Осколки наших чувств

Я молча кивнула, опустив голову. Силы спорить, сомневатьсяи бояться больше не было. Во мне осталась лишь пустота. И на ее дне — странное,почти неестественное спокойствие. Как у человека, который, наконец, услышалдиагноз после долгих месяцев неопределенности. Да, это рак. Да, это смертельно.Но теперь хотя бы понятно, что делать. Или что не делать.

— Хорошо, — сказала я тихо. — Я согласна.

— Я буду ждать в машине, — произнес он. — У тебя есть двачаса. Не задерживайся. Пожарные скоро закончат с очагом и начнут обходблизлежащих зданий. Лишних вопросов ни тебе, ни мне не нужно.

Он развернулся и вышел, растворившись в клубящемся у дверидыме.

Сначала я не могла пошевелиться. Стояла, прислонившись кстене, и дышала, пытаясь прогнать дрожь, которая пробегала по всему телу. Потомя зажмурилась, сосредоточившись на ощущениях. Холод кирпича за спиной. Едкийзапах гари, смешанный со сладковатым душком пролитого льняного масла. Звуксирен, который теперь казался таким далеким, будто доносился из другогоизмерения.

Я открыла глаза и оттолкнулась от стены. Первым деломподошла к рабочему столу, взяла пинцет и положила его в старый кожаный рюкзакдля инструментов, висевший на гвозде. Потом — кисточки. Я перебирала их одну задругой, проверяя ворс и вспоминая, для какой работы каждая была лучше всего. Одну,с тончайшим соболиным ворсом, для нанесения сусального золота. Другую, пошире, длялаков. Третью, жесткую, для очистки. Каждую я аккуратно укладывала вспециальные отделения рюкзака.

Потом пошли скребки, шпатели, скальпели с тонкими сменнымилезвиями. Я протирала их тряпочкой, снимая невидимые следы пыли. Банки схимикатами — маленькие, из темного стекла, с плотными крышками. Я читалаэтикетки, написанные моим же почерком: «Лак, рецепт М.»; «Смола для мозаики»; «Растворительна основе цитрусовых масел». Я выбирала самое необходимое, самое редкое, то, чтонельзя было купить в обычном магазине.

Закончив с инструментами, я подошла к узкому шкафчику вуглу, служившему мне гардеробом. Моя жизнь умещалась здесь. Два свитера — тотсамый серый, растянутый, и черный, потоньше. Две пары джинсов. Несколькофутболок и термобелье. Носки. Все это было старым и поношенным, но чистым. Ясложила вещи в простую холщовую сумку, не глядя. Потом остановилась передмаленьким зеркальцем, прибитым к дверце шкафчика. Мое отражение было бледным ис огромными темными кругами под глазами. Светлые волосы, некогда густые иблестящие, теперь висели тусклыми, неопрятными прядями. Я отвернулась.

На полке лежала та самая фотография в рамке. Я взяла ее, почувствовав,как по пальцам пробегает знакомый холодок стекла. Отец улыбался на меня с тогоснимка, с того давнего, солнечного дня, когда мир еще казался безопасным, а егоруки — самыми надежными на свете. Я вынула фотографию из рамки, погладилапальцем по его лицу, и что-то острое сжалось у меня в груди. Потом сунула снимокво внутренний карман рюкзака, а рамку оставила на полке.

Потом я обошла мастерскую, касаясь предметов, как быпрощаясь. На краю стола лежал тот самый осколок венецианского зеркала, надкоторым я корпела сегодня. Он был не больше ладони, неправильной формы, сфрагментом причудливого серебряного листа по краю. Я взяла его и сжала осколокв кулаке, чувствуя, как он впивается в ладонь, оставляя четкие отпечатки. Больбыла ясной. Она привязывала меня к реальности, к этому моменту и к этомурешению. Я разжала пальцы. На коже остались красные полосы, но без крови. Ясунула осколок в карман джинсов, как напоминание о том, что я могу причинятьболь. И о том, что я могу ее терпеть.

Я накинула на плечи старую дубленку, взяла рюкзак синструментами в одну руку, холщовую сумку — в другую. Один последний взглядвокруг. На потухшую лампу над столом. На тень от стула на полу. На золотистую, ужеподсохшую лужу льняного масла. Здесь была вся моя жизнь — бедная, трудная, наполненнаястрахом, но все же моя. И сейчас я добровольно оставляла ее.

Я потушила свет и вышла, закрыв за собой дверь. Оглядыватьсяя не стала — в этом уже не было смысла.

