Вольные охотники. Пепел Кенария

Внутри пахло плесенью, гнилым деревом и давно угасшими красками.

Этот последний запах был самым тяжелым. Не цвет, не аромат – эхо того, что когда-то наполняло эти стены жизнью. Теперь краски высохли, превратились в пыль, смешались с грязью на полу, и от этого смешения рождалась странная, горькая нота – как от букета засохших цветов, которые забыли выбросить.

Аэлир вошел первым.

Лираэль ждала снаружи, отсчитывая удары сердца. Сто. Двести. Триста. Потом ее легкие шаги прошелестели по битому кирпичу, и тень скользнула в проем следом за ним.

Внутри, в самом большом из цехов, их уже ждали.

Человек двадцать эльфов стояли тесным полукругом вокруг импровизированного возвышения – перевернутого чана для варки красителей, на котором когда-то вываривали корень марены. Мужчины, женщины, несколько совсем молодых, с лицами, изможденными, но не сломленными. В их глазах горел тот особый, лихорадочный огонь, который Аэлир видел только у обреченных.

В центре, на возвышении, стояла Верея.

Аэлир узнал ее по описаниям Инквизиции. Одна из самых разыскиваемых. Голова оценена в триста золотых – цена, которую люди назначали за жизнь эльфа, когда хотели подчеркнуть его опасность. Коротко остриженные волосы – не от моды, от практичности: в подполье длинные локоны становятся удавкой. Лицо, иссеченное мелкими шрамами, как у старого солдата. И глаза.

Глаза, способные пробить камень.

Верея не смотрела на них. Она слушала Марника, который стоял рядом, склонив голову, и что-то тихо говорил, почти касаясь губами ее уха. Она слушала и молчала, и в этом молчании было больше власти, чем в любом крике.

Марник закончил. Отступил на шаг.

Верея подняла взгляд.

– Итак, – произнесла она.

Голос ее, низкий и хриплый, легко заполнил собой пустое пространство цеха. В нем не было громкости – была плотность. Каждое слово ложилось в воздух, как камень в воду, расходясь кругами.

– Отставной стражник. – Она посмотрела на Аэлира. – И тихоня с Плачущей площади. – Взгляд переместился на Лираэль.

Она медленно обошла их. Не спеша. Смакуя мгновение. Аэлир чувствовал, как ее взгляд скользит по его лицу, по шрамам, по рукам, по тому, как он стоит – ширина шага, угол разворота стоп. Она читала его, как читают старую, много раз переписанную книгу, ища между строк то, что автор пытался стереть.

– Говорят, вы хотите присоединиться к нашему делу, – сказала Верея. – Говорят, вы ищете путь.

Она сделала паузу. Полную, тяжелую, как капля ртути.

– Слова – дешевы. Доверие нужно заслужить.

Она кивнула одному из своих людей.

Тот вышел вперед, волоча за собой небольшой, но массивный на вид деревянный ящик. Дубовые доски, окованные железом, тяжелые петли, замок – не тот, что открывается отмычкой, а тот, что требует ключа и времени. Ящик с глухим стуком опустился на пол, подняв облако пыли.

– Это оружие, – сказала Верея. – Клинки, которые ждали своего часа. Они должны быть доставлены нашим братьям в старые каменоломни к востоку от города.

Она не смотрела на ящик. Она смотрела на них.

– Путь лежит через Нижний район. Там полно городской стражи. Ночные патрули, собаки, осведомители на каждом углу. Ваша задача – провести ящик через их кордоны. Не вступая в бой, если это возможно.

Она усмехнулась. В ее улыбке не было ничего доброго. Ни капли.

– Мы проверим, умеете ли вы прятаться, как крысы. Но если придется драться…

Она не закончила. Не нужно было.

– …докажите, что вы не просто болтаете.

Аэлир почувствовал, как напряглась Лираэль. Не визуально – она стояла неподвижно, руки опущены, лицо спокойно. Он чувствовал это кожей, той особой чувствительностью, которая развивается у людей, спящих с оружием под подушкой. Она оценивала риски.

Риск был колоссальным.

Их могли узнать. В Нижнем районе дежурили ветераны, те, кто служил еще до Восстания Разбитых Крыльев. Они помнили лица. Помнили почерки. Один неверный взмах меча, одна идеально выверенная стойка – и легенда рассыплется в прах.

Им пришлось бы сражаться, скрывая свои истинные навыки. Играть роль неумелых, отчаявшихся дилетантов, которые держат оружие как лопату.

