Осколки наших чувств

Он развернулся на каблуке своего тяжелого ботинка инаправился к выходу. У самой двери, уже взявшись за ручку, он остановился, необорачиваясь.

— Диагностику начинайте сегодня же. Список необходимыхреагентов оставьте там, где я его точно увижу. И, Лира, — он слегка повернулголову. — Тот венецианский осколок, что вы привезли с собой из старой жизни. Язаметил, вы носите его всегда с собой. Это хороший талисман. Напоминание оремесле, о том, что вы умеете и кто вы есть. Но следите внимательно, чтобынапоминание не превратилось в якорь, который намертво привязывает вас к местукрушения.

Потребовалось несколько минут, чтобы дыхание выровнялось, асердце перестало колотиться о ребра. Я подошла к столу и развернула серыйвойлок. Зеркало-призрак теперь лежало передо мной.

Я погрузилась в процесс с почти религиозным рвением: взятиемикропроб, приготовление растворов в стерильных пробирках, изучение всплывающихна экране разноцветных графиков и пиков.

Делая записи в лабораторный журнал, я ощущала, какотступает хаос эмоций, вытесняемый упорядоченными колонками данных, формул ипредположений.

Голод напомнил о себе глухим урчанием. Я машинальновзглянула на часы, встроенные в панель стола — было уже половина четвертого. Япропустила не только обеденное время, но и весь мир за пределами этого кругасвета.

Выйдя в коридор, я обнаружила привычный деревянный поднос, носегодня, рядом с ним, на каменной плите стояла высокая термокружка из матовойстали. Я открутила крышку — оттуда повеяло обжигающим ароматом свежего имбиря, цедрылимона и чего-то травяного, возможно, шалфея.

Вернувшись, я поставила чай рядом с микроскопом. Параллельнос химическим анализом я начала предварительную очистку рамы. Под слоями копотии гари стало проступать изящное серебро. Кто-то, очень давно, вложил в созданиеэтой оправы не просто время и мастерство, а душу и любовь к прекрасному. Теперьона держала в своих объятиях только боль и уродство.

К концу дня, когда свет из окна почти погас, сменившисьсумеречной синевой, я составила исчерпывающий список из пятнадцати реагентов, некоторыеиз которых, я была абсолютно уверена, было не просто нелегко, а почтиневозможно достать в короткие сроки. Листок с аккуратным перечнем я положила надальний угол стола, и прижала его тем самым осколком венецианского стекла измоего кармана, решившись отпустить всё, что с ним было связано.

В моей комнате, в камине, уже потрескивали принесенные кем-тодрова, отгоняя сырость. Снаружи завывал и метался ветер, швыряя в них редкиекапли начинающегося дождя.

Ритм одиночества, под который я начала жить, былокончательно и бесповоротно нарушен. На смену ему пришел новый, где тиканьестаринных часов смешалось с тихим шепотом спектрометра, с биением собственногосердца и с вопросами, которые теперь висели в воздухе между мной и моимработодателем. Он провел черту между эффективностью и хаосом, между будущим ипрошлым. И сегодня, сам того, возможно, не желая, своими словами об отце, онзаставил меня сделать первый шаг за эту черту. Осталось только понять, на чьюсторону я вступила — на сторону спасителя или на сторону того, кто холодноконстатирует диагноз, не интересуясь, можно ли еще что-то спасти.

Глава 6: Теория и тень

Работа над зеркалом вошла в стадию методичного ритуала, гдекаждый день был тождествен предыдущему, а прогресс измерялся не часами, амозолями на пальцах. Каждое утро, ровно в девять, я готовила свежую порциющадящего раствора, запах которого теперь всегда будет ассоциироваться у меня стерпением. Каждый вечер я отмечала микроскопические, но значимые изменения: кристаллическиеструктуры постепенно теряли свои агрессивные грани, превращаясь в желеобразнуюмассу, которую затем можно было осторожно удалить, не задевая хрупкую основу. Этобыла победа, столь же незаметная для невооруженного взгляда, сколь ифундаментальная.

Кай появлялся ежедневно и выслушивал мой сухой отчёт, составленныйиз цифр и химических терминов, задавал один-два уточняющих вопроса техническогохарактера, всегда попадающих в самую суть проблемы, и так же бесшумно удалялся.

