Истинный Путь

Впереди дорогу перегораживал шлагбаум.

Ржавый, накренившийся, с табличкой:

ЧАСТНАЯ СОБСТВЕННОСТЬ. ПРОЕЗД ЗАПРЕЩЁН.

Ниже кто—то приписал маркером: «АД В ЕТОЙ СТОРОНЕ», но «АД» кто—то старательно зачеркнул. Забавная ошибка натолкнула на мысль о безграмотных бесах. Легкая усмешка тронула губы.

«Как говорится: пока силы остаются на шутки – все не так плохо».

Заглушив двигатель, я поморщилась – тишина хлынула внутрь салона так резко, что зазвенело в ушах.

Ветер гонял по дороге сухую траву, где—то вдалеке кричала птица. Чуть в стороне стоял пикап – старый, тёмно—синий, с облезшей краской и открытой дверцей со стороны водителя. Кабина была пуста.

Руки не спешили отпускать руль. Пальцы вцепились в обод, словно это был последний прочный предмет в радиусе нескольких километров.

«Ещё не поздно развернуться».

Я потянулась к прикуривателю – просто чтобы занять руки, – но в это мгновение, в стекло со стороны водителя негромко постучали.

Дернулась, почти закричала, ударилась коленом о руль, чуть не выронила сигарету, повернула голову.

За окном, чуть пригнувшись, чтобы заглянуть внутрь, стоял Томас. На нём были выцветшие джинсы, чёрная футболка с надписью BAD NEWS IS GOOD NEWS и потертая кожаная куртка. В левой руке – пистолет, который он торопливо засовывал за пояс, заметив мой взгляд.

Пришлось глубоко вдохнуть, чтобы проглотить все нецензурные слова что рвались наружу.

Я опустила стекло.

– Ты – отвратительный человек, Томас Харрис. Я чуть не отправилась к праотцам от ужаса. Зачем так пугать?

– Было бы иронично все—таки умереть в этом месте, согласись. – Отозвался он с широкой улыбкой. – Если тебя это успокоит, то я сам напугался до чертиков. Встретиться именно на этом Богом проклятом пятачке – это даже для нас чересчур. Не находишь?

Голос у него был легкомысленным, весёлым. Но по тому, как нервно кривились уголки губ, я поняла: сюда ему ехать хотелось не больше, чем мне.

– Что ты здесь делаешь, Том? – спросила я.

Пожав плечами, он кивнул на шлагбаум.

– Тот же вопрос собирался задать тебе. Но местные – в приоритете, – ухмыльнулся Томас. – Так что сначала ты.

– Ищу Елену, – сказала я. – И это… первое место, о котором я подумала.

Горько улыбнулась, отвела взгляд: – И, если совсем честно, единственное.

Он кивнул, будто услышал ожидаемый ответ.

– Ну, логика у меня была примерно такая же. Где сначала стоит проверить не вернулось ли зло?

И сам себе ответил: – Конечно же, там, где оно подохло!

Открыв дверцу, Томас протянул мне руку, помогая выйти.

Асфальт остался еще за поворотом, под ногами был только утоптанная грунтовая дорога. Удивительно как она не заросла за все эти годы, учитывая, что это место вряд ли часто посещали – ранчо было хорошо скрыто от глаз посторонних высокими деревьями, не зная – не найдешь.

Томас оглядел мой внешний вид:

– Дорогая, только не говори мне, что приперлась сюда безоружной?

Я вздохнула и закатила глаза не опровергая.

«Действительно, стоило хотя бы захватить баллончик.»

__________________________________________________

Когда мы подошли к воротам, Томас задумчиво потрогал замок, который, казалось, держался на честном слове и паутине.

– Частная собственность, – напомнил Томас, чуть постукивая пальцами по табличке. – Незаконное проникновение. А это уже статья. Готова пойти на преступление?

– А ты сам сюда за грибами приехал? – парировала я. – Или собирался восхищаться архитектурой сараев сквозь забор?

– Согласен, видок отсюда так себе, – вполне серьёзно ответил он. – Полезли чтоли?

Дорога вела по прямой – на площадь.

По краям – одноэтажные бараки с покосившимися крышами. Некоторые окна были заколочены крест—накрест досками. Другие зияли пустыми чёрными проёмами. Двери местами сорваны, местами висели на одной петле. Ветер гонял по двору обрывки бумажных пакетов, жухлые стебли травы и чью—то старую шляпу без тульи. Воздух здесь был иным. Тяжёлым.

