Выстрел

Можно сказать, в момент нашей встречи Цзян Ми не только не успела еще оправиться от потрясения, но вдобавок к этому ощущала всю бренность бытия. Она всегда точно знала, кто она и куда идет, но в один миг потеряла все ориентиры и теперь задавалась вопросом, в чем вообще смысл жизни. Конечно, можно предположить, что счастливая случайность моего с ней знакомства появилась только благодаря образовавшемуся в ней смысловому вакууму.

Я дал ей совет: «Если все действительно так, то ты должна радоваться, что тебе повезло. Втихомолку радоваться, про себя».

– Да-да-да, – она не столько согласилась со мной, сколько подбодрила саму себя, – Поэтому не важно, в чем на самом деле смысл жизни, главное – ощущать, что ты сам живешь не зря.

Я сказал: «Ну, мы могли бы разобраться, что означает “жить не зря”…»

Она перебила меня: «Хватит обсуждать человеческую жизнь, это бессмысленно».

В итоге наша беседа так и не переросла в выездной семинар любящей искусство молодежи. Впоследствии я обнаружил, что это было вполне в стиле Цзян Ми: даже если она на одно мгновение теряла самообладание, она снова быстро брала себя в руки и начинала мыслить трезво.

Ветер постепенно становился все холоднее, словно заставляя Цзян Ми образумиться. Она вдруг вспомнила, что еще не закончила работу над экономической моделью для компании, в которой проходила стажировку, поэтому нам пришлось, в конце концов, возвращаться в общежитие. Раз уж мы вместе пережили период отчаяния, я предложил проводить ее. Цзян Ми согласилась, ничего больше не сказав. Я пошел на один шаг позади нее и немного по диагонали, засунув руки в карманы; наши плечи иногда наталкивались друг на друга.

По дороге наш разговор вернулся в вполне заурядное русло. Она спросила, откуда я родом и на какой специализации обучаюсь. Получив мои односложные ответы, она повернула ко мне голову и сказала, что, возможно, будет обращаться ко мне за помощью с домашними работами по высшей математике. Эти слова прозвучали не слишком правдоподобно, поэтому я тоже не слишком правдоподобно дал свое согласие на помощь, после чего оставил ей адрес свой учетной записи в игре BBS. Перед женским общежитием несколько влюбленных парочек грели друг друга в объятиях, а управляющая общежитием зорко следила за ними, словно ястреб. Я смущенно помахал Цзян Ми рукой и ушел, не произнеся ни слова.

Ветер гонял листья деревьев по аллее, покрывая землю золотистым сиянием. Я вдруг подумал, что впервые провел так много времени наедине с особью женского пола, и это была не моя мама. Эта девушка не икала; неудивительно, что мне все время казалось, будто чего-то не хватает.

Вопреки моим ожиданиям Цзян Ми действительно очень скоро нашла меня в сети и, не допуская никаких возражений, велела мне спуститься вниз. Мы столкнулись с ней головами; я заметил, что она собрала свои короткие волосы в пучок на затылке, и теперь ее глаза казались еще больше. Рядом с ней стоял старенький велосипед. Она подкатила его ко мне; когда я на него сел, она сама ловко забралась на заднее сидение. Пока мы ехали, я переживал, чтобы Цзян Ми не свалилась с велосипеда на поворотах, а еще строил догадки, обнимет она меня за талию или нет. От этих мыслей у меня напряглись бедра, однако Цзян Ми очень хорошо держала равновесие – она даже открыла рюкзак, достала оттуда стопку тетрадей с упражнениями и протянула их мне.

7

В самом начале мои отношения с Цзян Ми ограничивались выполнением домашних заданий и обсуждением занятий. Хотя мои успехи в учебе были не слишком хорошими, с задачками по высшей математике для нематематических факультетов я справлялся без проблем. У Цзян Ми же была хорошая память и умение красиво писать, поэтому с ее помощью я впервые смог сдать все курсовые работы по общим предметам, таким как «История китайской революции» и «Философия марксизма». Потом другие вполне закономерные события тоже начали случаться, как, например, поцелуи в свете уличных фонарей и снятые номера в бизнес-отелях. В вышеупомянутых вещах не было, казалось, ничего особенного, но почему-то для меня они всегда сопровождались своего рода потрясением.