Сегодня, сразу после его утреннего визита, я сновапогрузилась в рутину. Под лупой, в круге искусственного света, я обрабатывалаучасток, на который ушло три дня, когда внезапно ощутила его присутствие раньше,чем услышала или увидела. Я подняла голову, и взгляд наткнулся на него, ужестоящего в дверном проеме. Он держал в руках плоскую папку из плотного картонас замятыми углами. Она была перетянута двумя резиновыми ремнями с тусклымиметаллическими пряжками.

— Есть прогресс? — спросил он своим обычным, лишеннымтембра тоном, делая шаг вперёд.

— Медленный, но стабильный и предсказуемый, — ответила я, откладываяинструмент с тихим щелчком. — Но речь идёт как минимум о двух неделях, возможно,месяце, только на первичную очистку поверхности, без учёта последующейконсолидации и выравнивания.

— Это приемлемые временные рамки, — заключил он коротко, кладяпапку на край стола. — В данный момент требуется переключить ваше внимание надругой проект. Чисто теоретический, но требующий вашей экспертной оценки.

Он расстегнул пряжки ремней и развязал их. Внутри лежаластопка документов разной степени древности и происхождения — от выцветшихтипографских листов с водяными знаками до свежих, ещё пахнущих тонеромсовременных распечаток. Верхним листом была фотокопия, очевидно, сделанная смузейного каталога. Чёрно-белое изображение, но от этого не менее впечатляющее.На нём было запечатлено зеркало. Внизу, под изображением, готическим курсивомбыло выведено:

— «Исчезнувшее», — прочитала я вслух.

— Его вывезли из музея в Париже при отступлении, в сорокчетвертом. Официальная версия — уничтожено при бомбардировке железнодорожногосостава. Неофициальная… — он провел ладонью над раскрытой папкой, — чтозначительно интереснее, предполагает, что оно уцелело. Было намеренно разобраноили разбито на крупные, транспортабельные фрагменты и с тех пор десятилетиямикочевало по самым темным, самым закрытым частным коллекциям Европы. Наш крайнескрытный клиент утверждает, что ему удалось собрать основные части. Все семьзначимых фрагментов.

— Семь фрагментов, — повторила я машинально, листая дальше.За исторической справкой шли цветные фотографии. Кто-то с аккуратностью выложилна белоснежный лист ватмана осколки былого величия. Это были крупные, с«рваными» краями куски, как части чудовищного пазла. — Это работа не на недели.На месяцы. И не для одного реставратора, как бы он ни был гениален.

— Наш гипотетический клиент ставит во главу угла абсолютнуюконфиденциальность, — парировал Кай. — Один ведущий мастер. Максимум — два, включаяузкого помощника. Вопрос, который он задаёт сейчас, стоит о принципиальнойфизической и химической возможности такого восстановления и о примерных, пустьи растянутых, сроках. Ваша текущая задача — изучить все имеющиеся материалы исоставить предварительное, но максимально обоснованное экспертное заключение.

Я погрузилась в папку, забыв на время о его присутствии, окомнате, о зеркале из пожара на столе. Это была целая вселенная, упакованная вкартонную обложку. Помимо фотографий, здесь были копии пожелтевших инвентарныхкарточек музея Парижа, выписки из аукционных каталогов пятидесятых годов, техническиеотчеты рентгенографического исследования 1953 года, подтверждавшие подлинностьсостава стекла и наличие под слоями грязи оригинальной, хоть и поврежденной, серебрянойподложки. Отдельной пачкой лежали документы о чудовищно неудачной попытке реставрациив начале семидесятых: какой-то самоуверенный невежда пытался укрепитьрассыхающуюся древесину рамы грубой смолой, которая за полвека пожелтела, потрескаласьи теперь сама угрожала целостности дерева.

Я читала, делая пометки в своем блокноте. Стекло такойтолщины и возраста могло иметь непредсказуемые внутренние напряжения; малейшаяошибка при склейке, неверный угол или давление, привела бы к рождению новыхтрещин. Я настолько ушла в эти расчёты, что не сразу заметила, как Кай, вместотого чтобы уйти, как обычно, занял позицию у высокого узкого окна, спиной ксвету, наблюдая за мной.

Через пару часов, когда свет из окна начал краснеть, ядобралась до технических схем в самом низу папки. Это были копии чертежей измузейного архива.

И тогда я увидела пометку на полях. Её нанесли шариковойручкой, синими, уже чуть выцветшими чернилами, аккуратным и знакомым почеркомбыло выведено:

«Anomalia nella composizione delpigmento. Possibile ridipintura successiva. Verificare con UV. A.А.»

