Осколки наших чувств

Адель Малия

Осколки наших чувств

Часть 1: Осколки. Глава 1: Огонь у порога

Стекло — твердая жидкость. Отец рассказывал мне это, когдая была маленькой, укутавшись в одеяло с выцветшими шотландскими замками. Язажмуривалась и представляла себе целые реки света, застывшие в причудливых формахрам и зеркал. Теперь я знала другую правду: стекло — это застывшая боль. Онопомнит. Помнит каждое неосторожное прикосновение, каждую трещину, рожденнуюгневом или отчаянием, каждый взгляд, полный ненависти или любви. Моя работа —залечивать эти раны, зная, что шрамы все равно останутся.

***

Холод в мастерской пробирался сквозь щели в рассохшихсярамах, впитывался в кисти, стоявшие в жестяных банках, смешивался с едкимзапахом скипидара, антисептика и моего немого страха. Я вдохнула, и легкиеобожгла ледяная сырость, пахнущая плесенью и старыми камнями этого лондонскогопереулка, куда солнце заглядывало лишь на пару часов в день. Мои пальцы, шершавыеот химикатов и усеянные сетью мелких порезов, дрожали, пытаясь уложить на местокрошечный осколок зеркала XVIII века.

«Жемчужина на заказ для важной клиентки, которая не жалеетденег», — бурчал в трубку посредник, чье лицо я едва помнила.

Важная клиентка в своем особняке в Челси никогда не узнает,что истинная цена этой работы — не его внушительный чек, а пачка замороженныхпельменей, буханка черствого хлеба и три дня зыбкого спокойствия, купленныеценой бессонных ночей и сведенной от напряжения шеи.

Я отложила пинцет, потянулась, и мои позвонки хрустнули, словнопереламываемые сухие ветки. Взгляд, помимо воли, упал на грязно-белый конверт, лежащийна краю стола. Не нужно было его вскрывать. Я знала наизусть каждую уродливуюцифру и каждое слово. Я помнила каждый вздох, каждую паузу в том унизительномтелефонном разговоре. Долги отца. Его «бизнес», его «невезуха», его «последнийшанс», который всегда оказывался первой ступенью в новую яму. И его голос, пропахшийперегаром и дешевым виски, голос, который когда-то читал мне сказки:

«Лира, детка, ты же не дашь им меня убить? Они не шутят, тыдолжна понять. Они не шутят».

Нет, папа. Они не шутят. Их шутки пахнут бензином ивыбитыми зубами. А я уже не знала, как спасать тебя и как спасать себя.

За окном, в кромешной тьме лондонского тумана, что-тодвинулось. Неясная тень, скользнувшая по мокрой мостовой. Я замерла, слушая, каксобственное сердце колотится где-то в горле. Просто кошка. Или ветер, гоняющийпо переулку обрывки газет и пустые пачки из-под сигарет. Всегда просто кошка. Всегдапросто ветер. Пока однажды не станет кем-то другим. Пока однажды тень не обрететформу и голос.

Они пришли ровно в девять вечера. Это был глухой ударкулаком по двери, от которого с полки над моей головой со звоном свалилась иразбилась вдребезги старая склянка с льняным маслом. Золотистая лужица медленнорастеклась по грязному полу, и сладковато-горький запах миндаля вдруг смешалсясо смрадом моего ужаса.

— Маррэй! Открывай! Вежливость кончилась! — прорычал голосза дверью.

Я не дышала, прижавшись спиной к кирпичной стене. Может, уйдут.Может, решат, что никого нет, что я исчезла или испарилась, как туман надТемзой.

— Лира! — крикнул другой голос. — Мы знаем, что ты там. Выходи,поговорим. Не будем портить твое... имущество.

Последнее слово он произнес с издевательской усмешкой. Онизнали, что у меня нет имущества. Только старые зеркала, которые я пыталасьвернуть к жизни, и долги, которые медленно, но верно возвращали меня к небытию.