На улице было холодно и сыро. Туман, смешавшись с дымом, виселедкой пеленой, резавшей глаза и горло. Пожарные уже почти справились с огнем в«Счастливых днях». Вода ручьями стекала по брусчатке, смешиваясь с пеплом, образуягрязную кашу. Синие огни мигали, освещая лица усталых пожарных и редких зевак, собравшихсяна другом конце переулка.

И в стороне от всей этой суеты, стоял автомобиль. Его фары,тусклые в тумане, пробивали два рассеянных желтых луча. Задняя дверь со сторонытротуара была приоткрыта.

Я постояла секунду, глядя на эту машину. Она казаласьинопланетным кораблем, приземлившимся в моем убогом мире. Последний мост междупрошлым и будущим, между тем, кем я была, и тем, кем мне предстояло стать.

Я сделала шаг. Потом другой. Брусчатка под ногами быламокрой и скользкой. Я прошла мимо лужи с отражением багрового неба, мимообгоревшего куска вывески «…астливые д…», мимо пожарного рукава, из которогоеще сочилась вода.

Подойдя к машине, я заглянула внутрь. Салон был погружен вполумрак, освещенный лишь мягкой голубоватой подсветкой приборов и экранов. Кожасидений была темно-серой и матовой. Я увидела фигуру Кая. Он сидел в дальнем углуна заднем сидении, и смотрел на планшет, зажатый в его изящных пальцах. Светэкрана освещал его лицо снизу, делая резкие черты еще более скульптурными, аглаза — еще более бездонными и пустыми.

Я забралась внутрь, поставив сумку на пол, прижимая к себерюкзак. Дверь закрылась сама собой, и сразу же внешний мир отступил.

Машина тронулась так плавно, что я почти не почувствовалатолчка. Мы поехали, медленно объезжая пожарные машины, выезжая из переулка напустынную в этот час ночи улицу.

Я прижалась лбом к холодному стеклу окна и смотрела, какмой переулок, моя мастерская и весь мой старый мир уменьшается в тумане и дыме,пока не превращается в смутное пятно света в темноте, а потом и вовсе исчезает.

Кай отложил планшет в сторону.

— Спи, — сказал он просто, без интонации. — Дорога займетмного часов.

Я не ответила. Я просто смотрела в его глаза, отражавшиетеперь лишь темноту салона и мое бледное лицо в окне. И думала о том, чтотолько что совершила свою первую и, возможно, самую страшную ошибку. Я увиделав глубине его глаз боль и приняла ее за понимание. Я поверила, что холод можетбыть убежищем. И теперь мне предстояло узнать, какова цена этого убежища.

Если вам понравилась глава и вы ждете продолжения — подписывайтесь на мой телеграм-канал: Адель Малия | автор. А ещё там много информации о других книгах, арты и расписание выхода глав❤️

Глава 3: Дорога в никуда

Проснувшись ближе к полудню следующего дня, машина всётакже несла нас по дороге. Кай либо смотрел в свое окно на мелькающую темноту, либоскользил пальцами по экрану планшета, излучавшему мертвенный свет.

Я сидела в своем углу и пыталась не думать. Но мыслиприходили сами. У меня в руке был старый телефон — последний амулет из прошлойжизни. Он лежал на моей коленке, и его молчание было громче любого звука. Кайне отбирал его. Этот жест был бы слишком человечным. Он просто создал вокругсебя такую ауру непреложного, что любой мой шаг казался детским и бессмысленным.

Но я не могла больше держать это внутри. Мне нужно былопоставить точку. Или услышать, как точка поставлена кем-то другим.

Я набрала номер, который знала лучше своего собственного. Поднеслатрубку к уху. В салоне тишина вдруг натянулась. Кай не шевельнулся, но я почувствоваламалейшее изменение, будто всё его внимание, недавно рассеянное и всеобъемлющее,сфокусировалось на звуке гудков в моей трубке.

Гудок…

Гудок…

Я закрыла глаза и увидела старую квартиру отца. Телефонзвонит на тумбочке, заваленной пустыми пачками из-под сигарет и квитанциями. Онлежит на кровати, отвернувшись к стене, или его уже нет там. Или телефона нет. Или…

Абонент временно недоступен…

Голос автоответчика был вежливым и бесконечно далеким. Я неклала трубку еще несколько секунд, слушала ровное бип-бип-бип разрыва связи. Потомэкран погас, отразив мое искаженное лицо. Теперь нить оборвалась окончательно. Ябыла человеком, который только что сам себя стер из реальности. Я бросилателефон на сиденье. Он отскочил и упал на пол. Я не стала его поднимать.

