Дорога в Ад

Благодаря её дару они и существовали втроём. Небольшой парусник стал их домом – единственным домом, который был у Наяды в памяти. Каюта, где пахло солью, смолой и сушёными травами. Палуба, где она часами стояла на носу, вглядываясь в бесконечную синеву горизонта. Мачта, к которой она прислонялась по ночам, наблюдая за звёздами – теми самыми звёздами, по которым Марк прокладывал их путь.

Она не помнила обид. Марк относился к ней не как хозяин к рабыне, а как отец к дочери – требовательный, но справедливый. Клавдия учила её греческому и латыни, рассказывала истории о богах и героях, показывала, как готовить, как залатать парус, как определить погоду по облакам. На этом судне, ставшем домом, к ней относились как к равной.

Но было в Наяде что-то, чего она не понимала сама. Иногда ночью она просыпалась с ощущением, что забыла нечто важное – не событие, а себя. Будто внутри неё спит другая Наяда, та, что знает больше, видит дальше, помнит то, чего не может помнить девушка, прожившая всего восемнадцать лет.

Встреча со странником

Это случилось в Тире – древнем финикийском городе, где дворцы из белого камня громоздились на скалистом берегу, а в гавани теснились корабли со всех концов Средиземного моря. Они продали жемчуг – удачный улов, двенадцать крупных жемчужин почти идеальной формы – торговцу, который ахал и охал, осматривая их, а потом заплатил сумму, которой хватило бы на полгода безбедной жизни.

Клавдия настаивала, чтобы они задержались в Тире, наняли комнату в приличной таверне, отдохнули от моря. Но Марк, как всегда, хотел только пополнить запасы и отправиться дальше. Они закупали провизию на рынке – сушёную рыбу, оливковое масло, вино, муку, – когда к ним подошёл старик.

Он был невысок, сух, как выжженная солнцем ветка, с лицом, испещрённым морщинами, словно кто-то исписал его кожу письменами на забытом языке. Одежда простая – грубый хитон, латаный плащ, сандалии, стёртые долгими дорогами. Но глаза… Наяда вздрогнула, встретившись с его взглядом. В этих глазах жила такая древность, такая усталая мудрость, что ей показалось – перед ней стоит не человек, а само время, принявшее человеческий облик.

– Ищу корабль, – сказал старик без предисловий, обращаясь к Марку. – Нужно попасть на остров в открытом море. Координаты дам точные. Заплачу хорошо.

Марк нахмурился. Он не любил пассажиров – они мешали работе, задавали глупые вопросы, жаловались на качку.

– Какой остров? – спросил он недоверчиво. – В открытом море только скалы да рифы, на которых корабли разбиваются.

Старик улыбнулся – едва заметно, одними уголками губ.

– Остров, который находят только те, кому положено его найти. Остров, где раз в тысячу лет происходит событие, ради которого стоит прожить жизнь.

Клавдия фыркнула.

– Философ-бродяга. Марк, не связывайся. Небось денег у него кот наплакал, а обещает золотые горы.

Но старик достал из-за пазухи кошель и высыпал на прилавок торговца содержимое. Золотые римские ауреусы зазвенели, покатились, сверкая на солнце. Наяда ахнула – она видела такие монеты всего несколько раз в жизни, и то в руках богатых купцов. Здесь же лежала сумма, за которую можно было купить два корабля.

– Половину сейчас, – сказал старик спокойно. – Половину, когда доставите меня на остров. Если, конечно, решитесь.

Марк и Клавдия переглянулись. Наяда видела, как в глазах старого римлянина борются жадность и осторожность. Наконец жадность победила – или любопытство, которое всегда жило в Марке, заставляя его уходить всё дальше в море, туда, где не ступала нога римских легионеров и не проходили торговые галеры.

– Идёт, – сказал он. – Но если это ловушка…

– Это не ловушка, – спокойно ответил старик. – Это судьба.