Я сделала шаг, оторвавшись от стены, потом другой. Рукасама потянулась к щеколде, движимая древним инстинктом — лучше встретитьопасность лицом к лицу, чем ждать, пока она выломает дверь. Я открыла, и туманворвался в мастерскую, неся с собой запах мокрого асфальта и гниющей листвы. Ихбыло двое. Один — крупный, с бычьей шеей, втиснутой в воротник кожаной куртки, икрошечными, свиными глазками, блестящими в свете, падающем из комнаты. Второй —тощий, в дорогом, но безвкусном пальто, с лицом бухгалтера, пришедшего объявитьо банкротстве, и лицом, на котором не читалось ничего, кроме легкой скуки.

— Ну что, красавица? — Бычья шея осклабился, обнажив желтыеи неровные зубы. — Готовишь сюрприз для нашего босса? Или опять возишься насчетсроков?

— У меня есть часть, — прохрипела я. — К концу недели, яобещаю, будет все.

— Конец недели? — переспросил Бухгалтер. Он достал изкармана тонкую сигарету, не спеша прикурил, прикрыв ладонью пламя зажигалки. Едкийдым щекотал мои ноздри, вызывая приступ тошноты.

— Видишь ли, у нас горят сроки. А когда у нас горят сроки...— Он медленно повернулся, его взгляд скользнул через узкую улицу и уставился нафасад заброшенного магазина «Счастливые дни», уже много лет стоящего сзаколоченными гнилыми досками окнами — уродливый памятник чьему-то разбитомубизнесу и несбывшимся мечтам. — ...у нас начинает гореть и все остальное.

Он коротко кивнул своему напарнику. Тот, не меняясь в лице,достал из-за пазухи бутылку из-под пива, наполненную буро-желтой жидкостью, сунулв горлышко тряпку. Еще один щелчок зажигалки. Огонек дрогнул на ветру икоснулся промасленной ткани.

Нет. Только не это.

— Стой! — крикнула я, но мой голос утонул в свисте ветра.

Бутыль, описав короткую дугу, влетела в одно из оконмагазина. Тишину ночи разорвал глухой хлопок, и оставшиеся стекла выбилоударной волны, рассыпав по тротуару хрустальным дождем. Огонь лизнулзакопченные кирпичные стены, пополз вверх по деревянным балкам, с трескомпожирая простоявшую десятилетия древесину. Через десять минут свет пламениосветил переулок адским заревом, отбрасывая на стены гигантские тени.

Я стояла на пороге, не в силах пошевелиться или отвестивзгляд. Я чувствовала, как жар, волнами исходящий от пожара, опаляет кожу моеголица, сушит слезы, которые еще не успели выкатиться из глаз. Я понимала, чтоэто не просто слезы от едкого дыма, плывущего к мне через улицу. Это были слезыбессилия. Я была песчинкой, которую вот-вот сметет ураган, вызванный чужимипороками.

— Это было последнее предупреждение, Лира, — голосБухгалтера прозвучал прямо у моего уха, заставив меня вздрогнуть. Я даже незаметила, как он подошел так близко. — Следующий раз — твоя мастерская. С тобойвнутри. Со всеми твоими... зеркальцами. Поняла?

Они ушли, не оглядываясь, а их фигуры растворились вклубящемся тумане так же бесшумно, как и появились. Я осталась одна. Передомной пылали «Счастливые дни». Искры взвивались в черное небо, смешиваясь смоими слезами. Где-то вдалибзавыла сирена, но звук ее был слабым и безнадежным.Время вышло. Бежать было некуда. Спасать было некого. Даже отца, чьи долгипривели меня к этому порогу, я уже не могла представить себе ясно.

Я сползла по косяку двери на порог, уткнувшись лицом вколени. Ткань джинсов быстро стала мокрой от слез. Я сжалась в комок, пытаясьстать меньше. Казалось, что я была ребенком, которого оставили одного в темнойкомнате, и от этого ребенка теперь требовалось принять взрослое решение.