— Он не ответит, — сказал Кай.

— Вы знаете это наверняка?

— Я знаю тип людей. Они либо прячутся глубже, либо уженашли способ забыться. И то, и другое делает их недосягаемыми.

— Вы говорите о нем, как о вещи.

— Я констатирую факт. Сентименты не изменят его состояние.

Я снова уставилась в окно. Где-то впереди начало всходитьсолнце, окрашивая горизонт в грязно-серый, потом в сизый цвет. Очертания холмовпроступили четче. Они были голые, покрытые короткой пожухлой травой и пятнамивереска.

— Куда мы едем? — спросила я.

Кай медленно повернул голову. Его глаза в полумраке былипросто глубокими тенями.

— На север. В Шотландию.

Я сделала глубокий вдох, собирая остатки воли, которые ещене растворились в страхе и усталости.

— И что же это за работа? Вы все еще не сказали. Что я будуреставрировать? Месяцы изоляции — это не для починки треснувшего витринногостекла.

Он отложил планшет, сложив пальцы на коленях.

— Ты будешь работать с одним зеркалом. Но его пока нет.

Я уставилась на него, не понимая.

— Его… нет?

— Оно появится. Вскоре. Пока что тебе нужно будетпривыкнуть к новому месту, к инструментам. Освежить руку на других предметах. Взамке достаточно материала для разминки.

«Замок». Это слово прозвучало так естественно, как будто онговорил о загородном коттедже.

— Вы покупаете его? Это зеркало?

— Это не имеет значения. Важно то, что когда оно окажется унас, ты должна быть готова. Твое восприятие должно быть чистым и незамутненнымпредвзятостью. Любое знание о его происхождении сейчас — помеха.

Во мне дрогнуло профессиональное любопытство, заглушаемоетревогой.

— Вы хотите, чтобы я работала вслепую? Как хирург, которыйне знает, что за орган перед ним?

— Я хочу, чтобы ты почувствовала его. Без ярлыков, безистории, без цены в аукционном каталоге. Как ты чувствуешь все свои осколки. Толькотак можно вернуть то, что утрачено.

— А что утрачено? — настаивала я. — Вы говорите загадками. Этофилософия или техника?

На его плотно сжатых губах дрогнула тень чего-то, что моглобы быть улыбкой, если бы в ней было хоть капля тепла.

— И то, и другое. Для такого зеркала — это одно и то же. Тыузнаешь, когда увидишь. А пока… — он жестом указал на окно, — смотри. Тыпропускаешь дорогу.

Я снова повернулась к стеклу. Мы уже давно миновалиразрозненные огни городов. Теперь за окном плыл другой мир. Холмы, одетые вплатья из рыжего вереска и темно-зеленого мха, поднимались к низкому, затянутомуоблаками небу. Деревья, в основном упрямые сосны и кое-где рощицы дубов, уженачали терять листву; огненные и багровые пятна мелькали в свете фар, чтобы тутже раствориться в темноте. Воздух, даже сквозь стекло, казалось, стал другим —чистым, пахнущим влажной землей, гниющими листьями и далеким дыханием моря, котороегде-то там, на севере, уже начиналось.

Потом пошел дождь. Сначала редкие, тяжелые капли, шлепавшиепо крыше. А потом он обрушился всерьез — стена воды, смывающая краски мира водно сплошное полотно серых и оливковых тонов. Стекло запотело от контрастатемператур. Я провела по нему пальцем, прочертив чистую полосу. За ней мирплясал и расплывался в потоках. Это было гипнотично и печально. Природапрощалась с солнцем, умываясь слезами, и я прощалась со своей жизнью, уезжая вэту слепую неизвестность.

Дождь немного размыл лед внутри меня. Я снова заговорила, неглядя на него, а глядя в свою прочерченную на стекле дорогу.

— А что, если я не смогу? Что, если это зеркало окажетсяпросто… зеркалом? Без души, без памяти? Или если я не найду то, что вы ищете?

— Тогда ты ничего не потеряешь. Ты получишь свои деньги исвободу. Я же не требую гарантий. Я требую только твоего полного погружения итвоего молчания.

— А вы? Что вы потеряете?

Пауза затянулась так долго, что я уже решила, что он неответит.

— Я потеряю время, — сказал он наконец. — А времени, Лира, унекоторых из нас не так много, как кажется.

