения Загиди, она решила вопреки требованиям сына, выйти на работу. «Завтра же утром отправлюсь на завод», —сказала она себе.

– Мама! – услышала она радостный голос вошедшего Загиди. Как обычно, сын поцеловал её в щеку и достал из карманов две пайки хлеба.

– Приходил мастер цеха, – сказала ему мать. – Сынок, я не могу больше так. Ты устаёшь. Позволь мне устроиться на какую-нибудь работу, чтобы тебе не было так тяжело.

Загиди взял руки матери в свои и поцеловал их:

– Мама, разве не кровь отца моего течёт во мне. Как я буду смотреть людям в глаза, если моя мать будет работать?

– Сынок, я не могу больше так. Все твои сверстники гоняют мяч, а ты у станка стоишь.

– Мама, ты говорила, что у тебя остались фамильные драгоценности.

– Да, – ответила Аиша.

– Давай купим корову, – предложил Загиди. – В доме всегда будет молоко, и ты будешь занята.

Вздохнув, она полезла в мешок, лежащий под кроватью, и достала из него две золотые монеты.

– Думаю, этого хватит, – сказала она. – Надо у Шаймы узнать, она точно знает .

– Вот и займись этим, а обо всём остальном я позабочусь, – ответил Загиди и поцеловал мать. – Мне пора на работу.

* * *

Шайма была немногим старше Аиши. Её муж был в числе первых новобранцев, ушедших защищать родину. Не прошло и года с момента призыва, как она получила похоронку. Это были суровые годы начала войны. Холодные, голодные, оставшиеся без поддержки, женщины того времени героически справлялись с трудностями, свалившимися на их плечи. Ребёнок Шаймы, заболев тифом, умер ещё до того, как пришла скорбная весть о её супруге, но горе не лишило её сердце способности сострадать. Приняв четверых детей с оккупированных фашистами территорий, она окружила их материнской любовью. Да и дети относились к ней как к родной, даже называли её мамой. Соседи, сопереживая, несли в дом к Шайме имеющиеся скромные запасы продуктов, а по вечерам всё собранное выставлялось на стол, и одна большая семья братских народов ужинала, обсуждая последние новости с фронта. Накормленные дети укладывались спать, а взрослые, собравшись у маленького приёмника, слушали выступление Московского Филармонического Оркестра. Утром, накормив детей, Шайма занималась младшим. Минувшим вечером добрые люди принесли немного материи, и она собиралась сшить из неё рубашку.

– Мама, мама, к тебе пришла тётя Аиша! – сообщил, забежавший в дом мальчишка. Отложив ножницы в сторону, Шайма встала и хотела направиться к дверям.

– Мир дому твоему, сестра, – поприветствовала Аиша. – Я по делу, – добавила она. Шайма усадила её за стол и присев рядом, улыбнулась. – Хочу купить корову, – неуверенно произнесла Аиша, – думаю, что одна с ней не справлюсь. Давай вместе займёмся хозяйством. Молоко будем делить по справедливости. У тебя вон сколько детишек, и всех надо кормить.

– Ой, хлопотно при нынешнем положении держать корову. Может быть козу? Она и ест меньше, – ответила Шайма.

– Вот я и предлагаю разделить хлопоты на двоих. Молоко, две трети надоя, будешь забирать ты, а оставшуюся часть – я.

– А деньги у тебя есть?

Аиша положила на стол два золотых червонца.

– Думаю, этого хватит, – сказала Шайма. – Я слышала, на соседней улице одинокая старушка хотела продать свою корову. Пойдём. Что же ты сидишь? – подбодрила она Аишу, и две подруги вышли из дома. – Дети, идёмте со мной, – позвала Шайма резвившихся во дворе мальчишек, и дружная компания направилась на соседнюю улицу.

Торг был неуместен. Увидев две царские монеты червонного золота, старушка в придачу к корове отдала и двух кур-несушек. Восторг, с которым дети сопровождали животных к дому, был непередаваемым.