И сквозь этот треск огня, шипение горящего дерева, сквозьсобственное рыдание и вой сирены, я уловила другой звук. Плавный, почтибесшумный, не принадлежащий этому хаосу. Шорох шин по мокрому асфальту. Звукдорогого двигателя.

Я медленно подняла голову. Сквозь пелену слез, застилавшуювзгляд, сквозь колеблющуюся завесу дыма и чада, я увидела черный, отполированныйдо зеркального блеска автомобиль, чьи плавные линии казались инородным телом вэтом убогом переулке. Он остановился по другую сторону пылающей улицы.

Задняя дверь открылась, и из машины вышел мужчина. Егопепельно-белые, почти платиновые волосы казались отлитыми из серебра в отсветахбезумного пожара. Его внимание было всецело поглощено огнем. Он стоялнеподвижно и наблюдал, а руки засунул в карманы брюк.

И в этот миг я с пугающей ясностью поняла — моя стараяжизнь, с ее страхами, долгами и жалкими попытками выжить, сгорела дотла, обратившисьв пепел «Счастливых дней». Я сидела на холодном камне порога и смотрела, какгорит здание напротив. В голове проносились обрывки воспоминаний — первый раз, когдаони пришли, всего три месяца назад. Тогда они просто оставили записку в щелидвери. Аккуратно сложенный листок с цифрами, которые казались нереальными ивыдуманными. Я тогда еще думала, что смогу что-то исправить, договориться, найтиденьги. Наивная дура.

Отец в последний раз звонил неделю назад. Голос у него былстранный и отрешенный, будто он говорил уже из другого мира.

«Лира, — говорил он, и в трубке слышался присвист егодыхания, — если что... я не хотел».

Потом гудки. И больше он не отвечал. Я обзвонила всебольницы, морги, даже участки. Ничего. Он просто исчез, оставив мне свои долгикак прощальный подарок или как последнее доказательство своей неудавшейся жизни.

В мастерской стало жарко от близкого огня, но я продолжаласидеть, прижавшись к двери. Мои инструменты, которые никогда не предавали, лежалина столе. Стамески, кисти, банки с химикатами. Все, что осталось от тоговремени, когда утром я просыпалась с мыслями о работе, а не о долгах.

На полке у окна стояла старая фотография в простойдеревянной рамке — мне лет десять, отец еще трезвый, улыбается, а глаза у негоживые. Мы в его старой мастерской на окраине Эдинбурга, он учит меня отличатьвенецианское стекло от муранского.

«Смотри, дочка, — говорил он, поворачивая к свету изящныйбокал, — вот здесь видишь эти крошечные пузырьки? Это как отпечатки пальцевмастера. Подделать невозможно».

Теперь эти пальцы тряслись от похмелья, а пузырьки в стекленапоминали мне о том, что все хорошее когда-то кончается. Что доверие — такаяже хрупкая вещь, как и стекло.

Я наконец поднялась и отошла глубже в помещение, к рабочемустолу. Рука сама потянулась к незаконченному зеркалу. Всего пару часов назадего реставрация казалась мне важным делом. Теперь это было просто куском стеклаи металла. Как и я — просто человеком, которого загнали в угол.

Я подошла к окну и раздвинула занавеску. Пожарные ужерасправляли рукава, но было видно — здание не спасти. Как и мою старую жизнь. Незнакомецвсе так же стоял у своей машины. Он достал телефон, что-то коротко продиктовал,не сводя глаз с пламени. Его поза была неестественно статичной, но в этойстатичности чувствовалась скрытая энергия, как у хищника перед прыжком.

И тогда он повернул голову и посмотрел прямо на меня. Черезвсю ширину улицы, сквозь дым и танцующие языки огня. Его взгляд был такимпронзительным, что я инстинктивно отшатнулась от окна. Сердце заколотилось сновой силой. Кто он? Зачем приехал?