Путешествие и споры

Они вышли из Тира на рассвете, когда море было гладким, как расплавленное серебро, а небо окрашивалось в цвета, для которых у людей не было названий. Старик, назвавшийся Иеремией, устроился на корме и начал ориентироваться по звёздам, давая Марку указания. Они шли на запад, затем на юг, затем снова на запад – так долго, что берега давно скрылись за горизонтом, и вокруг была только бесконечная синева моря и неба.

Первые три дня старик молчал, погружённый в свои мысли. Наяда наблюдала за ним украдкой. Он почти не ел, пил только воду, подолгу смотрел на море, словно читал в волнах послания, недоступные другим. Иногда его губы шевелились, будто он молился, но слов не было слышно.

На четвёртый день, когда они сидели на палубе – Марк чинил парус, Клавдия разбирала припасы, Наяда сушила волосы после очередного погружения, – старик заговорил.

– Вы верите в богов? – спросил он.

Клавдия подняла глаза.

– Конечно. Нептун хранит нас в море, Юпитер правит небесами, Марс даёт силу воинам. Весь мир знает это.

Иеремия покачал головой.

– Ваши боги – всего лишь имена, которые люди дали силам, не понимая их истинной природы. Я не верю в ваших богов. Я знаю другое.

Марк оторвался от паруса, прищурившись.

– И что же ты знаешь, старик? Что мир плоский? Что солнце вращается вокруг земли? Философов я слышал дюжинами, каждый считает себя мудрее предыдущего.

– Я знаю, – спокойно сказал Иеремия, – что мир разделён на два начала. Не на сотню богов, ссорящихся друг с другом, как ваши олимпийцы. А на два. Свет и Тьма. Жизнь и Смерть. Любовь и Ненависть. И между ними идёт война, которая началась задолго до появления людей и закончится… когда одна из сторон победит окончательно.

Наяда замерла. Что-то в его словах отозвалось внутри неё – как будто она знала это. Всегда знала, но забыла.

Клавдия усмехнулась.

– Добро и зло? Это всем известно. Жрецы в храмах твердят об этом каждый день. Приноси жертвы богам, не греши, и будешь вознаграждён.

– Нет, – Иеремия покачал головой. – Вы не понимаете. Это не просто философия. Это реальность. Свет существует. Тьма существует. И они сражаются за каждую душу, за каждый выбор, за каждое мгновение. Победит Свет – и смерти больше не будет. Исчезнут болезни, страдания, боль. Не будет рабства, войн, голода. Воцарится любовь и гармония. Каждое живое существо познает счастье.

Марк фыркнул.

– Красивая сказка. А если победит Тьма?

– Тогда придёт хаос. Рухнет порядок мироздания. Не будет больше рождений – только смерть, пожирающая саму себя. Вселенная превратится в пустоту, холодную и голодную.

Наяда почувствовала холодок, пробежавший по спине. Она вспомнила свои ночные кошмары – те, в которых она тонула в ледяной черноте, где не было ни света, ни воздуха, ни надежды.

Марк задумался. Он достал глиняную фляжку с вином, сделал глоток, вытер губы.

– Допустим, ты прав. Допустим, есть эти два начала. Но разве они не связаны? – Он сел удобнее, входя во вкус спора. Марк любил споры. – Разве добро может существовать без зла? Как мы узнаем, что счастливы, если никогда не страдали? Как оценим здоровье, не зная болезни? Как поймём, что такое мир, если не видели войны? Всё познаётся в сравнении, философ. Без тьмы не было бы света. Они – как две стороны одной монеты.

Иеремия поднял на него взгляд – и Наяда увидела в глазах старика не гнев, а глубокую, почти нечеловеческую печаль.

– Скажи мне, Марк, – голос его был тих, но в нём звучало что-то властное, заставляющее слушать. – Ты когда-нибудь благодарил богов за боль?

Марк моргнул.

– Что?

– За боль. За страдание. За то, что твой отец умер в агонии от лихорадки, когда тебе было двенадцать. – Наяда ахнула – откуда старик знает? – За то, что твой сын родился мёртвым, и Клавдия чуть не умерла от кровотечения. За то, что ты каждое утро просыпаешься с болью в спине, потому что когда-то сломал позвоночник, и кости срослись неправильно. Ты благодарил за это?