В центре площади – позорный столб на помосте.

Дерево потемнело, трещины стали глубже. Но предназначение все еще легко угадывалась. Грубое бревно, к которому было прибито железное кольцо. От кольца тянулись в стороны ржавые цепи. Одна обрывалась неожиданно, оставляя только обломанное звено.

Я поймала себя на том, что делаю дугу, стараясь обойти его по как можно более широкой траектории.

«Не смотри. Не останавливайся. Иди дальше.»

Отвернулась от столба, взгляд тут же нашел церковь.

Она стояла чуть в глубине площади, как и раньше. Деревянная, выцветшая почти до белёсого, с поблекшим фронтон на котором висел маленький перекошенный крест. Окна были закрыты ставнями. Дверь – тоже, на ней висела выцветшая бумажка с печатью: «ОПЕЧАТАНО. 1980».

Половина листа была оторвана, висела на ржавой кнопке. Печать выцвела.

Я присмотрелась, ожидая увидеть такой же изъеденный ржавчиной старый замок из то эпохи, но нет. В металлических дужках висел новый механизм – тяжёлый, блестящий, амбарный.

– Они что, обновили замок? – удивился Томас, с недоверием ковырнув металл ногтем. – Зачем? В этом музее ужаса осталось что—то ценное? Или страховка от Сатаны?

– Наверное, чтобы сюда не лазили подростки, – предположила я, вспоминая заголовки. – Лет десять назад у местных была мода на «фотографии призраков сектантов».

Пара умников продала в газеты снимок «женщины в огне» – размазанная засвеченная плёнка. Полиции пришлось что—то делать. Фантазии хватило только на это.

– Не удивительно, что в этом месте будет происходить какая—то паранормальщина. – Томас сокрушённо покачал головой. – Надо было сразу брать с собой ломик и святую воду.

Он шагнул ближе к двери.

– Пойти за топориком? – не слишком шутя спросил он. – У меня в пикапе есть.

– Подожди, – сказала я.

Возле ступеней валялась ржавая консервная банка. Я подняла её, разрезала перочинным ножиком на полоску и ловко вырезала из неё нечто вроде буквы «Т». Согнула, подогнала, всунула импровизированную отмычку в щель между корпусом замка и дужкой.

– Если это сработает, – заявил Томас торжественно, – с меня бутылка хорошего виски.

Щёлчок.

Замок поддался на удивление легко. Я боялась, что давно потеряла навык или эту модель нельзя взломать столь незатейливой отмычкой. Но нет, удача оказалась на моей стороне. Я обернулась, даже не пытаясь сделать выражение лица менее победоносным.

– Предпочитаю шотландский.

Томас уважительно присвистнул и сделал вид что снимает шляпу.

– За такие фокусы и две бутылки не жалко, – объявил он. – Теперь знаю, к кому обращаться, если опять захлопну ключи в машине.

Мы вдвоём взялись за ручки, дёрнули дверь. Она сопротивлялась – со временем ее слегка перекосило. Томас попросил меня отойти, а сам уперся ногой в стену и дернул.

Дверь распахнулась рывком.

И мы оба сразу пожалели об этом:

Запах!

Запах ударил в лицо, словно кто—то выплеснул в нас ведро помоев.

Он был таким густым, что казалось – воздух можно зачерпывать ладонью. Тяжёлый, прелый, вязкий. Плесень, затхлость, пыль и… да.

Запах плоти.

Гниющей. Пересохшей. Распадающейся.

К горлу сразу подкатил комок. Я на автомате прижала рукав к носу и рту.

– Чёрт, – выдохнул Томас, тоже прикрывая лицо ладонью. – Там кто—то сдох. И давненько.

– Енот?

Достаточно тупой вопрос, но мы все еще надеялись на лучшее. Томас чиркнул зажигалкой, посветил внутрь. Жалкое пламя на пару секунд выхватило ближайшие скамьи и тут же исчезло в темноте.

Зажгли фонарики.

Внутри было темно, как в закрытом ящике. Фонарный луч полоснул по пространству жёлтым конусом. Ряды лавок – пустые, укрытые толстым слоем пыли, как саваном. На стенах – прямоугольники светлее основного фона там, где раньше висели иконы. Пол – доски, местами вздутые, местами рассохшиеся.

Запах усиливался с каждым метром. Основной «аромат» напоминал тухлые яйца или рыбу, умершую очень и очень давно. Это зловоние буквально проникало в нос, от чего желудок уже комфортно обосновался где—то под горлом, периодически перекрывая дыхание. Щипало глаза.