Может, новый кредитор, следующий в очереди? Или тот, комуотец должен больше всех, тот, чье имя никогда не называлось вслух?

Собравшись с духом, я снова выглянула. Он все так жесмотрел на мою мастерскую, не двигаясь. Потом, очень медленно, поднял руку ипоманил меня пальцем. Инстинктивно я покачала головой «нет». Он безжизненно улыбнулсяи сделал шаг вперед, начиная пересекать улицу, направляясь к моей стороне.

Дым от пожара становился все гуще. Я закрыла лицо руками, пытаясьотдышаться и прогнать панику. Когда снова открыла глаза, он уже стоял на порогемоей мастерской, заполнив собой весь дверной проем. Высокий, под два метра, видеально сидящем костюме, он казался существом из другого мира, занесенным сюдаслучайным вихрем. Его платиновые волосы лежали безупречными прядями, несмотряна дым и ветер, а ярко-голубые, почти светящиеся глаза отражали танцующие языкипламени, но в них самих не было ни тепла, ни жизни. Только лед. Лед, который, казалось,был холоднее самого лондонского тумана.

Он переступил порог, заполнив собой все пространствомастерской, и замер. Гул пожара, треск дерева, далекие сирены — все это смолкло,поглощенное безмолвной громадой его присутствия.

Он стоял спиной к адскому зареву, а отблески пламеницеплялись за острые скулы, за прядки волос, но не могли согреть лед его глаз. Онпросто смотрел. Смотрел на всю мою жалкую, разбитую жизнь, выставленную тут какна витрине.

И в этой тишине, под этим тяжелым взглядом, горел не толькомагазин напротив. Догорали последние остатки надежды. Тлели иллюзии, что можночто-то исправить, договориться или убежать.

Сейчас я чувствовала, как рушатся стены моего маленького ихрупкого мира. Как трескается и рассыпается в пыль почва под ногами.

И поняла: огонь у порога был лишь началом. Настоящее пламятолько что вошло в мою жизнь. И теперь ему некуда было деваться, кроме как внутрь.

Если вам понравилась глава и вы ждете продолжения — подписывайтесь на мой телеграм-канал: Адель Малия | автор. А ещё там много информации о других книгах, арты и расписание выхода глав❤️

Глава 2: Предложение Дьявола

Он переступил порог, и воздух в мастерской изменился. Язамерла, почувствовав, как поджилки слабеют, а сердце начинает колотиться стакой силой, что его удары отдавались в ушах глухим стуком. Я стояла, прижавшисьспиной к кирпичной кладке, и пыталась дышать поверхностно, чтобы не выдать свойживотный страх.

Он остановился в двух шагах от меня, а его взгляд безвсякой спешки совершал обход моей мастерской. Он скользнул по заставленнымбанками и склянками полкам, по кистям, торчащим из жестяных банок, по разводамстарых пятен на деревянном полу. Он задержался на рабочем столе, где под лампойлежало незаконченное зеркало в серебряной оправе.

Потом его взгляд вернулся ко мне. Мужчина прошелся по моемулицу, задержался на запекшихся следах от слез, на покрасневших веках, на губах,которые я бессознательно кусала до крови. Он опустился ниже — на мой растянутыйсерый свитер с потертыми локтями, на джинсы, испачканные краской и клеем, наноги, вжавшиеся в пол.

Тишина между нами растягивалась. Я слышала, как с улицыдоносится приглушенный гул — крики пожарных, шипение воды, треск рушащихсябалок. Но здесь, внутри, было тихо. Слишком тихо. Я боялась пошевельнуться, бояласьиздать звук, который разобьет эту хрупкую паузу и спровоцирует… что? Я не знала.

— Лира Маррэй, — наконец произнес он.

Я смогла лишь кивнуть. Горло сжалось так туго, что дажедыхание стало болезненным.

— Меня зовут Кай Ардерн. Я пришел обсудить твое положение.