– Мы справимся, – твердо сказал Аэлир.

Он смотрел Верее прямо в глаза. Не вызов – принятие. Спокойная уверенность человека, который много раз стоял на краю и знает, как не упасть.

Верея изучала его долго. Очень долго.

– Посмотрим, – бросила она наконец. – Марник пойдет с вами.

Она повернулась к ним спиной.

– Наблюдать.

Ночь была безлунной.

Небо затянуло плотными, многослойными тучами, которые не пропускали ни звезд, ни отраженного света города. Тьма стояла такая густая, что, казалось, ее можно было резать ножом – и куски будут падать на землю с влажным, чавкающим звуком.

Они двигались по узким, извилистым переулкам Нижнего района.

Здесь город поворачивался к людям своей изнанкой. Не фасады с лепниной и витражами, а задворки, где сходились в объятиях канализационные люки и мусорные кучи. Тени были густыми, как сироп, и воздух пропитан вонью нечистот, дешевым дымом из ночлежек и сладковатым, тошнотворным запахом опия, который курили в подвалах китайцы.

Аэлир и Марник несли ящик.

Носилки, сколоченные наспех из двух палок и куска мешковины, врезались в плечи, но Аэлир не позволял себе перехватить их удобнее. Дискомфорт был частью игры. Уставшие, неловкие рекруты, которые тащат неподъемную ношу, потому что больше некому.

Лираэль шла впереди.

Ее шаги были почти неслышны – не от врожденного изящества, а от привычки ступать так, чтобы не хрустнул гравий, не скрипнула доска. Она высматривала патрули, и ее голова поворачивалась медленно, плавно, как у совы, которая охотится в полной темноте.

Они уже были на полпути, когда из соседнего переулка донеслись грубые голоса и мерный топот сапог.

– Сто-ой, – донеслось пьяное, с растяжкой. – Я тя спрашиваю, она тебе дала?

– Заткнись, Берт, никто тебе не давал. Иди проспись.

– Сам иди. Я еще не допил…

Топот приближался.

Лираэль замерла. Подняла руку – жест, понятный без слов. Патруль. Шестеро, судя по звуку. Может, семеро.

– В сторону! – прошептала она резко, хлестко, как плеть.

Они прижали ящик к стене, втиснулись в нишу между водосточной трубой и выступом фундамента. Аэлир замер, превратившись в камень. Марник дышал ему в затылок – часто, поверхностно, как загнанный зверь. Лираэль слилась с тенью так совершенно, что даже он, знавший ее годы, с трудом различал силуэт.

Патруль вышел из-за угла.

Шестеро. С факелами, от которых чадила смола, и мечами на поясах. Впереди – сержант, седой, с нашивками за двадцать лет выслуги. Рядом – молодой парень с острым взглядом, который вертел головой, не как все, а словно принюхиваясь.

Молодой заметил.

Не их самих – движение. Тень, которая качнулась не в такт ветру. Край мешковины на ящике, дрогнувший от дыхания.

– Эй! – крикнул он. – Ты там! Стой!

Весь патруль развернулся, как один механизм. Факелы взметнулись вверх, выхватывая из темноты три фигуры, вжавшиеся в стену, и деревянный ящик между ними.

Марник выругался. Коротко, зло, с той особой интонацией человека, который знает, что сейчас прольется кровь.

– Проклятье! Готовьтесь к драке!

Стража двинулась на них.

Мечи покинули ножны с тем особенным, певучим звуком, который Аэлир слышал тысячи раз и который каждый раз заставлял его Песнь менять тональность. Факелы отбрасывали на стены пляшущие тени, и в этом плясе чудилось что-то ритуальное, древнее – танец смерти, который не меняется тысячелетиями.

Аэлир выхватил меч.

Зазубренный, дешевый клинок, купленный в лавке старьевщика за три медяка. Лезвие было кривым от долгой службы, рукоять обмотана потертой кожей, баланс смещен к гарде. Идеальное оружие для неумелого бойца.

Он занял оборонительную позицию.

Не ту, идеальную, которой учили в Инквизиции – ноги на ширине плеч, центр тяжести смещен, клинок под углом сорок пять градусов. Он встал, как встают рыночные торговцы, когда на них нападают грабители: широко, неуклюже, выставив меч перед собой, будто палку.

Первый стражник налетел на него с размаху.

Аэлир принял удар на клинок, позволив лезвию противника скользнуть вниз по своему мечу. Контроль, идеальный контроль каждого мускула, каждого градуса наклона – но со стороны это выглядело как чистая удача, отчаянный блок человека, который только учится.