*Аномалия в составе пигмента. Возможна последующаяперекраска. Проверьте с УФ. А.Э.

Всё внутри меня оборвалось и рухнуло в пустоту. Буквы «A.Э.»плясали перед глазами, жгли сетчатку и прожигали мозг. Аделина Эллард. Моя мать.Она не просто знала об этом зеркале. Она его изучала.

Когда? Для кого? Что связывало её, скромного, пусть италантливого реставратора, с этой пропавшей реликвией?

Я сидела, пытаясь заставить грудь сделать хотя бы один вдох.Холодный голос разрезал немоту, заставив всё мое тело вздрогнуть.

— Вы что-то обнаружили?

Кай уже стоял напротив. Я не слышала, как он подошёл, иинстинктивно прикрыла ладонью злополучную пометку.

— Нет… То есть, да. Обнаружила несостыковку в описанииструктуры рамы, — выдавила я. — Вот здесь, упоминание о возможной более позднейреставрации. Это, конечно, может существенно повлиять на оценку аутентичности и,как следствие, на всю стоимость и смысл будущих работ.

Слова звучали фальшиво даже для моих собственных ушей.

Он не ответил, а просто продолжал смотреть, и в этойтягучей паузе было больше угрозы, чем в любом крике или обвинении. Комнатавдруг стала тесной.

— Вы спрашиваете о чем-то конкретном? — наконец выдавила я,понимая, что само это молчание и моя скованность, выдаёт меня с головой. — Окаком-то конкретном документе?

— Я спрашиваю, — произнес он медленно, растягивая слова, —не наткнулись ли вы в этом массиве документов на информацию, которая меняет вашсугубо профессиональный взгляд на объект, или вызывает… дополнительные вопросы.Вопросы, возможно, выходящие за узкие рамки технико-экономической оценки.

Медленно я убрала дрожащую руку. Кончиком карандаша, некасаясь бумаги, как бы боясь осквернить её, указала на злосчастную строчку.

— Вот здесь. Рукописная заметка на полях схемы. Предыдущийисследователь, привлекавшийся, видимо, для консультации, уже отмечал этуаномалию. Непонятно, учтена ли она в общих выводах.

Кай наклонился.

— Да, — произнес он ровно. — Это из числа сопутствующихматериалов, приложенных к делу для полноты картины. Заметка эксперта, привлекавшегосядля предварительной консультации примерно… десять лет назад.

Он сказал это так спокойно, что у меня на миг потемнело вглазах, и я вынуждена была опереться ладонью о стол. Он знал. Он стопроцентнознал, чей это почерк. Он сам положил эту схему, эту самую копию с этой самойпометкой, в папку. Это не было случайностью. Это был тщательно расставленныйкапкан. Провокация. Но с какой целью? Чтобы спровоцировать мою реакцию, вывестина чистую воду? Чтобы я поняла раз и навсегда, что он в курсе всей подоплёки, всейсвязи? Или, наоборот, чтобы я, испугавшись, начала задавать вопросы, которые онпотом мог бы использовать или которыми мог бы манипулировать?

— Его выводы… они где-то учтены в общей картине? В болеепоздних отчётах? — спросила я, заставляя себя говорить об «анонимном эксперте»,делая вид, что проглотила наживку, но всем нутром чувствуя, что он видит этуигру насквозь.

— Все доступные данные, разумеется, были рассмотрены ивзвешены. Ваша задача, как я сказал, — дать свежую оценку, основанную наобъективных фактах о физическом состоянии объекта, а не на наслоившихся задесятилетия мнениях, догадках и… — он на мгновение задержал взгляд на мне, —чужих, пусть и компетентных, пометках на полях. Помните об этом.

Он начал собирать бумаги обратно в папку.

— Изучайте материалы в удобном для вас темпе. Пока чтоосновным и единственным фокусом вашей физической работы остается текущий объект,— он кивнул в сторону обожженного зеркала. — Это досье — фон. Возможностьрасширить кругозор, понять масштабы и сложность потенциальных задач, которыемогут возникнуть в будущем. Не более того.

С этими словами, застегнув ремни с теми же тихими щелчками,он взял папку под мышку, повернулся и вышел.

Он знал. Он привёз меня сюда, не как случайно найденноготалантливого реставратора, попавшего в беду. Он привёл сюда именно меня, ЛируМаррэй, дочь Аделины Эллард, именно потому, что её след уже оставлен на этомделе. «Исчезнувшее» было ключом. Но к чему? К её исчезновению? К его неведомойцели? К той сети, в которую я попала, даже не понимая, что она существует?