– Если это енот, – пробормотал Томас, – то это очень – очень крупный енот. Или целая енотная семья. Или здесь разразилась настоящая трагедия: клан енотов сражался против клана скунсов. А местом битвы выбрали эту дыру.

– Тебе бы сказки писать. Каков шанс что толпа енотов самоубилась в одном месте? – Идти дальше совершенно не хотелось.

– Минимальный.

Мы прошли ещё пять шагов. На языке появился привкус аммиака и чего—то сладкого.

Томас поднял фонарь выше.

Луч добрался до алтаря.

Поначалу мозг сопротивлялся, не желая собирать разрозненные линии, пятна света и тени в цельную картину. Груды чего—то, висящие темными силуэтами под потолочными балками. Верёвки. Тряпки.

А потом куски сложились.

Над алтарём, привязанные к балкам, висели тела.

Много тел.

Подвешенные за шею, в ряд, как елочная гирлянда.

Некоторые – почти мумифицированы, кожа ссохлась, натянулась на кости, одежда превратилась в лохмотья. У других ещё держалась форма: вздувшиеся животы, почерневшие пальцы, кожа местами облезла, местами отсырела. У одного – самого правого – кожа была ещё целой, местами даже сохраняла цвет. Из уголка рта тянулась тёмная дорожка. Вниз по рубашке, брюкам, стопе без носка и ботинок.

Капля сорвалась как раз в тот момент, когда фонарь подсветил его фигуру. Она медленно падала, оставляя в воздухе тонкий след, и с глухим звуком плюхнулась на каменную плиту алтаря, став частью кровавой лужи.

В ушах зашумело.

– Мать твою… – начал Томас, но договорить не успел.

Мой истошный крик вырвался сам, без предупреждения. Высокий, пронзительный, поднимающийся из самого сердца. И уже в следующую секунду меня буквально вывернуло наизнанку. Я схватилась за ближайшую скамью, но та качнулась, я споткнулась об её ножку и полетела вперёд.

Пол встретил меня жёстко, удар в колено, в ладони, по щеке. Воздух выбило. На секунду всё исчезло – и тела, и запах, и Томас.

__________________________________________________

Ранчо «Истинного пути». Пенсильвания. 1980 год.

Я бегу.

Спотыкаюсь о чьи—то ноги, о брошенные ведра, о забытые игрушки. В ушах стоит вой, я не могу понять, чьи это голоса – людей или сирен машин.

Полицейские выстроились вокруг площади, мерцало красно—синим. Мужчины в форме кричат, размахивают руками, кого—то валят на землю. Женщина в сером рубище бросается на одного копа с камнем. Его напарник стреляет. Она падает, как мешок. С простреленной ногой.

Я не останавливаюсь.

«Мама. Елена. Найти.»

Простые установки пульсируют в голове вместе с биением сердца.

Кто—то попытается меня остановить – рука схватила за плечо. Я выворачиваюсь, что—то кричу, кусаюсь, отбиваюсь. Рука отпускает. Я проскакиваю мимо двух мужчин в бронежилетах, ныряю в боковую дверь церкви, пока основной вход занят полицейскими.

Внутри – тишина. Ненормальная. Звенящая.

Запах бьет сразу – сладкий, тяжёлый, тошнотворный с примесью чего—то кислого. Я тогда ещё не знала, что так пахнет кровь, когда её очень много и она ещё тёплая.

Лавки залиты красным.

Пол – тоже.

Люди лежат, как сломанные куклы. Кто—то сидит, привалившись к стене, голова запрокинута, а изо рта свешивается синий язык. У кого—то были белые губы и чёрные глаза. У кого—то – пена на губах.

Я иду по проходу, ступая по липкой луже, ноги скользят.

У иконостаса, прямо перед Царскими вратами, лежит Виктор.

Точнее, полулежит. Кто—то усадил его, прислонив к стене. Глаза его закатаны к потолку, зрачки едва видны. Рот приоткрыт. Из уголков рта и из носа стекала кровь, уже густая, темная. Она заливает бороду, пропитывает рубаху. Его руки лежат на коленях, ладонями вверх.

А рядом стоят дети.

Светловолосый мальчик – Авель, кажется. Лицо залито кровью отца, грудь – тоже, руки по локоть в красном. Он удерживает тело Виктора в сидячем положении. Его глаза широко открыты. Ни ужаса, ни слёз. Только сосредоточенность.