Лезвие чиркнуло по предплечью.

Боль пришла мгновенно, горячая и яркая. Аэлир не уклонился, не отшатнулся – он позволил себе быть раненым. Кровь потекла по руке, капая на мостовую темными, почти черными каплями.

Он ответил ударом.

Грубым, сильным, без затей – сверху вниз, как рубят дрова. Плоскость клинка со звоном встретилась со шлемом стражника, и тот покачнулся, оглушенный. Не смертельно, не опасно. Просто удар, от которого звенят зубы и плывет перед глазами.

Работа дилетанта. Сила вместо умения. Отчаяние вместо техники.

Лираэль кружилась в центре схватки.

Ее кинжалы метались, как жалящие змеи, – но прикушенные змеи, безъязыкие. Каждый выпад заканчивался в миллиметре от артерии, каждый укол – в мышцу, а не в жизненно важный орган. Она ранила одного стражника в руку, другого в бедро, третьему распорола куртку на груди, оставив длинный, но поверхностный порез.

Искусно имитировала панику.

Вскрикивала при каждом замахе, спотыкалась о неровности мостовой, дышала рвано, часто – как женщина, которая никогда не держала оружие в руках до сегодняшней ночи. Но Аэлир видел.

Видел, как четко она контролирует каждое движение. Как рассчитывает каждый удар, каждое смещение центра тяжести. Как ее глаза, широко раскрытые от притворного ужаса, сканируют поле боя – позиции врагов, слабые места, пути отступления.

Она могла бы убить их всех за десять ударов сердца. Вместо этого она играла в испуганную воровку.

Марник сражался рядом с ними, и его стиль был полной противоположностью. Яростный, без изысков, его кривая сабля описывала смертоносные дуги – широкие, размашистые, рассчитанные на то, чтобы убивать, а не фехтовать. Он не сдерживался. Он дрался так, как дрался бы на баррикадах, в подвалах, в тесных коридорах, где каждый удар может стать последним.

И вдруг все пошло не так.

Один из стражников – тот самый молодой, с острым взглядом – рванулся к ящику.

Не к людям, не к оружию. К цели. Он понял, что этот груз важнее, чем три обескровленных эльфа, которые отбиваются с отчаянием загнанных крыс.

Лираэль оказалась на его пути.

Она не выбирала эту позицию – так сложился бой, так развернулись тела, так качнулись тени. Мгновение – и лезвие стражника описало дугу, направленную прямо ей в горло.

Слишком быстро.

Слиточно смертоносный удар, чтобы просто уклониться.

Инстинкт взял верх.

Аэлир видел это так ясно, будто сам наносил удар. Тело Лираэль среагировало раньше, чем мозг успел вспомнить, что она – всего лишь тихая женщина с Плачущей площади. Левое запястье повернулось, кинжал встал под идеальным углом, принимая клинок противника на плоскость. Правая рука совершила молниеносное, едва заметное движение – не удар, а касание, точный, ювелирный тычок в рукоять вражеского меча.

Оружие вылетело из пальцев стражника, описало в воздухе короткую дугу и с лязгом упало на мостовую.

Все произошло в долю секунды.

Стражник отшатнулся. Его глаза, расширенные, испуганные, смотрели на Лираэль с тем особенным выражением, которое появляется у человека, только что заглянувшего в глаза смерти. Он не понимал, что случилось. Но он понял, что эта женщина – не та, за кого себя выдает.

– Ты… – выдохнул он.

Аэлир понял: сейчас все рухнет.

С громким, хриплым криком он бросился на стражника. Не атаковал – навалился всем телом, намеренно споткнувшись, потеряв равновесие, превратив себя в неуклюжий, тяжелый снаряд. Они оба с грохотом покатились по мостовой, мешаясь в кучу-малу из рук, ног, стали и крови. Аэлир чувствовал, как чужие пальцы вцепляются ему в ворот, как колено упирается в живот, как шершавый булыжник впивается в спину через куртку.

– Бежим! – закричал Марник.

Он добил последнего стоящего на ногах стражника – не лезвием, рукоятью, тяжелым ударом в висок. Тело мешком осело на землю.

– Тащи ящик!

Они подхватили носилки. Палки врезались в ладони, резанули по свежей ране Аэлира, но он не чувствовал боли. Только холодный, расчетливый адреналин, который гнал кровь быстрее и обострял восприятие.

Они побежали.