В его словах была простая констатация, от которой по спинепробежали мурашки. Мы ехали дальше. Через два часа дождь стих, превратившись визморось. Туман начал стелиться по низинам между холмами, закручиваясьпризрачными клубами и цепляясь за одинокие деревья. Пейзаж становился все болеесуровым и безлюдным.

Дорога свернула, нырнув в туннель из дубов, чьи ветви сшорохом скользили по крыше, будто пытались удержать нас. И через несколькоминут, вырвавшись из этой зеленой мглы, мы выехали на узкий, каменный мост, перекинутыйчерез черную воду. А за ним, в разрыве тумана, стоял одинокий комплексзаправочных колонок и крошечная лавка с тускло горящим желтым светом.

Водитель заглушил двигатель, и тишина, уже не автомобильная,а природная, хлынула внутрь.

— Выдохни немного, — сказал Кай. — Хочешь кофе?

Простое предложение прозвучало как техническаянеобходимость, но я все равно кивнула, парализованная внезапной возможностьюдвижения. Он вышел, и я, отстегнувшись, последовала за ним.

Я вдохнула воздух полной грудью, и это было похоже напервое дыхание после долгого удушья. Он вернулся через пару минут, протянув двабумажных стакана. Я приняла свой, прижала ладонями к груди, чувствуя, как жарпросачивается сквозь картон, пытаясь растопить холод, въевшийся в кости.

Мы стояли, прислонившись к капоту, и смотрели, как туманклубится над ущельем.

— В какой город мы, собственно, держим путь? — спросила янаконец, делая глоток. Кофе был крепким, горьким и обжигающе правдивым.

— В Глазго, — ответил он, и его взгляд, казалось, терялсягде-то в серой дали, куда вела дорога. — Но конечная точка — не город. Мой домнаходится за его чертой.

— Так вы оттуда? Из Глазго? — настаивала я, чувствуя, чтоэтот крошечный кусочек биографии — первая что-то значащая деталь в егобезупречно пустом портрете.

Он медленно повернул голову, и его взгляд стал пристальным,будто он решал, стоит ли этот факт тех граммов доверия, которые он за собойповлечет.

— Родом оттуда, да, — сказал он наконец, отводя глаза. — Ноэто было давно. Город изменился. А вот это… — он жестом обвел горизонт, холмы, утопавшиев тумане, — это меняется куда медленнее. Иногда кажется, что совсем не меняется.

— И это вас утешает? Постоянство камней и вереска?

— Это не утешает, а напоминает о масштабе. Наши жизни, нашидрамы… они такие короткие и быстрые. А эти холмы видели, как рождаются иумирают целые поколения. Зеркало, с которым тебе предстоит работать… оно из тойже категории явлений.

Он допил свой кофе одним долгим глотком и смял стакан. Прозвучалтихий хруст картона. Затем точным, почти небрежным движением он отправил его вурну за несколько шагов.

— Пора, — сказал он, и в этом слове снова зазвучала тасамая сталь, что скрывалась под слоем редкой откровенности. — Дорога займет ещёнесколько часов.

Обойдя машину, он открыл мне дверь. Этот старомодный жест, исполненныйс безмолвной автоматической вежливостью, казался теперь более многозначительным,чем просто этикет.

Я села, и он, убедившись, что дверь плотно закрылась, устроилсяна своем месте. Мир снова сузился до размеров салона, но теперь в нем виталгорьковатый запах кофе и отзвук странно личного разговора.

Мы тронулись. За мостом дорога метнулась вверх, петляя межскалистых выступов, с которых низвергались хрустальные нити только чтопрошедшего дождя. В глубоких ущельях, куда едва доставал свет фар, белели ипенились ленты рек, их яростный гул заглушался толщей стекла и стали. Мыподнимались все выше, и каждый новый поворот открывал все более безжалостную ивеличественную картину — мир, созданный не для людей, а для ветра, камня ивечности. И куда бы мы ни ехали, я понимала, что везем мы с собой не простомолчание.

Через два часа дорога свернула, и через несколько минут мывыехали на узкий каменный мост, а за ним стоял он.

Замок.

Суровая громада из темного камня, отполированного дождями ивременем. Две массивные круглые башни по бокам, узкие, высокие стрельчатые окнаи крыша, поросшая мхом у основания.

Ни одного огонька в окнах. Только тусклый фонарь у огромныхдубовых ворот, отбрасывающий дрожащие желтые блики на мокрую брусчаткувнутреннего дворика.