Возле него, на коленях, прижавшись щекой к плечу Виктора, сидит Елена.

Она дрожит, как лист.

Беззвучно плачет.

Платье её тоже в крови.

– Елена! – кричу я. – Идём! Нужно уходить!

Она поднимает голову.

Смотрит на меня. На Виктора. На Авеля.

– Зачем ты вмешалась, – шепчет. – Он… сказал…

Дальше я не слушаю: – Елена! —хватаю её за руку. – Пошли!

Авель поворачивает ко мне голову.

Смотрит пристально. Сверху вниз.

Взгляд – тяжёлый, взрослый. Пугающий.

Он слегка отталкивает меня плечом – как мешающую вещь.

– Оставь её, – говорит он. – Она нужна здесь.

В этот момент в церковь врываются полицейские.

__________________________________________________

Ранчо «Истинного пути». Пенсильвания. 22 марта 1999 года.

– Анна! – голос Томаса прорвался через шум крови в ушах. – Эй! Смотри на меня.

Я почувствовала его руки – сильные, цепкие – под локтями. Он помог мне подняться и почти протащил к выходу из церкви. Я спотыкалась, цеплялась за него пальцами, как за единственное, что было твёрдым в этом зыбком, вонючем аду.

Воздух снаружи показался ледяным. Я согнулась пополам и меня снова вырвало – теперь уже только желчью. Желудок был пуст, но тело упрямо пыталось избавиться от всего что туда проникло с воздухом и воспоминаниями.

Томас держал меня за плечи, одной рукой гладил по спине – коротко, неловко, но это всё равно заземляло.

– Дыши, – повторял он. – Вдох. Выдох. Смотри на меня, не туда.

Я подняла голову. Его лицо было бледнее обычного. У виска блестело пятно пота. Глаза – расширены, беспокойны.

– Ты белее этих досок, – констатировал он. – Сядь.

И помог мне сесть на ступеньки у входа. Я уронила локти на колени, закрыла лицо ладонями. Воздух всё равно казался отравленным, но уже терпимым.

– Я… – выдохнула я. – Я в порядке.

– Ага, заметно – спокойно ответил он. – Но прогресс налицо: хотя бы врать пытаешься.

Еще один вдох. Я усмехнулась – криво, больше из рефлекса, чем по—настоящему.

– Полицию нужно вызывать, – сказала я. – Сейчас.

– Уже.

Одной рукой он по—прежнему держал меня за плечо, второй набирал номер.

Пока Томас вводил в курс дела полицию, я вытянула из пачки сигарету. Руки дрожали так сильно, что зажигалка несколько раз соскальзывала. На третий раз Томас резко перехватил мою руку, забрал зажигалку.

– Дай сюда! – Скомандовал он. – Такими темпами меня подпалишь, а я ещё не дозвонился до всех нужных людей.

Щёлкнул зажигалкой, поднёс огонь.

– Курить вредно, – заметил он.

Я затянулась так глубоко, как только могла, и горячий дым перекрыл хотя бы часть запаха, который въелся в нос и горло.

– Том, – сказала я, когда журналист отошёл на шаг, – не заходи туда больше. Пока не приедут копы.

– Не волнуйся, – «утешил» он. – У меня широкий спектр журналистских интересов, но нюхать недовяленных человеков не входит в список.

Спустя пару минут, закончив дела, Томас сел рядом, вытянул ноги.

– Повешение в «святом месте», – произнесла я вслух, сложив в голове кусочки, – для культа – не просто убийство. Это казнь. Или наоборот – «возвращение». В смерти они… вернулись туда, где им, по чьему—то мнению, место.

– Рассуждения – огонь. Давай хоть ненадолго оставим эту тему..

Я посмотрела на него максимально серьезно: – Только, пожалуйста, не пиши об этом пока ни слова.

Он поднял руки, словно сдаваясь.

– Я что, похож на психа? – сказал он. – Нам бы сейчас отбрехаться от полиции. Они же не поверят, что у нас тут с тобой свидание?

Сирены мы услышали ещё до того, как увидели машины. Звук приближался, разрезая пустынную тишину. Площадь, которая ещё минуту назад казалась вырезанной из прошлого, вдруг снова стала частью настоящего – с полицейскими, мигалками, криками «периметр!», «никого не подпускать!».

Через десять минут я уже сидела на заднем сиденье патрульной машины, с одеялом на плечах и стаканчиком кофе в руках.

К машине подошёл Райан. Лицо у него было одновременно усталым и злым.

– Как ты? – спросил он без прелюдий.