Я подошла к стеллажам с книгами. Мои пальцы скользили покорешкам, не видя названий и не воспринимая слов. Я взяла первый попавшийся том,стала листать его и наткнулась на закладку. Простой листок бумаги для записей, пожелтевшийпо краям, с надорванным уголком. На нём тем же, ненавистным почерком быливыписаны столбиком химические формулы соединений, и рядом, через дробную черту,— их современные промышленные аналоги.

Я захлопнула книгу, прижав её к груди так сильно, чтопереплёт хрустнул. Она не просто «консультировала». Она глубоко погружалась втему этого конкретного зеркала. Она готовилась к работе с ним. Или… страшнаямысль вошла в мозг… она уже работала с ним? Здесь? В этом замке? Для кого?

Весь остаток дня, пока за окном гасла алая заря, я тщетнопыталась вернуться к кропотливой очистке зеркала из пожара, но концентрациябыла разбита вдребезги. Каждый щелчок инструмента о стекло, каждый скребущийзвук отдавался в голове вопросом: «Что ты знала, мама?», «Что с тобой в конце концовслучилось?», «И что, чёрт возьми, требуется от меня?».

Поздно вечером, вернувшись в свою комнату, я не стала сразузажигать свет, позволив тьме вползти внутрь. Сумерки давно уже затянули озеро ипарк за стеклянной дверью балкона в пелену.

Затем я подошла к камину, наклонилась и чиркнула спичкой. Пламяожило, жадно лизнув сухую древесину. Я подошла к комоду и взяла единственнуюпривезенную с собой фотографию — молодого и улыбающегося отца. Поставила еёрядом. Снимок прошлого. А теперь — папка. Папка с призраком другого, куда болеесложного и таинственного прошлого, в котором замешана моя мать.

Глава 7: Первая проверка на прочность

Внутренний телефон внезапно издал чуждый тишине звонок, заставивменя вздрогнуть и уронить кисть. Я протянула руку и подняла трубку.

— Будьте готовы через двадцать минут, — прозвучал в трубкеголос Кая. — В гардеробной, о которой вам известно, приготовленасоответствующая случаю одежда. Встречаемся у главного входа.

Он положил трубку, не дожидаясь ответа.

В гардеробной, о существовании которой я действительнодогадывалась по едва заметной щели в панели, на единственной вешалке виселтщательно подобранный комплект: брюки цвета мокрого асфальта, рубашка простого,даже аскетичного кроя из грубоватого неотбеленного льна, длинный кардиган, вточности повторявший оттенок брюк, и пара замшевых ботинок. На отдельной полкележала небольшая кожаная сумка для инструментов.

Когда я спустилась в главный холл, где даже днём царилполумрак, Кай уже ждал меня. На нём был тёмный костюм, лишённый на этот разгалстука. Он осмотрел меня с ног до головы, коротко кивнул, выражая молчаливоеодобрение, и мы вышли в сырой воздух. За дверьми нас ждал внедорожник грязно-серогоцвета. Дождь моросил, застилая мир полупрозрачной пеленой.

— Куда мы едем? И, что важнее, зачем? — спросила я, когдамашина, неслышно вздрогнув, тронулась с места.

— В Глазго. В частный музей, который существуетпреимущественно на деньги одного очень скромного фонда и ещё более скромныхпожертвований, — ответил он, не отрываясь от планшета. — Формальная причина —срочная консультация по поводу аварийного состояния одного предмета в ихпостоянной коллекции. Фактическая же цель — проверка ваших навыков не встерильных условиях мастерской, а в обстановке, максимально приближенной к реальным,то есть «грязным» и полным неожиданностей, условиям работы.

— Каким «реальным» условиям? — не удержалась я, чувствуя, какпод маской внешнего спокойствия сжимается знакомый ком страха. — Я будузаниматься реставрацией посреди музейного зала под взглядами скучающихшкольников?