Марк побледнел. Клавдия замерла, и Наяда увидела, как её лицо искажается от старой, незажившей боли.

– Нет, – хрипло сказал Марк. – Конечно, нет.

– Так зачем же тебе нужно страдать, чтобы познать радость? – Иеремия наклонился вперёд. – Это ложь, Марк. Древняя, красивая ложь, которую шепчет Тьма, оправдывая своё существование. Я необходима, шепчет она. Без меня не будет равновесия. Но это неправда. Тьма – паразит. Болезнь. Она не нужна для того, чтобы Свет существовал. Она просто есть, и она пожирает всё, до чего дотягивается.

Клавдия всхлипнула. Марк положил руку ей на плечо.

– Даже если ты прав, – сказал он, и голос его дрогнул, – что мы можем сделать? Мы – песчинки. Мир огромен. Зло повсюду. Рим строится на рабстве и завоеваниях. Варвары убивают ради забавы. Даже дети… даже дети умирают, и никто не может их спасти. Что могут сделать три человека на маленьком корабле?

– Жить, – просто ответил Иеремия. – Любить. Не предавать Свет в своей душе. И, когда придёт время, – встать на сторону Жизни.

Он замолчал, снова погрузившись в созерцание моря. Наяда смотрела на него, и внутри неё что-то разворачивалось – как цветок, распускающийся навстречу солнцу. Она знала. Где-то в глубине, в той части себя, которая спала тысячу лет, она знала, что старик говорит правду.

Цветок жизни

Они плыли ещё пять дней. Море было спокойным, почти неестественно спокойным – ни шторма, ни даже сильного ветра. Марк ворчал, что это дурной знак, но старик только улыбался.

А потом, на рассвете десятого дня, они увидели остров.

Он возник из утреннего тумана, как мираж – зелёный, пышный, увенчанный горами, с берегами из белого песка. Наяда задержала дыхание. Остров был… красив. Но не той красотой, что радует глаз, а той, что пробирает до костей, заставляет сердце биться чаще, душу – трепетать.

– Мы не одни, – пробормотал Марк, вглядываясь вперёд.

И правда. По мере приближения они увидели десятки кораблей – больших и малых, от огромных римских торговых галер до утлых рыбацких лодок. Все они стояли на якоре у берега, а на самом острове…

Люди. Сотни людей. Тысячи.

Они стекались со всех концов земли – Наяда видела светлокожих северян с косами цвета льна, смуглых египтян в белых одеждах, чернокожих, как она сама, нубийцев и кушитов, приземистых персов с густыми бородами, греков, римлян, варваров, говорящих на языках, которых она никогда не слышала. Взрослые и дети, мужчины и женщины, богатые и бедные – но все они двигались в одном направлении, к центру острова, словно ведомые невидимой силой.

И самое странное – атмосфера. Наяда ожидала хаоса, толкотни, ссор, как это всегда бывает, когда собирается много людей. Но здесь царил мир. Люди улыбались друг другу, обменивались приветствиями на разных языках – и понимали друг друга. Не словами, а… чем-то другим. Душой? Сердцем?

Наяда шла вместе со всеми, и внутри неё росло странное чувство – узнавание. Будто она была здесь раньше. Давно. Очень давно. Будто все эти люди – её семья, которую она не видела целую вечность.

Дорога вела через джунгли – но это были не обычные джунгли. Деревья здесь достигали такой высоты, что их кроны терялись в облаках. Цветы размером с человеческую голову источали аромат, от которого кружилась голова – не дурманящий, а проясняющий, будто ты вдруг начинаешь думать яснее, видеть дальше. Птицы пели песни, похожие на музыку сфер. Даже воздух был другим – плотным, живым, пульсирующим энергией.

И наконец они вышли на поляну.

Наяда остановилась, не в силах сдержать вскрик восхищения.

Посреди поляны, на небольшом возвышении, рос Цветок.