– Уже нормально, – отозвалась я. – Только не везет в последние дни.

– Какого хрена вы тут забыли, сраные искатели приключений? – видимо убедившись, что я не собираюсь впадать в истерику, Райан решил выплеснуть часть эмоций.

– Приехали искать Елену.

Услышав причину, он явно смягчился. – Дать бы тебе по шее за самодеятельность… Ладно. Спасибо что позвонили.

– Благодари Томаса, – ответила я. – Он не расклеился так, как я.

– Уже, – буркнул Райан. – Заодно пообещал оторвать ему яйца, если он напишет хоть строчку раньше официального брифинга.

Я усмехнулась.

– И что, он впечатлился?

– Нет, – признал Райан. – Но я напомнил, что вы вломились на частную собственность. Это было более весомым аргументом.

Мы помолчали.

За машиной возились криминалисты. Жёлтая лента растягивалась по периметру. Коронер отдавал короткие распоряжения.

Из церкви выносили чёрные мешки на носилках. Один. Второй. Третий.

– Сколько? – спросила я.

– Десять, – ответил он, погладил щетину на щеке. – Девять мужчин, одна женщина. Все – взрослые.

– Какая степень разложения?

– Разная. Судя по первым оценкам, растянута минимум на год. Последний – тот, что ещё не успел высохнуть, – повешен где—то неделю назад.

Сделав глоток кофе, Райан снова скривился. Я уставилась на свои руки – пальцы всё ещё чуть дрожали, но уже меньше, подняла взгляд. Райан пристально смотрел на меня. В его взгляде было что—то непонятное, но основная эмоция, которую они выражали была злость.

«Надо ему рассказать» – озвучить свои мысли, которые пришли мне в голову, пока мы с Томасом ждали приезда полиции.

– Райан, я думаю, что тот, кто развешивал людей в церкви и наш маньяк – это разные люди. Ну вероятнее всего…

– Аргументы? – холодно потребовал он.

– Мотивы разные. Тут вероятнее всего месть. А у нашего маньяка – извращенный ритуал, – я старалась формулировать четко. Но чем больше говорила, тем более явно понимала, что далека от последовательного изложения собственных мыслей.

Райан это тоже понимал.

– Давай, так, – Он помассировал переносицу, давая себе время подобрать слова, – сейчас тебя отвезут домой. Ты хотя бы постараешься привести себя в порядок. А завтра… Завтра ты расскажешь мне все свои теории.

– Но…

– Никаких «но», Анна— Он оглушительно свистнул, привлекая внимание, – эй, Джон, отвези нашу свидетельницу в город. Она здесь больше не нужна.

Мне это все не нравилось, в раздражении я дернула его за рукав.

– Ну что еще?

– Моя машина тут.

Вздох: – Я понял. Заберешь завтра от участка.

– Райан, подожди.

Он посмотрел на меня, поджав губы. Вид у него был такой, словно мир в целом и я в частности его безмерно раздражаем, но он всё ещё держится. Я уже было открыла рот, чтобы начать с ним спорить, но к нам уже подходил улыбчивый мужчина, в форме полицейского.

– Добрый вечер, мэм. Меня зовут Джон, и сегодня я буду вашим водителем.

Спорить при его подчиненных не хотелось.

– Здравствуйте, Джон.

Райан с явным облегчением захлопнул за мной дверцу и тут же развернулся, направляясь к группе криминалистов.

Глава 7

Питтсбург, Пенсильвания. 24 марта 1999 года

__________________________________________________

Полицейский архив при первом знакомстве показался мне не комнатой, а сценой, которую кто—то однажды поспешно покинул и с тех пор больше не возвращался, чтобы привести её в порядок.

Длинные ряды стеллажей, встающих в полумраке, как шеренги безмолвных свидетелей. Вечно подрагивающая под потолком лампочка, медленно сводящая с ума тех, кто провел здесь слишком много времени. И женщина средних лет, оживлённо жестикулирующая среди папок.

Её звали Джессика. С первых слов я решила, что она давно и окончательно одичала среди чужих дел и мёртвых судеб. Эта одичалость, странным образом, не мешала ей быть трогательно приветливой.

– О, как вам повезло! – воскликнула она, когда Райан и я представились. – У меня сегодня как раз есть свободное время. Мы с вами обязательно всё найдём.

И, не дожидаясь нашего ответа, бодро повела нас в глубь архива, петляя между стеллажами с такой лёгкостью, словно между грядками в собственном огороде.