Начиная с периода полового созревания, я с головой погрузился в бесконечное море домашних заданий, и хотя я испытывал интерес к противоположному полу, я был ограничен только картинками в журналах и «стрельбой в одного». Так как действо сие было однонаправленное, мне не требовалось спрашивать на него согласия у девушек с фото, поэтому я никогда и не задумывался, каким я выгляжу в глазах окружающих меня реальных девушек. Начав встречаться с Цзян Ми, у меня, похоже, появилась привычка смотреться в зеркало. В зеркале я видел внешне довольно приятного парня, а с некоторых ракурсов даже вполне привлекательного. Так как с самого детства я во всем привык слушаться свою маму, во мне выработалась манера довольно равнодушного обращения с людьми, что, вероятно, доставляло много удовольствия псевдо феминисткам наподобие Цзян Ми, властным и любящим подчинять других своей воле.

Помню, когда мы занимались с ней любовью, в большинстве случаев я вел себя как «подстилка», охотно позволяя ей делать все, что просила ее душа.

Некоторые мои переживания были сродни «философским озарениям» – внезапно для себя я обнаружил, что Цзян Ми реальна, а мир у нее за спиной еще реальнее. Например, Цзян Ми ясно осознавала, что знания могут проложить нам дорогу в будущее: сколько легенд бизнеса появилось на ее факультете, сколько технической элиты прошло обучение на моем факультете – она повторяла их оглушающие имена так часто, что вскоре натерла ими мозоли у меня в ушах. Однако за примерами, разрушающими такие грандиозные перспективы на жизнь, далеко ходить тоже не надо было – взять хотя бы наших собственных родителей. Отец Цзян Ми был мелким сотрудником тоскливого отдела по контролю рождаемости, а мать – всего лишь акушеркой, один перевязывал маточные трубы, а вторая принимала роды; занимаясь абсолютно противоположными по своей сути вещами, они оба во что бы то ни стало стремились досрочно выйти на пенсию. Как и моя семья, ее семья жила на старой улочке маленького города; приехав же в Пекин, она начала смотреть на обычную жизнь обычных людей как на что-то унылое и пустое.

Имея пример родителей перед глазами как предостережение, Цзян Ми постоянно мотивировала сама себя словами: «Я не хочу жить так, как они».

Она приободряла меня: «Если тебе сейчас тяжело, ты больше думай о будущем».

Тревога Цзян Ми заразила меня. Проводя с ней все время, я был вынужден размышлять над некоторыми вопросами: для чего я приехал в Пекин? Для чего я поступил в этот университет? В конечном счете, все эти вопросы проистекали из извечного «для чего мы живем?», однако они больше не были иллюзорными рассуждениями, но несли в себе острую необходимость быть решенными, как потребность немедленно сходить в туалет. С тех самых пор, как я заселился в это общежитие советского типа, большую часть времени я проводил за компьютерными играми, но какую цель я преследовал, поступая так? Брат Сом, Медвежонок, Кондом… Наверняка у каждого, погрязшего в играх, были свои причины, я же считал себя здравомыслящим человеком, поэтому старался анализировать себя, как анализировал других.

В моем случае можно было, пожалуй, выделить две причины. Первая, конечно же, была моя мама – она много сил отдавала тому, чтобы вырастить меня и выучить, однако все ограничения, которые она накладывала на меня ради достижения этой цели, вызывали во мне только чувство протеста и желание делать именно то, что она мне запрещала. Насколько я помню, больше всего она ненавидела, когда я ходил играть в автоматы, поэтому, когда я поступил в университет и, казалось бы, получил свободу, я сам ограничил эту свободу сидением перед экраном компьютера, сделав его свой тюрьмой. По сравнению с первой вторая причина была более фундаментальна – страх реального мира. Причудливость большого города с его капризами приводила меня в панику наряду с безысходностью безденежья, чувством собственной неполноценности из-за узкого кругозора и беспокойствами о непредсказуемости будущего… Я не такой сознательный и волевой, как Цзян Ми, поэтому я только и мог, что спрятаться, найти убежище перед экраном компьютера. Вступая в игру, я больше ничего не боялся. В игре я мог отвлечься от, казалось бы, далеких, но на самом деле реальных и неотложных проблем.