– Ну что, мальчики, будете помогать нам с тётей Аишей заготавливать сено на зиму? – спросила Шайма.

– Да, да! – дружно кричала детвора.

Это была по-настоящему искренняя радость, наполнившая сердца детей и двух матерей. К вечеру два семейства вкушали первый надой. Молока было столько, что хватило напиться самим да ещё и угостить соседских детей. Часто Аиша и Шайма, наполнив два кувшина доверху, просто выставляли их на улице, и дети со всей округи прибегали, чтобы полакомиться. Вскоре, к всеобщей радости, голос Левитана объявил о безоговорочной капитуляции фашистской Германии, а ещё через год Загиди был призван в армию.

Любовь

– Индюха, – протянув папиросу Каландару, произнёс Сантей.

Затянувшись поглубже и задержав дым, Каландар обратился к своему старшему товарищу с просьбой:

– Сантей, расскажи мне, как всё было в тот судьбоносный для тебя день? Я много раз слышал эту историю от Сундука.

Немного смутившись, Сантей откинулся на спинку кресла и, вздохнув, принялся вспоминать:

– Это был конец шестидесятых. Мы все жили большой семьёй. У меня был старший друг – Юрка Беспалый. Однажды, прогуливаясь со своей женой в парке, он, по воле Господина Случая, встретился с хулиганами. Юрка был боксёром, международником. Заступаясь за свою жену, он переломал ребятишкам все кости. Вскоре мы узнали, чтобы отомстить за поломанные носы, они решили собрать молодёжь со своего района. Я помню, как старшие пацаны с нашего двора встречались с приехавшими мужиками, которые, как оказалось, были братьями тех самых хулиганов. Они требовали дать им возможность расквитаться с обидчиком. Но ты же понимаешь, в то время отдать на растерзание своего было немыслимо. Тогда понятие «свой» ещё было истинным. На следующий день они приехали к нам в город с сотней своих бойцов, ну и нас было не меньше. Встретились мы у старых гаражей. Когда началась потасовка, я, недолго думая, привязал к рукам два штыря и ворвался в толпу. Ну, а дальше как у классика: «Рука бойца колоть устала». Не помню, сколько: двадцать, тридцать, а может и больше полегло от моих рук. Всё было как во сне, при этом я чувствовал, как штыри, которые были в моих руках, входили в плоть, проходя меж рёбер. Срок мне дали всего за два трупа. Это то, что смогли доказать, только благодаря тому, что видел наш участковый, прибывший с нарядом милиции под конец бойни. С учётом отмены малолетства мне дали пятнашку. В лагере я задушил учётчика прямо на глазах у начальника колонии. Добавили ещё три. Раньше за ЗК больше не давали. Так вот и отбыл восемнадцать, вышел в восемьдесят восьмом. Юз поддерживал меня весь срок, слал передачи, помогал матери, а когда я освободился, предложил работать вместе. Мне нравится. За долгие годы лишений привыкаешь жить скромно, так что я чувствую себя в полном достатке, – погасив папиросу, Сантей продолжил: – Если ты помнишь, моя семья занималась скотоводством. Мне было двенадцать, когда мой дядя, Георгий, забрал меня и моих двоюродных братьев к себе в казачью станицу. Это делалось ежегодно с целью приучить нас к труду. Нам выдали двадцать баранов на четверых. Нужно было их порезать, освежевать и разложить ливер по тазикам. Братья, как только Георгий оставил нас, решили сбежать домой. Возможно, я примкнул бы к ним, если бы не знал, что меня ждёт по возвращению. Отец был суровым казаком. Не раздумывая, я принялся треножить скот. Помню, как в первый раз нерешительно перерезал барану артерию. Руки тряслись, а я словно был погружен в таинство жизни и смерти. Ну, вот с этого всё и началось. К вечеру, когда Георгий приехал за нами, братьев уже не было. Я стоял перед ним весь в крови с ножом в руках, а взгляд мой, как позже он рассказывал моему отцу, испугал его. Так я провёл на кошаре всё лето. Мать с отцом были довольны. Георгий хорошо заплатил за мою работу. Но их радость была недолгой. Мне нужна была кровь, и я начал резать всё, что мне попадалось: кошек, собак, ежей. Обеспокоенные, родители обратились к врачам. Те, недолго думая, решили провести профилактическое лечение и направили в психиатрическую лечебницу, где я провёл шесть месяцев, а когда вышел, продолжил своё дело, но теперь так, чтобы никто не видел.