Нет, не рос – возвышался. Он был огромен – диаметром в сотни шагов, его стебель толщиной с башню уходил глубоко в землю, а лепестки, пока ещё сложенные, вздымались над головами людей, как стены невиданного собора. Цветок пульсировал светом – тусклым, внутренним, будто внутри него билось гигантское сердце.

Люди расположились вокруг, сидя на траве, стоя, прислонившись к деревьям. Никто не толкался. Никто не пытался подойти ближе. Все ждали.

Наяда села на траву рядом с Марком и Клавдией. Иеремия стоял чуть поодаль, сложив руки на груди, и смотрел на Цветок с выражением благоговения на лице.

– Что теперь? – прошептала Клавдия.

– Ждём, – так же тихо ответил старик. – Он распустится в полдень. Когда солнце встанет в зенит.

Время тянулось странно – то ли быстро, то ли медленно, Наяда не могла сказать. Она смотрела на Цветок и чувствовала, как внутри неё нарастает напряжение – не тревога, а предвкушение. Будто она всю жизнь шла к этому моменту. Будто она родилась для того, чтобы быть здесь, сейчас.

Солнце поднималось. Тени сокращались. Птицы замолчали. Ветер стих.

И вдруг – движение.

Лепестки дрогнули.

Толпа ахнула – тысячи ртов выдохнули одновременно, и это прозвучало как единый вздох изумления.

Лепестки начали раскрываться.

Медленно. Величественно. Один за другим они отгибались, открывая гигантскую чашу внутри. Свет, исходивший изнутри, усиливался – из тусклого он становился ярким, ослепительным, но не режущим глаза, а ласкающим, согревающим.

Наяда смотрела, не в силах оторваться. Красота происходящего была невыносимой – такой, что хотелось плакать от счастья, кричать от восторга, упасть на колени и благодарить небеса за то, что ты жива, что ты здесь, что тебе дано видеть это чудо.

Но что-то было не так.

Она почувствовала это раньше других. Холодок, пробежавший по коже. Смутная тревога, которая скребла на периферии сознания.

Она подняла голову и увидела горизонт.

Небо темнело.

Сначала это была тонкая полоска – едва заметная, словно художник провёл кистью по краю синего полотна. Но полоска расширялась, чернела, превращалась в грозовой фронт. Облака закручивались, сбиваясь в гигантскую спираль. Ветер, который минуту назад молчал, взвыл, словно раненый зверь.

– Что это? – прокричала Клавдия, хватаясь за руку Марка.

Иеремия побледнел.

– Нет, – прошептал он. – Не сейчас. Не здесь…

Лепестки Цветка раскрылись полностью. И из чаши, сияющей невиданным светом, начали подниматься… щупальца.

Нет, не щупальца. Наяда смотрела, не веря глазам, пытаясь понять, что она видит. Это были… лианы? Корни? Или что-то живое, подвижное, но не злое, не страшное – просто иное?

Но толпа увидела только щупальца. И паника взорвалась.

Люди закричали. Бросились бежать – кто к берегу, кто в джунгли, кто просто куда глаза глядят. Началась давка. Кто-то упал, и его тут же затоптали. Дети плакали, женщины визжали, мужчины кричали, толкались, дрались за проход.

– Бегите! – заорал Марк, хватая Клавдию за руку и дёргая её за собой. – Наяда! За нами!

Но Наяда не двигалась.

Она смотрела на Цветок – и на ураган, который несся к ним с противоположной стороны острова. Огромный, чёрный, вращающийся смерч, в котором она видела… лицо.

Лицо Смерти.

Огненные глаза, горящие ненавистью. Пасть, открытая в беззвучном рёве. Руки-когти, тянущиеся к острову, к людям, к Цветку.

Люди бежали навстречу ему. Они не понимали. Они думали, что Цветок – враг, а ураган – просто стихия.

Но Наяда знала.

Она знала, что Цветок – это Жизнь. А ураган – Смерть. И сейчас решится всё.