Сейчас, осознав невозможность укрыться от «мира реального» и при этом столкнувшись с беспрецедентным крахом надежд в «мире виртуальном», какой из этих миром я должен был выбрать? В то время на меня оказывала влияние не только Цзян Ми. Как я уже говорил, меня воспитывала мама, поэтому я маме и позвонил.

Еще до этого звонка сообщения-отчеты о том, что я жив-здоров, сначала сократились с одного раза в неделю до одного раза в месяц, а потом и вовсе превратились лишь в обмен поздравлениями на праздники. Иногда мама звонила мне в общежитие, но я выдергивал телефонный кабель, боясь прервать игру. Набрав телефонный код родного городка – этот чужой мне набор цифр, – я тут же почувствовал, как мне в лицо ударил порыв сухого, мрачного, угрюмого ветра. Мама подняла трубку. Как я и ожидал, она уже сходила на утренний рынок за овощами и теперь смотрела телевизор, лежа на кровати. Она совсем не удивилась, услышав мой голос, и сразу же спросила, что я уже сегодня поел и тепло ли одет, словно последний раз я звонил ей только вчера, а не в прошлом квартале. Я засомневался, уж не потеряла ли моя мать ощущение времени, так долго живя одна.

Я ответил на все ее вопросы и затем подвел итог: «У меня все хорошо».

– Вот и хорошо, – продолжила мама невозмутимо. – Если тебе нужны деньги, звони своему отцу…

Я сказал: «Не надо, еще с прошлого раза остались».

Мама еще более невозмутимо хмыкнула в ответ, как будто уже готовая повесить трубку, но участившаяся икота опять вернула меня в разговор. Я услышал, как она сказала: «Нет, ты точно хочешь о чем-то поговорить».

Никто не знает сына лучше его матери. Теперь уже я хмыкнул в ответ.

Мама заговорщицким тоном спросила: «Хочешь про девушку поговорить?»

Да уж, никто не знает сына лучше его матери, ага. Я снова хмыкнул в ответ и в общих чертах рассказал ей о Цзян Ми – разумеется, я ограничился только обычными фактами, без подробностей о «глубине» нашего взаимопонимания. Этого было достаточно, чтобы мама уже пришла в восторг – несмотря на непрекращающуюся икоту, она приняла на себя вид просвещенной и понимающей матери: «Вы должны помогать друг другу, а не мешать». Ее слова напомнили мне историю, как она разобралась с одним любовным письмом, главным героем которого был я, тогда ученик старших классов. Размахивая письмом, где первой строчкой шли слова «Ты – мой Ан Джэ Вук», она ворвалась в наш школьный кабинет и швырнула это письмо в лицо самой модной девчонке в классе со словами:

– Мой сын собирается поступать в университет, а ты его отвлекаешь! Ты понимаешь, что ты мешаешь ему?

Затем она обратилась к классному руководителю: «Этот Ан Джэ Вук – наверняка какой-то преступник, Вы уж разберитесь» (Ан Джэ Вук – имя гонконгского актера, популярного во время происходящих в книге событий; прим.пер.).

С точки зрения моей мамы худшим, что могло произойти в отношениях между мужчиной и женщиной, было то, если бы они начали друг другу «мешать» – в любой сфере, любым образом, по любым причинам. Скорее всего, такое отношение у нее сформировалось в результате брака с моим отцом. Однако сейчас ситуация отличалась от того, что было в прошлом. Раз уж мама решила играть роль просвещенной матери, то остановиться уже не могла и продолжила разговор в этом же духе, перескочив на более интимную тему. Она что-то болтала, прерываясь на икоту, и не обращала никакого внимания на мое смущение. Мама мне внушала: «Это не важно, что ты парень, ты все равно не должен мешать своей девушке». Затем она вспомнила ту ночь много лет назад, когда застукала меня за «стрельбой в одного». Именно той ночью я впервые натолкнулся на имя «Василий».