– Опасно находиться с тобой под одной крышей, – подтрунил над своим старшим товарищем Каландар.

– Не гони. Я, как минимум, месяцев на восемь успокоился, да и Юз, я думаю, скучать не даст. Работы непочатый край. Но тебе в это дерьмо лезть не стоит. Вызывает зависимость. Лучше иди, позвони ей.

– Кому? – удивлённо спросил Каландар.

– Ксюхе. Уверен, она ждёт твоего звонка, – ответил Сантей.

– С чего ты взял? – недоверчиво спросил Каландар.

– Жизненный опыт, – ответил Сантей. – Пойду варить чай, – и отправился на кухню, напевая: – К тебе, моя родная, я скоро вернусь…

Оставшись в комнате один, Каландар задумался: «К тебе, моя родная, я скоро вернусь». Ему показалась, что Сантей, таким образом, подшучивает над его чувством, поделённым между двух женщин. Стоя у телефона, он пытался решить для себя, правильно ли он поступит, позвонив Ксении, когда в родном городе его ждёт Розика. Он чувствовал, что предаёт. И в то же время, непреодолимое желание влекло его душу к той, которая появилась в его жизни, как яркая вспышка. Пока он думал, рука сама взялась за телефонную трубку.

Переливая чай из эмалированной кружки в фарфоровый стакан, Сантей вошёл в комнату и, мусоля папиросу, спросил:

– Ну, как?

– Приглашает прокатиться в Москву, – ответил Каландар.

– Ну, а ты?

Вздохнув, как перед прыжком в пропасть, Каландар без слов выразил своё переживание.

– Езжай, не сомневайся. Через недельку вернёшься. Резвитесь, пока молодые, – подбодрил Сантей и сел в кресло. – Деньги в комоде.

* * *

Поезд мчал, стуча колёсами. За окном мелькали деревушки. Сидя за столиком, Каландар и Ксения смотрели в затянутое багрянцем небо, в котором проявлялся, словно звезда, отражённый в окне светильник. Откуда-то издалека, еле слышно, доносился голос Демиса Руссоса.

– Первый раз еду в Москву, – прервал молчание Каландар и хотел было продолжить, но в дверь постучали:

– Да, да.

Окинув купе беглым взглядом, к ним вошёл проводник:

– Чай, кофе?

– Кофе, – сухо ответила Ксения.

– Кофе, – повторил Каландар и, дождавшись, когда проводник закроет дверь, спросил у Ксении: – У тебя есть парень?

– Да, – ответила Ксения, – он едет со мной в одном купе.

– Нет, нет, я не об этом, – попытался перефразировать Каландар и, немного замешкав, добавил: – Ты такая красивая и одна.

– Я же тебе доступно ответила, – кокетливо ответила Ксения и, подсев к Каландару, толкнула его руками в грудь так, что он упал на подушку.

– А у тебя? – спросила она, положив свою голову ему на грудь.

– Была, – тихо произнёс Каландар и нерешительно добавил: – есть, но у меня с ней ничего не было. Ну, ничего выходящего за рамки приличия.

– Ты о чём? – спросила Ксения.

– Ну, ты понимаешь, – смущённо ответил он.

Рассмеявшись, Ксения спросила:

– А у тебя вообще был кто-нибудь, с кем ты переходил за рамки… Как ты выразился? Приличия?