Лабиринт переулков раскрывался перед ними, глотал и выплевывал, поворачивал, петлял, заводил в тупики и находил проходы. Тени смыкались за их спинами, стирая следы, заметая запах крови под коврами из гниющего мусора и сырой земли.

Крики преследования затихли за тремя поворотами. За пятью. За десятью.

Они бежали, пока в легких не стало жечь. Пока икры не свело судорогой. Пока Марник не споткнулся о груду битого кирпича и не рухнул на колени, хватая ртом воздух.

– Хватит, – прохрипел он. – Хватит. Никто… не бежит.

Они остановились в развалинах старой кузницы.

Здесь когда-то ковали подковы и плуги, но война сожрала кузнеца, а время – его мастерскую. От горна осталась только груда ржавого железа, мехи сгнили, превратившись в труху, и только наковальня, вросшая в землю, все еще хранила форму, напоминая надгробие.

Марник оперся о наковальню, тяжело дыша. Его грудь вздымалась, как кузнечные мехи когда-то. Он смотрел на них – сначала на Аэлира, потом на Лираэль. Взгляд его, поначалу мутный от усталости и адреналина, постепенно становился острее, пронзительнее.

– Ты… – Он кивнул в сторону Лираэль. Голос все еще рвался, но слова уже обрели вес. – Тот удар. Неожиданно ловко для служанки.

Лираэль все еще изображала испуг.

Ее грудь вздымалась так же часто, как у Марника, но Аэлир знал: ее пульс уже упал до семидесяти, дыхание выравнивается, тело восстанавливается с той скоростью, которая доступна только прошедшим жесточайшую подготовку. Она прижала руку к груди, сжала пальцы в кулак, заставляя их дрожать.

– Я… – выдохнула она. – Я просто испугалась. Не знаю, что на меня нашло. Он замахнулся, я закричала и…

Она не закончила. Запнулась, опустила глаза.

Марник хмыкнул. Звук был недоверчивым, но не враждебным. Скорее озадаченным.

– Испуг, значит, – повторил он медленно, пробуя слово на вкус. – Что ж. Испуг делает с эльфами странные вещи.

Он перевел взгляд на Аэлира. Изучил его руку, с которой все еще сочилась кровь, заливая рукав темно-красным, почти черным в тусклом свете, пробивающемся сквозь дырявую крышу.

– А ты… – Марник помедлил. – Сильнее, чем выглядишь. И готов толкнуть локтем. Это полезно.

Аэлир промолчал. Кивнул – коротко, без лишней благодарности.

Марник выпрямился. Провел ладонью по лицу, стирая пот и чужую кровь – не свою, с чьего-то рассеченного лба.

– Ладно, – сказал он. Голос уже восстановился, обрел прежнюю хрипловатую уверенность. – Испытание пройдено. Ящик на месте.

Он похлопал ладонью по крышке, и дерево отозвалось глухим, полым звуком.

– Верея будет довольна.

Он посмотрел на них – на Аэлира, стоящего с окровавленной рукой, на Лираэль, все еще дрожащую в своем выцветшем платке. И в его взгляде, среди усталости и подозрения, мелькнуло нечто новое.

Признание.

– Добро пожаловать в Возрожденный Путь, – сказал Марник.

Он повернулся, нашаривая в темноте проход дальше, в чрево развалин.

Аэлир и Лираэль остались стоять у наковальни. Их взгляды встретились – на одно короткое, бесконечно долгое мгновение.

Они справились.

Они прошли испытание кровью, сохранили легенду, доставили груз. Верея получит свое оружие, Марник доложит о них, дверь, ведущая в сердце Пути, приоткроется еще на дюйм.

Но трещина уже появилась.

Она была тонкой, почти незаметной – как волосок на лезвии, как первая трещина во льду, когда весна еще не пришла, но уже дышит под коркой. Марник запомнил этот удар. Он, может быть, не понял, что увидел, но его нюх, звериное чутье загнанного зверя, уже уловило фальшивую ноту.

Игры в тени только начинались.

Цена ошибки с каждой минутой становилась все выше.

Лираэль опустила взгляд первой. Поправила платок, скрывая уши, скрывая лицо, скрывая все, что могло выдать ее.

Аэлир поднял носилки. Палки снова врезались в ладонь, и свежая кровь потекла по пальцам, капая на пыльный пол кузницы.

– Идем, – сказал он тихо.

И они пошли дальше – в темноту, навстречу голосам, которые доносились из глубины развалин. Голосам тех, кто еще верил, что свободу можно отвоевать с оружием в руках.