Щупальца Цветка – нет, не щупальца, руки, она видела теперь, что это руки, нежные, ласковые руки Матери – потянулись к бегущим людям. Одна из них обвилась вокруг Наяды.

Она не испугалась.

Прикосновение было тёплым. Мягким. Безопасным.

Словно мать обнимает ребенка.

И Наяда позволила себя обнять.

Внутри Цветка

Когда она оказалась внутри чаши, мир изменился.

Снаружи бушевал ураган. Снаружи люди кричали и умирали. Снаружи Тьма пожирала Свет.

Но здесь, внутри…

Покой.

Такой абсолютный, такой всеобъемлющий, что Наяда впервые в жизни поняла, что такое настоящий мир. Не отсутствие опасности. Не затишье перед бурей. А истинная, глубинная гармония, когда душа наконец находит своё место во вселенной.

Свет окружал её – мягкий, золотистый, пульсирующий в такт её сердцебиению. Или это её сердце билось в такт свету? Она уже не различала.

Добро пожаловать домой, дитя моё.

Голос не звучал в ушах. Он звучал внутри – в груди, в голове, в самой душе.

– Кто ты? – прошептала Наяда.

Я – Земля. Я – Мать. Я – та, что родила вас всех и принимает обратно, когда приходит время. Ты часть меня, Наяда. Как и все живое. Но ты – особенная. Ты – семя.

– Семя?

Души не умирают. Они растут. Каждая душа – это семя будущего мира. Когда-нибудь ты станешь планетой, дитя. Целой вселенной, полной жизни, любви, света. Но сначала ты должна созреть. А для этого – ты должна сражаться.

Наяда увидела.

Не глазами – всем существом. Она увидела вселенную, какой та была на самом деле. Бесчисленные миры, каждый – живой, разумный, чувствующий. Одни горели ярким светом – миры, где победила Жизнь. Другие были тусклыми, затянутыми серой пеленой – миры, где Тьма набирала силу. А некоторые были совсем чёрными – мёртвые, пожранные, превратившиеся в пустые оболочки.

Земля была одним из светлых миров. Но свет её слабел.

– Почему? – выдохнула Наяда.

Потому что Тьма нашла способ проникнуть сюда. Она открывает Врата. Если они распахнутся полностью – я умру. Всё, что живёт на мне, умрёт. И вселенная станет чуть темнее.

– Как остановить?

Сражаться. Но не мечом, дитя. Не огнём и не сталью. Тьма питается ненавистью, страхом, болью. Чем больше ты ненавидишь – тем сильнее она становится. Чтобы победить её, ты должна любить. Даже врагов. Даже тех, кто хочет тебя убить. Любовь – вот оружие Света.

Наяда почувствовала, как внутри неё что-то переворачивается. Воспоминания – не её воспоминания, а древние, из прошлых жизней – хлынули потоком. Она вспомнила битвы. Вспомнила, как умирала сотни раз. Вспомнила, как возрождалась снова и снова, в разных телах, в разных эпохах, но всегда с одной целью – защищать Жизнь.

Она вспомнила любовь.

Абнер.

Имя обожгло. Она видела его лицо – не в этой жизни, а в другой, давней. Воин Света, её возлюбленный, её половина. Они сражались бок о бок тысячу лет. Теряли друг друга. Находили снова. Умирали в объятиях друг друга – и рождались заново, в надежде встретиться опять.

– Где он? – прошептала Наяда. – Где Абнер?

Он ждёт тебя. Он всегда ждал. И когда придёт время – вы встретитесь снова.

Свет внутри чаши усилился. Наяда почувствовала, как её тело меняется – не внешне, а внутренне. Клетки перестраивались. Душа просыпалась, стряхивая тысячелетнюю дремоту. Она была готова.

Иди, дитя. Ты – Воин Света. Храни мою землю. Защищай тех, кто не может защитить себя. И помни – даже в самой глубокой тьме есть искра света. Твоя задача – раздуть эту искру в пламя.

Чаша раскрылась. Наяда ступила наружу.