Тем вечером я пошел в ванную умыться перед сном, а журнал с фотографиями японских красавиц спрятал под матрасом своей кровати. Когда я возвращался в свою комнату с тазом воды для ножной ванны, я увидел стоящую в дверях маму с выражением полного отчаяния и изумления на лице. Бросив взгляд ей за спину, я все понял – скомканная туалетная бумага у меня на рабочем столе выдала меня с потрохами. Помню, что моей первой реакцией была не обида, а глубокое сожаление. Мама не сказала ни слова: бледная как смерть, она вернулась к себе в комнату и закрыла за собой дверь, громко икая. На следующее утро все было, как обычно, только она добавила еще одно яйцо мне в глазунью. Во время еды она вдруг сказала:

– Ты вырос. Но ты должен научиться контролировать свои желания.

Потом добавила: «Этим можно заниматься, но раз в неделю максимум».

Я почувствовал, что, судя по тому, как четко моя мама командовала мной, она могла даже отметить в настенном календаре дни разрешенной «стрельбы», как я помечал дни приближающихся пробных экзаменов. Именно после этого случая я и забросил единственное увлечение, которое было у меня во время учебы в средней школе. Каждый раз, когда мысли начинали блуждать и распутные желания поднимали свою голову, я предпочитал немедленно умыться холодной водой и снова сесть за решение очередной математической задачки. Моя успеваемость стремительно взлетела, призрачная надежда поступить в университет превратилась во вполне осуществимую цель. Чтобы достичь ее, мама подключила свои связи и на последний год обучения перед поступлением отправила меня в лучшую среднюю школу нашей провинции. Тот район славился производством знаменитой высокоградусной китайской водки, но самой крупной отраслью промышленности здесь были вступительные экзамены в университеты. Под давлением практически армейского режима дня и высокого конкурса у меня пропало даже желание хоть иногда «разрядить обойму».

Теперь, говоря о событиях прошлого, мама звучала непринужденно и печально. Она еще раз повторила: «Ты вырос», – а затем сказала: «Больше тебе не нужна моя помощь».

Эти слова прозвучали как прощание, и в тот момент я даже заподозрил, не обнаружено ли у нее заболевание, о котором она мне не говорит. Когда я начал допытываться, маму это рассмешило, и она пожурила меня: «Не накаркай мне беды». Ее мысль же была следующая: раз я приехал в Пекин и поступил в университет, то больше не нуждаюсь в помощи мамы-домохозяйки из уездного городка. Она помогла мне продвинуться в учебе, но мой дальнейший путь уже ей не подконтролен, и она это полностью осознает.

Ее слова успокоили меня, но на глазах все равно проступили слезы. Я вспомнил все, что моя мама когда-либо делала для меня.

Когда я был маленький, самый крупный государственный машиностроительный завод в нашем районе обанкротился, рабочим выплатили только компенсацию, самые же расторопные подались на юг страны. Мой папа тоже поехал в провинцию Гуандун, в город Хуэйчжоу, и там из технического специалиста дорос до инженера; говорят, он подавал документы на два патента, но их присвоили гонконгцы, хозяева завода. Крепко встав на ноги, папа позвал нас с мамой переехать жить к нему для воссоединения семьи; однако мама, подумав, что после переезда мне придется учиться в сельской начальной школе, а в родном городе, хоть и бедном, все еще сохранились богатые образовательные ресурсы времен плановой экономики, решила никуда не переезжать, дабы я избежал бродяжьей судьбы «ребенка трудового мигранта». После начальной школы была средняя школа, потом старшая, годы сменяли года, и брак моих родителей превратился в чистую формальность. Нашел ли отец себе там «подружку на стороне», я не знаю – я только слышал, как мама ругалась с ним по телефону:

– Главное, чтобы ты накопил деньги на обучение ребенку, остальное меня не волнует.