Мое положение. Истерическая усмешка подкатила к горлу. Моеположение было настолько очевидным, что обсуждать в нем было нечего. Я стояла всвоей мастерской, пахнущей страхом и разбитой склянкой льняного масла, анапротив горели последние остатки какого-то подобия безопасности.

— Вы с ними? — выдавила я наконец. — Следующий кредитор всписке? Если да, то вы опоздали. Они уже все забрали. Даже надежду. Осталосьтолько это. — Я махнула рукой, указывая на хаос вокруг. — И я. Но, думаю, я васне интересую.

Уголки его губ дрогнули. Это было настолько мимолетноедвижение, что я могла принять его за игру света от пожара. Но нет — это былатень реакции. Скорее, нечто вроде беззвучного вздоха, проявившегося на егобезупречном лице.

— Я не коллектор. Угрозы, поджоги… Это для тех, кто мыслиткатегориями собачьей свалки: гавкни громче, отними кость. Примитивно и шумно.

— А вы? — вырвалось у меня. — Вы что предлагаете? Красивыйгроб вместо ямы?

Уголки его губ дрогнули, будто его слегка кольнула моягрубость.

— Я предлагаю отменить приговор. Но для этого нужно выйтииз той системы, где он вообще выносится. Твоя старая система, Лира, — это иесть твой смертный приговор. Она тебя уже почти перемолола.

Он сделал шаг вперед, и я инстинктивно отпрянула. От негопахло — и это было так неожиданно, что на секунду отвлекло меня от страха. Онпахнул морозным воздухом высокогорья и чистотой. Пахнул кожей дорогогоавтомобильного салона, обработанной воском.

— Я знаю об Элларде Маррэе всё. Хронологию его падений. Масштабпоследней, роковой авантюры, — он заговорил тихо, но каждое слово падало свесом гирьки. — Тридцать семь тысяч основного долга. Проценты Липпера, которыеудваивают сумму каждый месяц. У тебя нет активов. Твой доход — капля в мореэтих процентов.

Он посмотрел на меня так, будто видел насквозь мой страх, пустыесчета и бессонные ночи.

— Для банка ты — не клиент. Ты — мусор на их пороге. А дляЛиппера… — Кай сделал едва заметную паузу, давая мне самой додумать. — ДляЛиппера ты расходный материал. Ты исчерпана, Лира. И он выжмет из тебяпоследнее, а оболочку выбросит. Как всегда.

— Он не хотел… — начала я по глупой, детской привычке —защищать того, кто уже давно перестал быть тем отцом, которого я помнила.

— Намерения, — мягко перебил он, — это валюта, котораяничего не стоит в мире, где правят факты и цифры. Факты таковы: тридцать семьтысяч фунтов стерлингов основного долга. Проценты, начисляемые ГордономЛиппером — это имя человека которому должен твой отец, а точнее уже ты. Твойдоход нестабилен и не покрывает даже процентов. Статистическая вероятность того,что ты когда-либо выберешься из этой долговой ямы, стремится к нулю.

— Зачем… зачем вы мне все это говорите? Чтобы яокончательно поняла, как глубоко я закопала себя? Я и так это знаю. Я чувствуюэто каждую секунду. Я вижу эти цифры, когда закрываю глаза. Вы думаете, мненужно напоминание?

Он молчал секунду, а его ледяные глаза изучали мое лицо. Казалось,он впитывает каждую морщинку страха, каждую дрожь, каждый признак распада.

— Я говорю это, — произнес он наконец, — чтобы ты осознала:твоя старая система координат разрушена. Правила, по которым ты пыталась играть,больше не действуют. Ты находишься за пределами всех обычных решений и теперь утебя есть два пути. Первый — продолжать падать, пока не достигнешь дна, котороедля таких, как Липпер, всегда оказывается могилой. Второй… принять новоеправило. Моё правило.