Машина остановилась, а затем открылась дверь, и мне в лицоударил холодный воздух. Воздух, пахнущий озерной тиной, мокрым камнем и прелойосенней листвой. Я вышла, и камень под ногами показался ледяным даже сквозьподошвы кроссовок. Кай вышел с другой стороны. Он стоял, глядя на замок, и егофигура казалась его естественным продолжением.

— Мой дом, — произнес он. — А теперь и твой на ближайшеевремя.

Он двинулся к воротам, не оглядываясь, а я последовала заним. Массивная дверь со скрипом, но удивительно легко уступила его напору, открывчерный провал входа.

Запах ударил в нос первым. Запах веков: старый камень, пыль,воск от тысяч свечей, выгоревших за столетия, и что-то сладковато-терпкое, какаромат увядших роз и сухих трав. Потом я различила слабый свет — теплый ижелтоватый, исходящий от бра со свечами на стенах.

И тогда я их увидела. Зеркала.

Они были повсюду. Большие, в резных дубовых рамах, почти вовесь рост, висели на каменных стенах. Маленькие, овальные, в серебряных оправах,стояли на массивных темных консолях. Их стекла, поймав дрожащий свет свечей, оживали,превращаясь не в окна, а в глаза. Множество глаз, смотрящих из прошлого. Язамерла на пороге, и мне почудилось, что отражения в них — иная реальность. Чтодевушка, застывшая там в испуге, входит в замок не сейчас, а давным-давно. Ичто тени за ее спиной двигаются не в такт моим движениям.

— Это… ваша коллекция? — прошептала я, чувствуя, какхолодок пробегает по коже.

— Инвестиции. И способ заполнить пространство, — отрезал он,снимая перчатки. — Пойдем, я покажу тебе твои апартаменты.

Он повел меня через холл. Наши шаги глухо отдавались накаменных плитах, покрытых потертыми персидскими коврами с приглушеннымикрасками. Мы прошли под аркой в длинный, слабо освещенный коридор. Стены здесьбыли отделаны темным деревом, на них висели портреты суровых мужчин и бледныхженщин в старинных костюмах.

— Столовая и библиотека справа, — он указывал на двери, незамедляя шага. — Кухня и мои покои — в противоположном крыле. Твое пространствоограничено вторым этажом, этим коридором и восточной башней, где расположенамастерская. Не советую нарушать эти границы.

Мы поднялись по широкой лестнице с дубовыми перилами. Навторой этаж выходили высокие окна с витражами в верхней части, сквозь которыелился тусклый свет. Коридор здесь был шире, а двери — массивными, с железнымиручками.

Наконец он остановился у одной из них.

— Здесь.

Он открыл дверь, и я зашла первой. Комната оказаласьпросторной и… странно двойственной. Это был гибрид спальни и гостиной.

Справа от входа располагалась зона для жизни: большаякровать с темным деревянным балдахином и плотными шерстяными занавесями. Рядом— камин из темного камня с кованой решеткой, на подставке лежали аккуратно сложенныедрова. Напротив — книжные полки, пока пустые, и высокое, очень широкое окно, вернее,стеклянная дверь, ведущая на небольшой балкон.

Но главным, что сразу бросилось в глаза, был туалетныйстолик у стены. Старинный, из орехового дерева, с откидной крышкой и тремязеркалами — одним большим по центру и двумя меньшими по бокам на шарнирах. Егоповерхность была пуста, а чистые зеркала отражали пустую комнату, меня и фигуруКая в дверях.

— Здесь есть все необходимое, — сказал Кай, войдя иоставшись стоять посередине комнаты, будто не решаясь нарушить мои границы. —Ванная — за той дверью. Вода горячая, котел работает исправно. Дрова для каминапополняются. Еду будут приносить и оставлять у двери в коридоре в установленныечасы. Ты не должна испытывать недостатка ни в чем материальном.

Я подошла к стеклянной двери и толкнула ее. Она открылась стихим скрипом, и я вышла на балкон. Холодный воздух обжег легкие. Вид отсюдабыл одновременно захватывающим и подавляющим. Прямо внизу, за узкой полосойзапущенного сада, темнели воды неизвестного мне озера, уходя в туманную даль. Справавысилась мрачная стена одной из башен. Было тихо, пусто и невероятно одиноко.

— А связь с внешним миром? — спросила я, не оборачиваясь.

— Ее нет и не будет. Это часть условий, помнишь? Твои новыеинструменты —в мастерской и все твое внимание должно быть там.

Он помолчал.

— Привыкай к тишине, Лира. Она здесь — твой главный союзник.И главный враг.