Чтобы полноценно заботиться обо мне, мама отказалась от работы бухгалтером на хлебозакупочном пункте. Помимо того, что она следила за дома, она еще улучала свободную минутку, прибегала к школе и подглядывала за мной через окно; так продолжалось, даже когда мне уже было десять с лишним лет. Иногда, когда мы навещали семью ее брата в административном центре, она отыскивала там для меня знаменитых учителей, и пока они занимались со мной в своих кабинетах, она наводила уборку у них в гостиных. Теперь эти полные хлопот дни остались позади – мама превратилась в фигуру, лежащую на кровати и смотрящую телевизор, и порой только редкая икота свидетельствовала о том, что она все еще жива. Впрочем, она стала икать чаще: если раньше она икала, только когда нервничала, то теперь приступы икоты случались каждый раз, когда она начинала говорить.

Вспомнив об этом, я брякнул, не раздумывая: «Ты не переживай, я могу о себе позаботиться».

Мама сказала: «Если твоя девушка говорит дело, ты должен ее слушать. Приведи ее ко мне познакомиться, когда будет время».

Договорившись об этом, мы повесили трубки. А в душе у меня уже созрело решение. Оглядываясь назад, я могу объяснить его так: благодаря Цзян Ми я вспомнил о матери и решил сбежать из «виртуального мира», чтобы не посрамить ее. Эти две женщины помогли мне сделать выбор между двумя мирами. В конце концов, мы ведь живем не только для себя, верно?

Чтобы вернуться в реальный мир, я думаю, мне нужны были более реальные моральные качества – например, нужно было избавиться от духа соперничества, научиться идти на уступки, а иногда даже и прикидываться дурачком. Будто желая «поклясться на крови» в своей решимости, я тем же вечером пошел навестить нашего преподавателя теоретической физики, того самого лысого доцента.

Он был единственным представителем университета, кого я смог найти. Другие учителя со связями уже давно обосновались за пределами кампуса, либо купив собственное жилье, либо получив квартиры от университета, и только господин Ли Чжэнсюн все еще ютился в комнатке общежития для молодых преподавателей. Это место было недалеко от «моста Цинлун» и представляло собой несколько серых малоэтажек рядом с районом одноэтажных домов. Впрочем, эти серые здания выглядели не намного опрятнее своего одноэтажного соседа-самостроя. Поднявшись по лестнице, я убедился, что хозяин дома. Ли Чжэнсюн открыл мне дверь в подштанниках, а свет, льющийся из маленького окна позади него, отражался от его лысой макушки и бил мне прямо в глаза. Он посмотрел на принесенное мною надкушенное яблоко и наполовину почерневший банан и выпалил:

– Вот уж бы не подумал, что и тебе не чуждо ни что мирское.

Его слова меня смутили. Однако раз уж я решил отдать себя «реальному миру», это маленькое испытание не имело никакого значения. Я рассмеялся и приступил к чистосердечной критике самого себя. Содержание моей речи не имело никакого отношения к моим академическим успехам, но главным образом было сосредоточено на моем поведении. Я извинился за свое долгое отсутствие на занятиях и отметил, что такое поведение – не только потакание собственным слабостям, но и предательство некоторых «искренних ожиданий» в мой адрес. Опустив голову, я бегло проговорил заготовленные фразы, однако Ли Чжэнсюн снова произнес только: «А ко мне это имеет какое отношение? Я ж, твою мать, не занимаюсь политической или идеологической работой».

Он пригласил меня войти. Я даже не представлял, что комната может быть такой тесной – где-то десять квадратных метров, поделенные на две части занавеской. В большей по площади части стояла двуспальная кровать, рядом с ней громоздились шкафы и коробки, прямо над кроватью были развешаны несколько только что постиранных предметов женского гардероба, и вода с поролонового бюстгальтера звонко капала в большой железный таз, стоящий прямо на одеяле. Ли Чжэнсюн объяснил, что здесь спят его жена и теща, а он сам спит на односпальной кровати по другую сторону занавески. В подножии кровати стоял компьютер, в изголовье висела книжная полка, а посреди кровати располагался небольшой обеденный стол. Я сидел рядом со столом, головой подпирая книжную полку со стоящими там трудами Эйнштейна и Гейзенберга, и разговаривал с Ли Чжэнсюном, сидевшим по-турецки перед компьютером.