— Вы будете демонстрировать свою экспертизу, находясь подпостоянным наблюдением, — он отложил планшет на кожаное сиденье и повернулся комне. — Под наблюдением камер видеонаблюдения, сотрудников внутреннейбезопасности, и, что вероятнее всего, посторонних лиц, которым небезразличнадеятельность нашего гипотетического клиента и его… деловые контакты. Сегодня выне просто Лира Маррэй, реставратор по стеклу. Вы — часть моей легенды. Мояассистентка, узкий специалист именно по металлу и стеклу венецианского ифранцузского производства XVIII века. Вы должны не просто выглядеть — вы должныбыть ею. Дышать, говорить, двигаться, мыслить соответственно. Любая фальшьбудет замечена. И дорого стоить.

— Это что, дешёвые шпионские игры? — вырвалось у меня, и ятут же пожалела о этой слабости.

— Это — базовые, рутинные меры предосторожности в том узкоммире, где конфиденциальность, репутация и невидимость стоят дороже самогопредмета торговли. Наш клиент, даже гипотетический, дорожит своей анонимностьюбольше, чем жизнью. Его конкуренты и недоброжелатели — тоже. И сейчас, подороге, я изложу вам базовые правила поведения в подобной обстановке. Слушайтеи запоминайте. Вопросов быть не должно.

Он сделал короткую паузу, дав мне время внутренне собраться.

— Первое и основное: камеры наблюдения. В подобных местахони обычно расположены под потолком, в углах залов, над дверными проёмами, иногдазамаскированы под элементы декора. Ваш взгляд никогда, ни при какихобстоятельствах, не должен прямо упираться в объектив. Если вам необходимо что-товнимательно рассмотреть, встаньте так, чтобы основная камера видела вас впрофиль, три четверти или со спины, но никогда — в анфас. Прямой взгляд в линзузапоминается системами анализа и живыми операторами.

— Это звучит как паранойя клинического уровня.

— Это называется элементарной осторожностью, — поправил он.— В той сфере, где один неверный жест, один зафиксированный кадр могут в одномгновение разрушить многолетнюю, стоившую колоссальных усилий репутацию и сорватьсделку, исчисляющуюся сотнями тысяч, а то и миллионами, ту самую «паранойю»вежливо именуют профессиональной бдительностью. Второе: ваша манера движения впространстве. Не ходите по залу предсказуемым шагом музейного смотрителя. Несоздавайте чёткой траектории. Сделайте несколько быстрых шагов, замедлитесьпочти до остановки, отойдите в сторону, сделайте вид, что вас глубокозаинтересовал соседний, совершенно не относящийся к делу экспонат. Меняйте ритм,темп, направление. Предсказуемую траекторию легко запомнить, проанализировать ипредугадать. Непредсказуемую — практически невозможно.

Я молча кивнула, глядя на его руки. Он снова уткнулся впланшет, но я отчётливо чувствовала, что всё его внимание по-прежнему прикованоко мне.

— Третье: планировка помещения. Когда мы войдём внутрь, впервые три минуты обратите внимание не на экспонаты, а на архитектуру. Расположениеосновных и запасных выходов, лестниц, служебных дверей, возможных путейотступления. Не нужно ничего записывать, зарисовывать в блокнот или тыкать втелефон. Просто составьте мысленную карту. Четвёртое, и самое важное для васлично сегодня: замки на витринах. В процессе осмотра предмета вам, подпредлогом оценки безопасности самого объекта, нужно будет визуально определитьих тип. Механический, электронный, комбинированный. Старая модель илисовременная. Не прикасайтесь к ним, даже перчаткой. Просто посмотрите, оценитеи запомните. Позже, в машине, я спрошу ваше мнение.

Он замолчал, дав информации осесть. За окном проплывалипокрытые влажным вереском холмы, постепенно сменяющиеся серыми промышленнымиокраинами Глазго.

— Я не специалист по безопасности, мистер Ардерн, — тихосказала я, глядя на бегущие за стеклом фасады. — Я реставратор. Моя область —стекло, смолы, патина, а не слежка и конспирация.

— Вы — эксперт, чья единственная и неповторимая ценностьзаключается в ваших глазах, в ваших пальцах и в знаниях, которые за ними стоят.И часть этих знаний — это понимание всего контекста, в котором существуетпредмет. Системы его физической защиты, режим доступа, уязвимости — всё эточасть контекста. Вы оцениваете не только состояние стекла и позолоты, но и всериски, которым предмет подвергается в своей нынешней среде. Это называетсякомплексным подходом. Это то, что отличает мастеров от ремесленников.

Его логика, как всегда, была безупречной. Я отвернулась кокну, наблюдая, как капли дождя сливаются в потоки, рисуя на стекле печальныеузоры.