– Здесь у нас восьмидесятые, – поясняла она. – Тут – девяностые. Кофе можете налить там, – она кивнула на аппарат, который, вероятно, помнил Рейгана. – Света боюсь, не прибавлю, но вот лампа.

Она так заботливо придвинула ко мне тяжёлую настольную лампу с зелёным абажуром, что я почти почувствовала себя гостьей на воскресном чаепитии, только вместо пирожков – папки с пометками «Нераскрыто».

Работы предстояло много.

Настолько много, что даже у Райана дрогнули уголки рта.

– Это, – произнесла я вслух очевидное, оглядывая коробки, – определённо не на один день.

Курить здесь, разумеется, было нельзя. Лицо Райана при виде таблички «NO SMOKING» выразило такую тоску и обречённость, что я неожиданно для себя почувствовала к нему благодарность.

– Спасибо, что остался.

– Не драматизируй, – отозвался он, расстёгивая пиджак. – Ваша, доктор Митчелл, теория пока выглядит перспективнее всех наших прежних. Два месяца топчемся на месте – никаких подвижек, и тут появляешься ты… и, пожалуйста, подарок: десяток трупов.

– Рада, что вам понравилось, – ответила я сухо. В отличие от Райана, чёрный юмор меня никогда особенно не был близок.

– В любом случае, нам надо найти связь между потерпевшими, и, если ты считаешь, что копание в старых бумажках нам поможет – я к твоим услугам.

Комфортно устроившись на жёстком стуле, насколько позволяла его конструкция, я подтянула к себе первую папку. Райан, словно назло, продолжал увеличивать нашу ношу, принося одну коробку за другой.

Через полчаса перед нами выстроилась классическая композиция любого расследования:

– справа – аккуратный, ещё неуверенный столбик уже просмотренных дел;

– слева – угрожающе растущая гора неизведанного;

– в центре – кружка с чаем, который по цвету, консистенции и, как я вскоре выяснила, по вкусу стал напоминать болотную жижу.

– Я всё равно считаю, – заметил Райан с подчеркнутым раздражением, опуская на стол очередную коробку, – что это разновидность пытки.

Он с хлёстким звуком захлопнул крышку.

– Билл – упрямый чёрт, – добавил он. – Мог бы дать пару людей: посадить их за компьютеры, прогнать всё через базы.

– Мог бы, – согласилась я. – Если бы считал, что версия о культе достойна чьих-то рабочих часов.

Мы разделили между собой фронт работ. Я попросила дела за последние десять—пятнадцать лет по женщинам, найденным обнажёнными в нетипичных местах: пустыри, склады, заброшенные здания, церкви, парки ночью. Там, где причиной смерти значились либо странные формулировки – «остановка сердца на фоне общего истощения», «шок неясной этиологии», – либо целомудренное «без признаков насильственной смерти» там, где взгляд говорил обратное.

– Мы ищем что конкретно? – уточнил Райан, усаживаясь рядом со мной и беря папку. – Потерю крови? Наркоту? Ленты?

– Потерю крови – точно, – ответила я. – В отчётах это может быть «анемия», «гиповолемический шок», что угодно. Наркотики – вряд ли. Если кровь использовали, как в «Истинном Пути», адепты постарались бы уберечь себя от лишних рисков.

Райан поморщился, но промолчал.

Я заглянула в свои записи.

– Обнажённость. Отсутствие явного сексуального насилия. Место, куда жертва сама вряд ли пошла. Одни и те же социальные тени: прежние жертвы домашнего насилия, женщины с низким доходом, одиночки, возможно с детьми, те, кто начал бродяжничать…

Я подняла голову:

– Словом, те, кого никто особенно не станет искать.

Он кивнул.

– То есть наш славный средний класс пока спит спокойно. – Хмуро подытожил Райан. – Как всегда.

__________________________________________________

Фотографии в полицейском архиве – это персональный ад поломанных судеб, зафиксированный на глянцевой бумаге.

На одной – женщина лет тридцати, лежащая в мусорном контейнере. Лицо бледное, рот приоткрыт. На шее – тёмный след. В отчёте: «асфиксия, суицид». Нашли её, по словам соседки, «после того, как эта бесстыжая три дня не появлялась на глаза».

На другой – обнажённое тело на берегу реки, не естественная поза. Следы сексуального насилия. В крови – алкоголь и барбитураты. «Передозировка, утопление». На шее – едва заметная полоска. Карандашом сбоку: «возможно, след от верёвки». Но разбираться никому не захотелось.