Он снял с правой руки тонкую черную кожаную перчатку ипродолжил:

— Ваш посредник мистер Элдридж. Человек болтливый, еслинайти правильный ключ. И безмерно гордый «своими» мастерами. Он показывалфотографии работ. В частности, те заказные пасхальные яйца Фаберже для анонима.И зеркало леди Хестер.

Я онемела. То самое зеркало, над которым я билась тринедели, пытаясь вернуть ему не блеск, а само настроение утраченного утра —мягкий свет, который оно должно было ловить в будуаре XVIII века. Об этом я, конечноже, не писала в отчете. Это было моей чудаковатой целью.

Кай медленно перевел взгляд с инструментов на меня.

— Он сказал: «Она не чинит, она воскрешает». Мне требуетсяименно твой… специфический взгляд на вещи. Ты работаешь не со стеклом. Тыработаешь с его памятью. Именно такой подход мне и нужен.

Во мне, сквозь толщу страха, что-то дрогнуло.

— Для чего? — спросила я, и голос мой обрел хрипловатуютвердость. — Что нужно реставрировать?

— Нечто утраченное, — ответил он уклончиво, и его пальцы вчерной кожаной перчатке непроизвольно сжались. — И только тот, кто видит втрещине историю удара, а в потускнении — след взгляда, сможет… вернуть связь.

— Какая связь? Вы говорите загадками.

— Практическими терминами, — он резко выпрямился, отсекаятему. — Мои условия просты и не подлежат обсуждению. Во-первых, это абсолютносекретно. Никто. Ни единая душа не должна знать ни о нашем разговоре, ни отвоем решении. Во-вторых, если ты согласишься, мы уедем сегодня же. Сейчас. Изэтого города и из этой жизни. Третье — я назову тебе сумму за работу. Она будетнастолько велика, что после её получения ты могла бы начать всё с чистого листагде угодно. Но твоя ситуация требует действий быстрее, чем банковские переводы.

Он сделал едва заметную паузу, давая мне это осознать.

— Поэтому четвертое условие: если ты скажешь «да», я личнопокрою все долги Элларда Маррэя перед Гордоном Липпером завтра же. Твой отецбудет в безопасности. Финансово — мёртв, но физически — жив. Это произойдет дотого, как мы приступим к работе. Как аванс доверия.

— Аванс доверия? Как я вообще могу вам доверять?

— Ты не можешь, — холодно констатировал он. — И это пятыйпункт. Мы поговорим о доверии в пути. Сейчас же тебе остается принять на веруодин неоспоримый факт: у тебя нет другого выхода. Совсем. А у меня есть то, чтотебе отчаянно нужно, чтобы спасти жизнь отца и свою собственную шкуру.

Он наклонился чуть ближе.

— А взамен, у тебя есть то, что мне… необходимо. Отчаяннонеобходимо. В тебе самой. Так что решай, Лира. Секретность, отъезд сегодня, деньги,свобода для отца — в обмен на тебя и твой дар. Принять или продолжить гореть.

Его слова повисли в воздухе. Я почувствовала, как всёвнутри меня на мгновение провалилось в немую тишину. А потом откуда-то изглубин поднялась дрожь. Я сжала кулаки, чтобы он не видел, как трясутся пальцы.

— Ты должна согласиться, потому что альтернатива — нетюрьма, а крематорий, который уже начал свою работу напротив. Гордон Липпер неостановится. Сегодня он сжег бесхозное здание. Завтра, когда ты не сможешьзаплатить даже символического взноса, он сожжет эту дверь. И все, что за ней. Яне угрожаю тебе. Я описываю неизбежное развитие событий, основанное на егопредыдущих методах работы.

Он был прав. Черт возьми, как же он был прав. Я чувствовалазапах гари, вливающийся в мастерскую, видела, как отблески пламени пляшут намоих инструментах, превращая их в какие-то ритуальные предметы. В грудисжимался ком, и я знала — это не просто страх. Это знание. Знание того, что онговорит правду.

— А если я не справлюсь? Если то, что вы хотите, окажетсямне не по силам? Что тогда?