Голосам обреченных.

Глава 5

Воздух в подвале не просто стоял – он лежал на плечах тяжелым, влажным покрывалом. Он был густым, как старая патока, и каждый вдох давался с усилием, смешивая в себе запахи сырого камня, прогорклого масла от единственной коптилки на стене и едкий, животный дух десятков тел, сбившихся в кучу. Здесь пахло страхом, потом и той особой, затхлой безысходностью, которая въедается в старые тряпки и невысушенные стены.

Лираэль, прижавшись спиной к шершавой кладке, чувствовала каждый выступ камня даже сквозь тонкую ткань плаща. Холод просачивался сквозь шерсть, пробирая до лопаток, но это помогало сохранять ясность ума. Она старалась дышать ровно и поверхностно, втягивая голову в плечи и растворяясь в толпе, но каждый нерв внутри нее был натянут до звона, как тетива арбалета перед выстрелом.

Они были здесь. В самом сердце змеиного гнезда, где даже тени, казалось, шевелились с умыслом.

Отряд расположился у дальней стены, стараясь выглядеть соответственно – уставшими, напряженными и полными того благоговейного трепета, который читался на лицах остальных. Аэлир, закутавшись в капюшон так глубоко, что виднелся только кончик носа, сгорбился, изображая запуганного беженца. Его поза была идеальной – усталость оседала на плечах, как въевшаяся грязь, – но взгляд, скользивший из-под тени капюшона, был острым и холодным, как лезвие кинжала, которым только что правили бритву. Он сканировал помещение, отмечая пути к отступлению, считая головы здоровых мужчин, оценивая угрозы. Каждый проход между ящиками ложился в его мысленную карту.

Кэлен стоял чуть поодаль, прислонившись к груде досок. Его изящные пальцы, скрытые в рукавах, слегка подрагивали – мелкая, почти незаметная дрожь. Он не смотрел на людей в толпе – он смотрел сквозь них. Его взор был обращен внутрь, в царство эфирных потоков, где эмоции толпы превращались в мутную, бурлящую реку. Лираэль видела, как его зрачки слегка расширились, улавливая незримые глазу вибрации, словно он прислушивался к музыке, которую не слышит никто другой.

– Что? – тихо спросила она, наклонившись к нему ближе. Со стороны это могло выглядеть так, будто беспокойная девушка просит защиты у спутника.

– Фон… неестественный, – так же тихо, сквозь зубы, ответил маг. Голос его был сухим, лишенным интонаций. – Не просто скопление людей. Здесь есть структура. Четкая и жесткая, как паутина голодного паука. И она вся сходится… к ней.

Его взгляд, едва заметно, скользнул к центру подвала. Туда, где на импровизированном возвышении из старых ящиков из-под провианта стояла Верея.

Она была невысокого роста, худая, как и большинство обитателей Лагеря, но в ее осанке чувствовалась сталь, закаленная в кузнице отчаяния. Простое платье из некрашеной ткани, грубого, дерюжного кроя, сидело на ней с таким достоинством, будто было сшито из имперского шелка. Волосы, цвета воронова крыла с синим отливом в скудном свете ламп, были заплетены в строгую, тугую косу, переброшенную через плечо. Но не это приковывало внимание. Внимание приковывали ее глаза. Огненные, медно-красные, они горели таким неугасимым внутренним пламенем, что, казалось, бросали блики на ее бледное лицо, освещая его изнутри жаром лихорадки или одержимости.

Она говорила. Голос ее был негромким, но обладал странной, проникающей в самую душу силой. Он не гремел, не требовал – он убеждал, завораживал, струился в уши, как змеиный гипноз, находя лазейки в самом сердце разума.

…Нам говорят, что мы должны быть благодарны, – звучал ее голос, заполняя магией тишины все уголки подвала, заставляя стихнуть даже тех, кто кашлял в углу. – Благодарны за крышу над головой. Благодарны за крошки с их стола. Благодарны за право дышать одним с ними воздухом…

Она сделала паузу, и в этой тишине было слышно, как потрескивает фитиль лампы.

Они называют это милосердием. Но я называю это тюрьмой для духа!

В толпе прошел одобрительный гул – приглушенный, рваный, но единый. Лираэль видела, как сжимаются кулаки в мозолях, как загораются голодным огнем глаза. Она скользила взглядом по лицам: старик с трясущейся головой, но сжавший губы в нитку; молодая мать, прижимающая к груди спящего ребенка и слушающая с открытым ртом; парень с обожженной рукой, чьи пальцы нервно теребят край куртки. Эти люди не были кровожадными фанатиками. Они были отчаянием, вывернутым наизнанку. Они были болью, ищущей выхода, и Верея предлагала им этот выход.