Я вернулась в комнату, закрыв за собой дверь.

— И что теперь? Я просто жду, когда появится это загадочноезеркало, попутно латая старый хлам?

— Теперь ты ужинаешь, отдыхаешь с дороги, — он повернулся квыходу. — Завтра утром, в девять, я принесу тебе в мастерскую договор и первыйобъект для работы. Обычное треснувшее зеркало в недорогой раме.

На пороге он задержался, его взгляд скользнул по пустомутуалетному столику, потом по моему лицу, а затем он вышел, и дверь бесшумнозакрылась за ним.

Я подошла к столу и открыла свой старый рюкзак. Оттудапахло лондонской пылью, скипидаром и страхом. Я вынула пинцет с костянымиручками и рядом положила осколок венецианского зеркала. Теперь это единственнаязнакомая вещь в этом чужом пространстве.

Спустя какое-то время раздался тихий стук в дверь. На полув коридоре стоял поднос. Дымящаяся тарелка супа, хлеб, кувшин воды. Никакихзаписок, никакого общения. Я принесла поднос внутрь, поужинала, почти не ощущаявкуса. Потом разожгла камин — больше для света и ощущения жизни, чем для тепла.Огонь оживил комнату, отбросив танцующие тени на стены и… на зеркала. В ихглубине теперь плясали отраженные огоньки, словно в них тоже горели крошечные, далекиеочаги.

Я подошла к балконной двери и прижалась ладонями к стеклу. Где-товнизу, во тьме, плескалась озерная вода о камни. Где-то в этом же крыле, замногими стенами, находился Кай, человек-загадка, купивший меня за долги, чтобыя «разбудила» зеркало-призрак.

Дорога закончилась. Теперь началось заточение. И первымиспытанием была не работа, а эта комната и эта тишина. Я потушила свет, оставивгореть только камин, и забралась в огромную и холодную постель. И лежала там, слушая,как трещит огонь, и чувствуя на себе незримый взгляд множества темных стекол, развешанныхпо всему замку. Они были свидетелями. А я с этой минуты стала частью того, чтоим предстояло увидеть.

Глава 4: Первые правила лжи

Будильник прозвенел ровно в семь. Я открыла глаза и долголежала неподвижно, уставившись в темную бездну под потолком.

Я села, и потянувшись к тумбочке, наткнулась пальцами нахолодный фаянс кувшина, и этот прикосновение окончательно вернуло меня вреальность.

Ступив босыми ногами на густой ковер, я все равно ощутиласквозь его ворс холод каменных плит. Я дошла до стеклянной двери балкона иприжалась к идеально прозрачному стеклу, за которым клубился предрассветныйтуман, пожирающий очертания парка и превращающий озеро в молочное пятно, лишенноегоризонта и надежды. Не было слышно ни звука: ни крика птицы, ни шелесталистьев, ни далекого гула цивилизации — лишь тишина.

Ровно в восемь тридцать я вышла в коридор, где на полу упорога уже ждал поднос с завтраком. Я отнесла все это внутрь и ела, сидя накраю кровати.

Замок при дневном свете обрел странную читаемость, проявившисьв коридорах с темными панелями, и в тех местах, где он все же прорывался творилчудеса и кошмары. Лучи низкого осеннего солнца падали на каменные плиты пола истены, рождая кроваво-красные и синие пятна, которые ползли вверх.

Моя ладонь была влажной, когда я взялась за холодный металл,и дверь в мастерскую отворилась.

На полках, в идеальном порядке, были разложены инструменты.Здесь же стояли приборы, о которых я знала лишь понаслышке: ультразвуковойувлажнитель, цифровой микроскоп, набор для инъекционного склеивания смикрошприцами, чьи иглы могли проникнуть в сердцевину поры, — а на отдельномстеллаже за стеклом располагались банки с химикатами, каждая с безупречнойэтикеткой, содержащей не только название, но и формулу, температуру вспышки икласс опасности.

В центре всего возвышался стол. На нем, прикрытые мягкойсерой тканью, лежало несколько предметов, а вокруг разместились зеркала.

— Пунктуальность — достойное начало, — прозвучал голоссправа, из зоны тени, и я вздрогнула, не успев заметить его присутствия.

Кай стоял, прислонившись к каменному выступу рядом ссундуком из черного дерева, одетый в костюм цвета пепла и утреннего тумана, безпиджака, в тонком шерстяном жилете и рубашке.

— Я всегда прихожу вовремя, — сказала я. — Это экономитнервы, и клиенту, и мне.