Он не ответил сразу. Он снова посмотрел на меня, и на этотраз его взгляд был иным. Неподвижная гладь его глаз как будто пошевелилась, и вглубине я увидела отражение не только пламени из окна, но и чего-то еще. Тени, котораяжила там давно и научилась не показывать себя.

— Ты справишься, Лира, — сказал он тихо, и в его бархатномголосе впервые появилась легкая хрипотца. — Потому что у тебя, как и у меня, большенет пути назад.

После его слов я сразу же это почувствовала кожей, темсамым внутренним чутьем, которое всегда подсказывало мне, где в стекле скрытасамая глубокая, невидимая глазу трещина. Это было в едва заметном напряженииего скул. В том, как тень легла на его лицо. В том, как он, говоря «как и уменя», неосознанно провел большим пальцем по черному металлу перстня на мизинце,будто проверяя, на месте ли он.

Он носил свою нужду не как я — не как открытую рану. Онносил ее как старый, идеально сросшийся перелом, который все равно ноет переддождем. Он спрятал ее под слоями льда и контроля. Но она была там. Я ощутила ее.

И это меня погубило.

Это было оно — это внезапное, почти мистическое узнавание. Узнаваниев другом потерянном человеке. Иллюзия того, что я не одна. Что есть кто-то, ктоговорит на том же язык застывшей боли.

Это была моя первая и непростительная ошибка. Принятьхолодное эхо за родственный голос. Сплести из случайного созвучия душ целуюисторию спасения. Перепутать глубину с пониманием.

Я медленно отвела взгляд, уставившись в окно, где синиеогни пожарных машин уже смешивались с багровым заревом. Мой старый мир — мирдолгов, страха, жалких попыток выжить и теплых воспоминаний об отце — умиралтам, в дыму и пламени. Он сгорал на моих глазах. А новый… новый стоял передомной, предлагая сделку, условия которой я не понимала до конца, последствиякоторой не могла просчитать.

Я сделала глубокий вдох. Воздух был горьким от гари, едкимот дыма и соленым от моих собственных невыплаканных до конца слез. Я сжалакулаки, и почувствовала, как короткие ногти впиваются в ладони.

— Если я соглашусь… — начала я. — Вы заплатите завтра утром?Без условий? Липпер получит свои деньги, и его люди… они отстанут?

— Первым же переводом, как только откроются банки, — кивнулон. — Гордон Липпер получит полную сумму долга с учетом всех своихграбительских процентов. Он и его люди исчезнут из твоей жизни навсегда. Тыполучишь от меня два часа, чтобы собрать личные вещи и профессиональныеинструменты. Никаких прощаний. Никаких звонков. Никаких записок или электронныхписем. Ты исчезаешь из этого мира на некоторое время. Мой водитель поможетдонести вещи до машины.

— А мой отец? — вдруг вырвалось у меня, прежде чем я успелаподумать. — Если вы знаете о нем так много… вы знаете, где он? Жив ли он?

— Он жив. На данный момент — в полном здравии, если несчитать обилия алкоголя в крови, — произнес он без тени осуждения или насмешки.— Он у своего очередного собутыльника в привычном для себя состоянии. Искать егосейчас — все равно что пытаться вычерпать океан чайной ложкой. Ты потратишьпоследние силы и найдешь лишь то, от чего тебе станет еще больнее. Сейчас твояединственная разумная задача — спасти себя. И это не эгоизм — это необходимость.

В его словах была лишь та же логика, которая, как я сужасом понимала, была безжалостно верна. Спасать отца сейчас было все равно чтопытаться собрать зеркало, разбитое в мелкую пыль и утопленное в вине. Можногодами сидеть над ним, клеить, скреплять, но целого уже не получится. Останутсялишь перекошенные осколки, отражающие только дно бутылки и пустоту. Ты будешьрезать себе руки в кровь, пытаясь вернуть форму тому, что давно избрало формусвоего падения.