Капающие звуки за занавеской были похожи на звуки дождя, стучащего по листьям банановых деревьев, и это еще больше подчеркивало контраст старины и новизны. Хотя я пришел принести извинения, Ли Чжэнсюн отвлекся от этой темы – говоря сбивчиво и возмущенно, он поднимал различные вопросы, начиная с коррупции в администрации до несправедливого распределения должностей, а еще отпустил несколько шуток о руководстве университета. Во рту у него пересохло, он оторвал два вялых банана и принялся их жевать вместе со мной. В те времена отношения между преподавателями и студентами еще не успели превратиться во взаимный шантаж и жалобы, поэтому Ли Чжэнсюн мог со мной не церемониться.

Помню, как рассказывая мне о чем-то, доцент вдруг странно улыбнулся и затем включил компьютер. На экране неожиданно выскочил интерфейс одной из игровых стрелялок, где футуристические спецназовцы сражаются с инопланетянами. Я никогда раньше не видел такой игры, и она как будто находилась еще на стадии разработки, так как многие монстры в ней были изображены весьма обтекаемо, с помощью штрихов.

Я невольно призадумался. Ли Чжэнсюн произнес: «Говорят, что ты разбираешься в этих штуках, верно?»

Я инстинктивно покачал головой в знак отрицания, на что Ли Чжэнсюн сразу же велел мне «не прикидываться». Он объяснил, что ради пополнения семейного бюджета он взялся помочь писать код своему товарищу, стажирующемуся в игровой компании. Такая работа, безусловно, требовала хорошего знания языков программирования, но для него это не являлось препятствием. Вот только их команда столкнулась с проблемой: траектория движения «противника» в игре была слишком однообразной, из-за чего игрокам могло стать скучно. Я остолбенел на мгновение и потом сказал ему, что основной формат современных шутеров – это многопользовательские сражения, а чтобы однопользовательская игра имела хоть какую-то маломальскую ценность, ее компьютерной составляющей просто необходимо стать высокоинтеллектуальной. Я предложил собрать группу геймеров, чтобы они поиграли в новую стрелялку, и на основании их реакций и привычек создать математическую модель, которая затем станет базовой логикой игровых операций. Таким образом участники игры почувствуют, что соревнуются с реальными людьми, и уровень напряжения и вовлеченности значительно повысится. Это не какая-то новая концепция, её используют многие иностранные компании.

Ли Чжэнсюн, как будто осознав что-то, постучал по клавиатуре и набрал пару строк в файле. Затем он спросил меня, согласен ли я послужить в качестве этого самого «инженера-испытателя» для игровой компании. Данное предложение вызвало у меня сомнения – уж не проверяет ли он меня? Удостоверившись, что он говорит серьезно, я ответил: «И все-таки нет!»

Ли Чжэнсюн лишь хмыкнул и легко согласился: «Ну нет так нет».

Должен признать, мне повезло встретить хорошего учителя. Знаете, многие знаменитые профессоры нашего факультета уже давно превратились в «начальников»: если студент проявлял хотя бы небольшое стремление к достижению успеха, он был обязан два года горбатиться в их проектах, выполняя всю черновую работу. А о чем болтали с Ли Чжэнсюном мы, жуя почерневшие бананы в этой откровенной, почти товарищеской атмосфере? Сейчас подумалось, что то был практически бред сумасшедших.

В этом сочетании ощущений разочарования и возбуждения я рассказал ему о своем замешательстве касательно «двух миров»: даже если допустить, что «реальный мир» однозначно существует, то бывает ли момент, когда человек всю свою энергию и чувства вкладывает в «виртуальный мир», в результате чего виртуальное замещает реальное? Если это так, то где проходит граница между этими «мирами»? В тот момент я противоречил сам себе. Хотя я решил жить в «реальном мире», я продолжал бросать взгляды в сторону «мира виртуального», не в силах попрощаться с ним окончательно. Ли Чжэнсюн слушал меня, склонив голову набок так, словно его лицо перекосило, как вдруг он процитировал две древние заповеди: