Осколки наших чувств

Он кивнул, оттолкнувшись от стены, и сделал несколькоплавных шагов в свет, так что между нами легла широкая гладь стола.

— Рациональный подход. Осмотрелась?

— Это… все, о чем можно было мечтать, — призналась я честно,проводя ладонью по краю стола. — И одновременно все, чего можно было бояться. Совершенствообладает свойством давить, напоминая о собственном несовершенстве.

Уголок его рта дрогнул на миллиметр, так и не став улыбкой.

— Я не верю в полумеры. Пространство должно либо служитьбезоговорочно, либо исчезнуть. Любой дискомфорт, любая нехватка — это помеха начистой частоте. А я, как ты помнишь, плачу за чистый сигнал и за концентрацию.

Слово «плачу» повисло в воздухе между нами, потянув засобой шлейф образов: долги, имя Липпера и чек на спасение.

— Прежде чем ты прикоснешься к чему-либо здесь, нам нужноформализовать наши отношения.

Он наклонился, взял с края стола тонкую папку из чернойкожи и извлек несколько листов плотной бумаги с водяными знаками.

— Договор. Ты имеешь полное право его прочитать, — произнесон, кладя листы передо мной.

Я опустилась в высокое вращающееся кресло на стальномосновании — оно приняло мой вес беззвучно и мягко, обняв спину с комфортом, аКай остался стоять по другую сторону.

Я погрузилась в текст, написанный сухим, юридическим языком,обязывающий меня к «работе по реставрации определенного объекта на условиях, которыебудут оговорены в отдельном Приложении в момент передачи Объекта», к «полной ибессрочной конфиденциальности в отношении личности Заказчика, места проведенияработ, содержания работ и любой информации, полученной в ходе их выполнения» ик «невозможности использования любых промежуточных результатов в своих целях», вто время как «Заказчик» со своей стороны обязывался обеспечить «безопасные инадлежащие условия для проведения работ, включая предоставление необходимыхматериалов, инструментов и проживания», с ключевым пунктом об «окончательномрасчете по завершении работ на основании независимой экспертной оценки степении качества восстановления Объекта». Подняв глаза, я встретила его взгляд.

— Независимая экспертная оценка? Кто будет этим экспертом? Вы?

— Да.

— А если вы сочтете мою работу плохой или недостаточной? Яостанусь ни с чем? После всех затраченных сил и времени, после всего… этого?

— Тогда ты останешься ни с чем, кроме спасенной жизни исвободы от долгов, — констатировал он. — Но, повторюсь, я не стал быинвестировать столько ресурсов — а это не только оборудование, но и мое время, ибезопасность этого места — в человека, чья компетенция вызывает серьезныесомнения. Я видел твои работы, даже те, что не попали в каталоги. Я изучал твоиметоды, твою последовательность. Вопрос не в твоем базовом мастерстве, Лира. Вопросв том, хватит ли твоего восприятия, твоей… чувствительности к материи. Достаточноли оно особенное, чтобы справиться с тем Объектом, который я тебе дам. И этотвопрос откроется только в процессе работы. Все, что я могу сделать сейчас, —это создать для тебя идеальные условия и надеяться, что ты их оправдаешь.

— А сумма? — спросила я, снова указывая на лист. — Вдоговоре ее нет.

— Она будет определена мной позже и привязана к рыночнойстоимости Объекта после реставрации.

Тут он вынул из папки еще один лист и положил его поверхдоговора, давая мне рассмотреть.

— А это — аванс доверия с моей стороны. Подтверждениеперевода. Чтобы ты не думала, что это игра в одни ворота.

Это была распечатка из банковской системы, не вызывающаясомнений в своей подлинности. Сумма, которая заставила мое сердце на мгновениеостановиться, а потом заработать с болезненной частотой — полная сумма долгаотца Гордону Липперу со всеми грабительскими процентами.

Я сглотнула внезапно образовавшийся в горле ком. Этабумажка была одновременно и освобождением, и кандалами.

— Как я могу быть уверена, что это не искусная подделка? Чтостоит мне позвонить Липперу, и он не подтвердит, что ничего не получал, и окажется,что я нахожусь здесь по дурости, а он начнет охоту снова?

— Ты не можешь быть уверена на все сто, поэтому ты можешьпозвонить и проверить, но я бы не советовал.

— Потому что это «нарушение конфиденциальности»? — сгорькой иронией в голосе уточнила я.

— Потому что это глупо и опасно. Гордон Липпер — не банкир,он хищник, питающийся падалью чужих неудач. Получив такую сумму от неизвестногоисточника в счет долга человека, которого он уже считал своей дойной коровой нагоды вперед, он не обрадуется. Он забеспокоится и захочет узнать, откуда у тебявзялись такие деньги или такой влиятельный покровитель. Любой звонок от тебя, особенносейчас, будет для него сигналом. Он начнет рыскать. Задавать вопросы в техкругах, где вопросы обычно задают с помощью кулаков и паяльников. А вопросы, Лира,в нашем с тобой положении — последнее, чего нам нужно. Так что да, тебепридется принять это на веру. Как и многое другое в ближайшее время. Ты можешьверить мне или нет, но факт в том, что ты здесь, а он — там. Между нами — сотнимиль, юридический документ, который ты только что читала, и мое искреннеежелание получить от тебя результат. Все остальное — эмоции. А на эмоцияххорошую реставрацию не сделаешь.

Он протянул мне перьевую ручку.

— Подписывай.

Я взяла ручку, развернула договор к себе и еще разпробежалась глазами по ключевым пунктам. Все было четко и честно в рамках этойсюрреалистической ситуации. Никаких скрытых пунктов о передаче души, опожизненной службе и о чем-то откровенно противозаконном.

Я глубоко вдохнула, ощущая, как холодное дерево впивается вкожу пальцев, и выдохнула, отпуская последние сомнения, которые были здесьтакой же роскошью, как и небрежность. Потом наклонилась и вывела свое имя: ЛираМаррэй. Затем медленно отодвинула лист к нему.

Кай взял ручку, наклонился над столом и подписался однимэнергичным росчерком: Кай Ардерн.

— Отлично, — сказал он, выпрямляясь и кладя ручку рядом спапкой. — Теперь мы официально — стороны договора. Все формальности соблюдены.

Он закрыл кожаную папку и отложил ее в сторону.

— А теперь перейдем к первому заданию.

Он сдернул серую ткань, накрывавшую предметы в центре стола.

Под ней оказалось небольшое овальное зеркало в простой, деревяннойраме, окрашенной в матовый черный цвет. Примерно двадцать на тридцать сантиметров.Добротная вещь конца XIX — начала XX века, сделанная «в духе» более старыхобразцов. Стекло было чуть волнистым, с мелкими пузырьками воздуха у самыхкраев — признак не самого совершенного, но ручного выдувания. И оно былотреснувшим. С одной-единственной, почти идеально прямой трещиной, котораярассекала поверхность по диагонали, от левого верхнего угла к правому нижнему, недоходя до деревянной оправы сантиметра на три.

— Тренировочный объект, — пояснил Кай. — Цель, которую тыдолжна достичь, заключается в полном устранении видимости этого повреждения длябеглого взгляда. А техническая задача — добиться, чтобы под углом в сорок пятьградусов при дневном свете трещина не отсвечивала. При этом ты должна сохранитьв идеальной целостности оригинальное серебряное покрытие на обороте.

Я осторожно взяла зеркало в руки. Рама — липовая, с простойрезьбой по самому краю, в одном углу древесина чуть потрескалась и стала рыхлойот времени и, возможно, влаги. Я перевернула его, и мои пальцы сами нашли местоудара. Оборотная сторона была закрашена темно-коричневой краской, но вэпицентре она откололась, обнажив потускневшее, местами с сеточкой микротрещин,покрытие.

— Это проверка моих навыков в этих условиях?

— Это адаптация, — поправил он. — Тебе нужно привыкнуть кэтому свету, к этим инструментам, к акустике комнаты, которая может искажатьзвук, к ее… особой атмосфере. А мне, в свою очередь, нужно увидеть, как тыработаешь не в стрессовых условиях лондонской конуры, а здесь. Какие материалывыберешь в этом конкретном случае. Какова твоя скорость, точность и, что важнее,последовательность действий. И, самое главное, — твоя выдержка. Работа, котораятебе предстоит, будет адски монотонной. Ты будешь проводить здесь по восемь, десять,иногда двенадцать часов в сутки. Справишься с таким испытанием?

Я подняла на него глаза, оторвавшись от стекла.

— Последние три года моя жизнь и состояла из десятичасовыхрабочих дней в полном одиночестве, которые прерывались только визитами илизвонками коллекторов. Разница лишь в том, что там я все десять часоводновременно работала и всеми фибрами прислушивалась к каждому звуку за дверью.Здесь, как я понимаю, мне такой дополнительной нагрузки нести не придется.

— Внешних коллекторов — нет. Это я гарантирую. Случайныхпосетителей, почтальонов, соседей — тоже. Замок надежно изолирован. Но другиедемоны… они, как правило, приходят не снаружи. Они поднимаются изнутри. И сними тебе придется разбираться самостоятельно. — Он отступил от стола на шаг. —У тебя есть все необходимое, что только можно предусмотреть. Обед принесут иоставят в коридоре ровно в тринадцать ноль-ноль. Ужин — в девятнадцать. Непытайся искать меня, если что-то понадобится — список экстренных контактов, включаяврача, лежит в верхнем ящике стола. И, пожалуйста, не предпринимайсамостоятельных исследовательских вылазок по замку вне отведенных тебе зон.

Он повернулся, не дожидаясь ответа, и его шаги по толстомуковру унесли его к двери.

Я надела рабочий халат, висевший на спинке моего стула, иподкатила к столу мобильную лампу с линзой-лупой и регулируемой цветовойтемпературой.

Началась диагностика. Я взяла ручную лупу и начала изучатьтрещину под разными углами. Стекло под увеличением оказалось довольногрубоватым, с характерными мелкими вогнутыми дефектами. Серебряный слой собратной стороны местами начал отслаиваться по самому краю от старости и, возможно,сырости, но в зоне самой трещины держался крепко.

Приняв решение использовать определенный метод заполненияспециальной смолой, максимально приближенной к данному типу стекла, я подняласьи подошла к стеллажу с химикатами. Нашла нужную серию смол, выбрала марку, которуюраньше использовала лишь раз, и то для крошечного фрагмента витража, — она быладорогой и требовала идеальных условий влажности и температуры.

Затем я отмерила необходимое количество смолы и отвердителя,тщательно смешала их.

Вернувшись к столу, я начала подготовку самой трещины. Ватнымитампонами, смоченными в спирте, я аккуратно протерла канал трещины с обеихсторон. Потом, установив зеркало под нужным углом и закрепив его мягкимиподушечками, взяла шприц с тончайшей иглой, и начала вводить смолу. Процесстребовал невероятной точности и бездонного терпения. Смола должна былазаполнить всю полость, но не выступить на поверхность, иначе останется «шрам»от вмешательства, который и был главным врагом.

Работа поглотила меня полностью, а время перестало иметьзначение. Не было ни Лондона, ни долгов, ни отца с его заплывшими глазами, нинеотступного взгляда Кая. Была лишь материя и ее повреждение, которое нужнобыло исправить. В этом было свое наркотическое забвение. Я была на своем местеи делала то, что умела лучше всего на свете.

Где-то в том уголке сознания, что еще помнил осуществовании внешнего мира, я отметила, как световой столб из окна в потолкесместился. Но я не позволяла себе отвлечься.

Закончив вводить смолу, я аккуратно извлекла шприц и тут женакрыла место работы специальной пленкой, чтобы избежать попадания пыли изамедлить процесс полимеризации.

Только тогда, отложив инструменты, я выпрямилась во весьрост и ощутила, как затекшие мышцы шеи и спины огненной волной напомнили о пятичасах напряженной работы.

Я вышла в коридор, и мои ожидания подтвердились: на полу, ровнопосередине, стоял тот же простой деревянный поднос. Сегодня на нем был суп-пюреиз пастернака и сельдерея, кусок запеченной куриной грудки с прованскимитравами, тушеные на пару зеленая фасоль и морковь, графин с водой и стекляннаястопка. Я принесла еду обратно в мастерскую, села у стола и стала есть, неотрывая взгляда от зеркала.

После еды я занялась рамой. Работа руками всё такиуспокаивала нервы, позволяя мыслям наконец вырваться на свободу и начать своехаотичное блуждание.

И они блуждали, цепляясь за обрывки фраз, за детали, занестыковки. Они ползли к договору, к его ледяным глазам, к словам о «другихдемонах», что приходят изнутри. К этой комнате, которая была собрана словноспециально для меня, с учетом моих предпочтений, о которых никто, казалось бы, немог знать. Или для кого-то, кто должен был обладать точно таким же наборомнавыков и… восприятия?

Мои глаза, ища передышки, невольно скользнули по полкам, заставленнымне только инструментами, но и книгами. Среди монографий по химии силикатов ифизике света стояли солидные исторические труды, каталоги аукционов и альбомыпо искусству. Я встала и подошла к одной из полок, движимая смутнымлюбопытством и потребностью отвлечься. Взяла первый попавшийся том — это былкаталог аукционного дома десятилетней давности.

Я машинально пролистала глянцевые страницы. Мебель, фарфор,серебро… Зеркала. Здесь была целая секция. И на полях страницы, где былоизображено большое стенное зеркало в стиле рококо с причудливой резной рамой, чьей-торукой были сделаны пометки. Мелким, с наклоном вправо почерком. Карандашные, ужечуть выцветшие выноски:

«аналогичная свинцовая связь в раме на лоте 43», «обратитьвнимание на деформацию дерева в нижнем левом углу — следствие повышеннойвлажности».

Я замерла, и время споткнулось. Я узнала этот почерк. Онжил в моей памяти с тех самых пор, как я научилась читать, с тех пор, какскладывала буквы в слова. Он был на оборотах старых черно-белых фотографий, наполях поваренных книг, на бесчисленных листках с напоминаниями, которые онаоставляла на холодильнике, уходя утром, — «Лира, обед в синей кастрюле, незабудь поесть. Целуй. Мама».

Почерк моей матери. Аделины.

Сердце упало куда-то в желудок, а потом рванулось в горло, срываядыхание. Я судорожно захлопнула каталог. Потом схватила следующую книгу, стоявшуюрядом. На титульном листе, в правом верхнем углу, те же инициалы, выведенныетем же почерком: А.Э.

Аделина Эллард.

Я отшвырнула книгу, и та с глухим стуком упала на ковер. Десятки,если не сотни томов на этих полках. Все они могли быть из ее библиотеки. Илиона работала с ними здесь? Невозможно. Абсурдно. Но почерк… почерк былнастолько узнаваем, что сомнений не оставалось. Значит, он знал. Кай знал о ней.Он привез сюда эти книги? Или… она была здесь до меня?

Мои мысли метались. Может, он нашел меня не через Элдриджа,как я предполагала? Может, он искал не просто мастера по стеклу, а конкретнодочь Аделины Эллард? Но зачем? Что могло связывать владельца замка в Шотландии,с моей матерью, которая исчезла из моей жизни, когда мне было десять? Во времяеё исчезновения, он, очевидно, тоже был несовершеннолетним.

Я, шатаясь, вернулась к столу, и мои пальцы легли на егоповерхность, прямо возле той самой трещины, которую я только что запечатала.

Я подняла голову и взглянула в большое зеркало на стененапротив. В его затемненной поверхности отражалась комната, стол, и я сама. И втот миг мне показалось, будто отражение смотрит на меня не моими глазами, ачьими-то другими — более старыми, более усталыми, полными бездонной печали изнания, которого я еще не достигла, но которое уже начало тянуться ко мне.

Я резко отвернулась, разорвав зрительный контакт. Время шло,отметенное смещением света. Смола в трещине медленно застывала. А вместе с нейзастывало и мое наивное понимание ситуации, превращаясь из простого страхаперед неизвестностью в тяжелую уверенность: меня привезли сюда не случайно.

Я снова принялась за укрепление рыхлой древесины рамы, нотеперь каждый взгляд на полку с книгами был наполнен новым смыслом.

Глава 5: Ритм одиночества

Уже в девять утра мастерская в башне встречала меня знакомойкомбинацией запахов. Первый час я посвящала приведения пространства в порядок. Япроверяла показания гигрометра, включала систему подогрева рабочей поверхностистола, выставляя точную температуру в двадцать два градуса. Сдвигала зеркало насеверной стене ровно на пять сантиметров вправо, чтобы избежать малейших бликовот утреннего солнца. Раскладывала инструменты на левой стороне стола в строгойпоследовательности: скальпели, пинцеты и набор кистей.

Тренировочное зеркало, теперь идеально целое для беглоговзгляда, стояло на специальной полке, освобожденное от защитного стеклянногоколпака. Работа была завершена днем ранее, и теперь оно лишь ждало вердикта, поблескиваяв потоке света.

Кая я заметила не сразу. Его появление никогда несопровождалось ни стуком, ни скрипом, ни слышимыми шагами. Я просто в какой-томомент, погруженная в настройку микроскопа, ощутила едва уловимое изменение ватмосфере комнаты и подняла голову. Он уже стоял в дверном проеме.

Его сегодняшний вид был необычен и оттого еще болеенастораживающим. Никаких намеков на безупречный деловой костюм. На нем былипростые, но идеально сидящие темные брюки из плотной ткани, поношенные, нокачественные ботинки и толстый свитер из неокрашенной грубой шерсти цветанатуральной овчины.

— Завершили? — спросил он без всяких предисловий.

— Да, — ответила я, отходя от стола, чтобы дать емупространство для осмотра.

Он лишь кивнул и он обвел взглядом весь стол. Затем он взялзеркало и поднял его к световому столбу, льющемуся из окна в потолке, и началповорачивать, меняя угол, заставляя свет скользить по поверхности.

— Линия склейки практически невидима при прямом свете. Работачистая, но вы оставили неровность по левому краю. Это был осознанный выбор иливы просто упустили этот момент?

Вопрос был сформулирован с такой точностью, что любаяпопытка оправдаться звучала бы немедленно как признание слабости инекомпетентности.

— Это мой выбор, — ответила я. — Оригинальное стекло, каквы можете видеть, имеет естественную волнистость — след ручного выдувания. Идеальноровная заплатка выделялась бы не только визуально, но и на ощупь. Я повторилатекстуру оригинала. Неровность — часть этой текстуры, поэтому она не случайна.

Он, не сводя с меня глаз, опустил зеркало и провелподушечкой большого пальца по указанному краю.

— Тактильная память предмета, — пробормотал он больше длясебя, чем для меня. — Большинство реставраторов забывает о ней, фокусируясьтолько на визуальном совершенстве. Вы — нет. Это… интересно.

Он поставил зеркало обратно на белое сукно, и его взгляднаконец встретился с моим и замер в ожидании.

— Объясните ваш подход подробнее, — приказал он.

— Зеркало — это не только отражение, — начала я, тщательноподбирая слова. — Это прежде всего объект. Вещь. Ее поправляют на стене, когдаона перекашивается. Берут в руки, чтобы перенести. Передают из рук в руки. Наней вытирают пыль. Если реставрация ощущается под пальцами как чужеродный шрам,то она провалена на глубинном уровне, даже если глаз под определенным углом егоне видит. Здесь цель — не маскировка. Цель — целостность. А целостностьвключает в себя все: и вид, и ощущение, и функцию, и даже ту тихую музыку, которуюиздает стекло, если по нему осторожно провести ногтем.

Он слушал, не двигаясь. Но я, к своему удивлению, заметилаедва уловимое изменение: ритм его дыхания стал чуть глубже, а в уголках егоглаз дрогнули морщинки.

— Вы реставрируете, таким образом, не просто вещь, а веськомплекс опыта взаимодействия с ней. Это нестандартный и гораздо более сложныйпуть. Он требует не только навыков, но и определенного… типа восприятия.

— Более честный путь, — поправила я тихо, но твердо. —Просто более честный.

— Честность — понятие глубоко субъективное и частонеэффективное, — произнес он после паузы. — В нашем с вами нынешнем делеценятся только результаты. Объективные, измеримые результаты. Ваш результат… —он снова кивнул в сторону зеркала, — приемлем. Более чем.

Затем он отвернулся от меня и от стола и направился кстарому сундуку из черного дерева, стоявшему в самой глубокой тени у стены. Изкармана своих брюк он достал тонкую матовую карту черного цвета, и провел ею попочти незаметной щели на лицевой стороне сундука. Раздался щелчок, и крышкаприоткрылась. Оттуда он достал нечто, завернутое в плотную ткань серого цвета, иразвернул ее.

То, что предстало передо мной, на мгновение вышибло воздухиз легких и заставило забыть о биении сердца. Это был изуродованный призракзеркала. Пластина стекла была страшно искривлена, будто ее долго нагревали наогне, а потом пытались грубо выправить руками. Но не это было самым страшным. Егоповерхность покрывали болезненные молочно-белые разводы и наплывы, напоминавшиезастывшую пену, или, что было еще хуже, плесень, проросшую изнутри самогоматериала.

— Что… что с ним произошло? — выдохнула я, не в силахотвести взгляд от этого воплощения страдания.

— Предположительно, очень долгий пожар, — ответил Кай. — Ипоследующая, крайне неумелая попытка «спасения» с помощью неизвестных, вероятно,химических средств. Реакция породила то, что вы видите.

Я молча надела увеличительные очки и осторожно приблизилась,все так же не касаясь предмета. Под лупой «молочные» разводы оказались несплошной массой. Это была сложная, безумно красивая в своем уродстве сетьмикроскопических образований, похожих на иней, вросший в саму структуру стекла.

— Ваше предварительное заключение? — спросил он, нарушаямой транс. Он стоял теперь совсем близко, и я неожиданно остро осознала егофизическое присутствие.

— Без полного анализа — никакое, — сказала я твердо, отрываявзгляд от стекла и глядя прямо на него. — Нужны микропробы с разных участков инемедленный анализ. Без него любое вмешательство будет, с высокой долейвероятности, окончательно разрушительным.

— Все необходимое оборудование в этой комнате есть, —отозвался он, кивнув в сторону стеллажей с аппаратурой. — Реактивы я закажу повашему списку в течение суток. Сколько времени потребуется на первичнуюдиагностику?

— Минимум три дня, если состав окажется относительнопростым.

— У вас есть неделя на полную диагностику и разработкуметода. Не больше.

Он снова завернул объект в мягкий войлок, оставив еголежать на столе, но не стал уходить. Его внимание, странным образом, переключилосьс зеркала-уродца на мой собственный инструментальный набор, аккуратноразложенный на левой стороне стола.

— Вы левша.

— Да. Это проблема для вашего «идеального» пространства? —не удержалась я от колкости.

— Напротив. Это объясняет угол, под которым вы наносиликлей на трещину в первом зеркале. И расположение всего здесь, — он широкимжестом обвел стол. — Вы выстраиваете рабочее пространство с точностью вокругсвоей ведущей руки. Это эффективно и рационально.

— А вы все в этом мире анализируете исключительно с точкизрения эффективности и рациональности? — спросила я. — Людей, вещи, чувства?

— Эффективность — это не просто анализ, это базовый принципсуществования любой сложной системы. Неэффективные системы обречены. Онираспадаются. Быстро или медленно, но неизбежно. Они тратят впустую ресурсы —время, энергию, материю. Генерируют хаос, боль и разрушение. И в конечном итогеуничтожают не только себя, но и все, что связано с ними. — Он сделал маленькуюпаузу, и его взгляд впился в меня. — Ваш отец, Эллард Маррэй, например, ходячеевоплощение такой неэффективной системы. Эмоциональные, сиюминутные решениявместо рациональных расчетов. Хаотичные, наслаивающиеся друг на друга долги безкакого-либо плана возврата или хотя бы понимания последствий. Постоянныенадежды на «последний шанс», который каждый раз оказывался лишь следующейступенью вниз, в новую, более глубокую яму. Классическая саморазрушающаясясистема. Изучать ее крах было… поучительно.

Я застыла, ощущая, как тяжелая волна прокатывается отмакушки до самых пяток. Гнев тут же смешался с таким же невыносимым стыдом.

— Какое вы имеете право…

— Право того, кто тщательно изучил обломки перед тем, каквложить средства в их… реконструкцию, — перебил он. — Я купил не просто цифрудолга у Липпера. Я купил всю историю. Я видел все его финансовые перемещения, всекредиты, все провальные «сделки» за последние пять лет. Это не была трагедия ине роковой поворот судьбы. Это было методичное осознанное самоубийство. И онпри этом тянул за собой на дно всех, кто был достаточно слеп или сентиментален,чтобы позволить это. Включая вас, Лира. Включая вас, которая вместо того чтобыбежать, продолжала бросать свои гроши в эту ненасытную бочку.

Каждое его слово било с точностью в самые тщательноскрываемые места, в те самые ямы вины и бессилия, которые я пыталась ночьюзасыпать усталостью и которые он теперь безжалостно раскапывал.

— Зачем вы это говорите? — прошептала я. — Чтобыпродемонстрировать свое превосходство? Чтобы унизить меня здесь и сейчас, когдая уже и так в вашей власти?

— Чтобы вы раз и навсегда ясно поняли правила игры, вкоторую вас втянули. Сентименты, оправдания, ностальгия, жалость к себе идругим — это топливо для таких саморазрушающих систем. Оно неисправимо. Егонельзя перевоспитать или перенаправить. Его можно только изолировать, перестатьподпитывать и наблюдать, как система, лишенная энергии, наконец затихает. Высумели вырваться. Чудом. Не превращайтесь обратно в звено этой цепи. Не тащитеее сюда, в эти стены. Здесь нет места для долгов прошлого. Только для работы.