***

Музей оказался солидным и немного мрачным, затерявшимся вдорогом районе. Внутри нас встретил хранитель, мистер Эдгарс — суетливый, худощавый,как щепка, мужчина лет шестидесяти, с очками в роговой оправе, съехавшими накончик носа, и выражением глубокой озабоченности на бледном и морщинистом лице.

— Мистер Ардерн, это действительно большая честь и облегчение,мы уже начали терять надежду, вы представляете, какая паника вокруг нашегобедного «Утреннего света»… — затараторил он, судорожно пожимая руку Каю тонкимипальцами. — Ситуация, знаете ли, близка к катастрофической, мы опасаемсянеобратимых…

— Мистер Эдгарс, позвольте представить мою коллегу, Лиру, —Кай сделал шаг в сторону, вводя меня в поле зрения. — Наш ведущий специалист постеклу и декоративным металлам конкретного периода. Именно она проведётпервичный осмотр и даст предварительное заключение.

Эдгарс кивнул мне с вежливым, но плохо скрываемым сомнениемв глазах, и пригласил следовать за ним нервным жестом. Мы прошли через анфиладуполутемных залов, заполненных давящей дубовой мебелью и невыразительнымипортретами суровых викторианских джентльменов и бледных дам. Я старалась делатьвсё, как инструктировал Кай: скользила взглядом по потолку, отмечая матовыечёрные купола камер и крошечные красные точки светодиодов, намеренно, будтоотвлекаясь, меняла темп шага, ненадолго останавливаясь то у одной витрины ссеребром, то у другой с фарфором. Сердце глухо колотилось под грудной клеткой, нодыхание я держала ровным, как учили на курсах медитации, которые я когда-топосещала в другой жизни, чтобы справляться с паническими атаками.

«Утренний свет» оказался большим, овальным зеркалом визысканно-вычурной раме из синего венецианского стекла и золочёной, некогдасверкавшей, бронзы. Стекло покрыла паутина кракелюра, а бронза в несколькихместах покрылась пугающей патиной.

— Несчастный, совершенно идиотский инцидент с системойкондиционирования в соседнем зале, — вздохнул Эдгарс, разводя руками в немомотчаянии. — Протечка, конденсат, дикие перепады влажности за одну ночь… Вы жепонимаете, какая это катастрофа для такого хрупкого предмета.

— Позвольте нам посмотреть поближе, — сказала я.

Я открыла кожаную сумку, надела хлопковые перчатки иприблизилась к зеркалу. Я вытащила из сумки лупу с холодной светодиоднойподсветкой, тщательно обследовала поверхность под разными углами, проверилапрочность креплений и ужасное состояние оборотной стороны, где древесина началагнить от влаги.

Прошло минут десять, я отступила на шаг, сняла лупу истянула перчатки.

— Мистер Эдгарс, боюсь, проблема лежит значительно глубже, чемлокальный инцидент с кондиционером, — начала я, и оба мужчины, Кай и хранитель,замерли. — Стекло, которое мы видим, — не оригинальное. Вернее, онооригинальное для себя, но ему лет на сто, если не больше, меньше, чем самойраме. Видите эти идущие цепочкой мелкие пузырьки по самому краю? Это технологическийпризнак, характерный для конца XIX века, для возрождения интереса квенецианским техникам, но выполненного уже на промышленном уровне. Оригинальноезеркало, вероятно, разбилось или было повреждено значительно раньше, и егозаменили, но сделали это грубо, без учёта фундаментальной разницы вкоэффициентах теплового расширения между новым стеклом и старым. Поэтому принезначительном перепаде температур или влажности оно и дало такую сеткувнутренних напряжений и трещин. Что касается бронзы… — я указала карандашом набугристые образования, — это не естественная патина времени. Это следыхимической травмы. Кто-то, вероятно, в попытке очистить раму от более раннихзагрязнений, использовал агрессивный щелочной состав, возможно, на основеаммиака. Он вступил в реакцию с медью в сплаве и породил эти прогрессирующиеобразования. Очистить это будет довольно сложной задачей.

Эдгарс слушал, постепенно разевая рот, и его лицостановилось всё бледнее. Кай же стоял чуть позади, и я лишь краем глаза уловилаедва заметные изменения в его позе. Он был доволен.

— Но… в наших инвентарных книгах, в архивах, во всехзаписях предыдущих хранителей… — залепетал Эдгарс, тыча пальцем в невидимыефолианты где-то в недрах здания.