Они отняли у нас землю, – продолжала Верея, и ее голос чуть окреп, налился силой. – Они отняли у нас дома. Они пытались отнять наш язык, наши обычаи, наши имена! Но есть одна вещь, которую они отнять не смогут! Нашу волю. Нашу память. Нашу кровь!

Она воздела руку, худую, но с неожиданно сильным жестом.

«Возрожденный Путь» – это не призыв к бунту. Это призыв вспомнить, кто мы! Мы – народ песен и звезд! Мы – дети лесов, что шумели здесь задолго до того, как первые камни их городов легли в фундамент!

Аэлир, слушая, едва заметно усмехнулся себе под нос – криво и цинично. Лираэль уловила этот жест краем глаза. Для него, солдата Империи, прошедшего не одну зачистку, эти слова были пустым романтизмом, опасной и глупой сказкой для взрослых детей. Но для нее… для нее они отзывались тревожным, забытым эхом. Эхом детских сказок, которые мать когда-то рассказывала шепотом, прикрыв рот ладонью, в доме, которого больше нет.

– Она умна, – прошептал Кэлен, не глядя на нее. Его глаза были по-прежнему устремлены в пустоту перед собой. – Она не говорит о насилии прямо. Она сеет почву. Говорит о праве на самооборону. О достоинстве. Это… эффективно. И опасно.

Верея закончила речь, и толпа взорвалась – тихими, сдавленными, но яростными аплодисментами и возгласами. Это был не шум, а скорее гулкое, мощное дыхание одного огромного зверя. Она сошла с возвышения, ступив на утрамбованную землю, и к ней тут же потянулись люди, как мотыльки на пламя. Аэлир мотнул головой: Вот они. Ключевые фигуры.

Он тихо, как тень, скользнул в сторону, начав перемещаться по периметру, сливаясь с потоком людей, идущих поприветствовать свою предводительницу. Лираэль и Кэлен последовали за ним, стараясь держаться в его фарватере, не привлекая лишнего внимания.

Седой великан с глубоким шрамом через глаз, – мысленно отмечала Лираэль, цепляясь взглядом за каждую деталь, запоминая лица. Бывший воин – это читалось в посадке головы, в том, как он держит руки, даже просто стоя на месте. Чопорная эльфийка в потертом, но вычищенном до скрипа платье – вероятно, из обедневшего, но гордого рода, с узкими губами и цепким взглядом. Молодой парень с горящими глазами, тот самый, что впустил нас… Фэрил.

Именно Фэрил заметил их первым. Он ловко, как угорь, пробился к ним сквозь толпу, его лицо светилось таким искренним, почти детским энтузиазмом, что на миг Лираэль стало не по себе от того, какую ложь они несут этому мальчишке.

– Вы видели? Слышали? – прошептал он, хватая Аэлира за рукав. – Это же… это правда! Она говорит то, что мы все чувствуем, но не смеем выговорить!

– Это надежда, – мягко сказала Лираэль, подобрав нужный тон – сочувствующий, теплый, свой. – То, чего нам так не хватало там, на севере.

Ее слова, казалось, тронули его до глубины души. Парень часто закивал.

– Верея хочет поговорить с новыми лицами. Сама. Идемте, идемте скорее! – заторопился он, оглядываясь, не занята ли она.

Сердце Лираэль пропустило удар, а затем забилось чаще, толкая кровь в виски. Решающий момент.

Они подошли к небольшому кругу людей, что стояли чуть свободнее, образуя нечто вроде почетного караула. Верея обернулась к ним. Вблизи ее взгляд был еще более пронзительным. Это не просто смотрели глаза – это работал механизм оценки, взвешивания, препарирования. Он будто сдирал с лица кожу, заглядывая прямо в подкорку.

– Фэрил говорит, вы пришли с севера. Из-под власти герцога Каэлгуса, – сказала она без предисловий. Голос ее был тише теперь, для них одних, но от этого он казался еще более опасным – как вода, что точит камень. – Тяжелые земли. Жестокий край.

– Тяжелые, но не смертельные, – парировал Аэлир, и его голос намеренно сделался грубее, сиплее, с примесью въевшейся в глотку усталости и придорожной пыли. – Здесь… иначе. Здесь легче дышится, хоть и воздух сырой.