Остров был пуст. Ураган ушёл – или растворился, она не знала. Тела усеивали землю – те, кто не успел спрятаться, те, кого затоптала паника, те, кого забрала Тьма. Но многие выжили. Она видела людей, выбирающихся из джунглей, выходящих из укрытий. На их лицах был страх – но и надежда.

Рядом с ней стояли ещё несколько десятков человек – те, кого выбрал Цветок. Те, кто принял его дар. Она смотрела в их глаза и видела то же, что чувствовала в себе – древнее знание, пробудившуюся силу, нерушимую решимость.

Воины Света.

Наяда подняла лицо к небу и улыбнулась.

Война продолжалась.

Глава 10. Воспоминание второе: Швабская битва

Мозаика жизней

Наяда закрыла глаза, и перед ней развернулась бесконечная лента времени – череда жизней, лиц, имён, которые носила её душа. Мужчины и женщины, дети и старики, воины и нищие. Каждое воплощение – как осколок разбитого зеркала, в котором отражалась одна и та же вечная борьба.

Она помнила холодное прикосновение стали, когда умирала от меча крестоносца в теле арабского мальчика. Помнила запах дыма и плоти, когда сгорала на костре в образе седой знахарки. Помнила вкус морской соли на губах, когда тонула в шторме, будучи генуэзским моряком.

Смерть становилась привычной, почти обыденной. Но каждый раз – этот миг перехода, когда душа покидает изношенное тело – пугал так же, как в первый раз. Неужели когда-нибудь я не вернусь? Неужели это последнее воплощение?

Она научилась пересекать время – не физически, а сознанием, выбирая точку возвращения. Могла шагнуть через десятилетия или столетия, словно переступая порог. Но за эту способность платила страшную цену: забвение. Чтобы скрыться от преследователей, приходилось стирать память, жить обычной человеческой жизнью – пока товарищи не находили тебя в неведомой эпохе, в чужом теле, с чужими воспоминаниями.

Сколько раз я забывала себя? Сколько жизней прожила, не зная, кто я на самом деле?

Этот вопрос не давал покоя в редкие минуты затишья между битвами.

Первая встреча

Но одна встреча изменила всё. Одна жизнь стала точкой отсчёта, к которой она возвращалась снова и снова в воспоминаниях.

Остров. Цветок Жизни, раскрывший свои лепестки под полуденным солнцем. Паника толпы, ураган Смерти, объятия планетарного сознания. И он – белокожий юноша с северными глазами цвета зимнего неба, стоявший рядом, когда мир раскололся надвое.

Абнер.

Его имя она шептала в каждой жизни, даже когда забывала собственное.

После острова они старались держаться вместе – перевоплощаясь, искали друг друга в новых телах, узнавали по взгляду, по касанию. Разлучались лишь когда требовалось сбить со следа церберов – тёмных охотников, выслеживающих воинов Света. Тогда один уходил в далёкое будущее, другой оставался, принимая удар на себя. Спасая друг друга.

Сколько раз она видела его смерть? Сколько раз он видел её?

Но мы всегда возвращались. Всегда находили друг друга.

Это знание давало силы продолжать.

Княжество Штайнберг, Швабия, 1247 год

Тёмные маги пробуждались реже, чем появлялись новые воины Света. Но когда древние – те, кто избрал служение злу на заре человечества – выходили из забвения, земля содрогалась.

Вольфрам фон Штайнберг, молодой барон швабских земель, стал их очередной марионеткой. Красивый, харизматичный, амбициозный – идеальный сосуд для тьмы. Древние явились к нему под видом ангелов-хранителей, нашептали о власти, бессмертии, могуществе. Он поверил. Точнее, захотел поверить.

Первой жертвой стали его родители – отравлены за семейным ужином. Двое младших братьев исчезли в подземельях замка, их крики слышали слуги, но никто не посмел вмешаться. Вольфрам стал полновластным хозяином княжества в двадцать три года.

Службы дьяволу проводились каждое новолуние. Сначала – в тайне, в катакомбах под замком. Потом – всё откровеннее. Исчезали крестьянские дети. Их находили позже – обескровленные тела с вырезанными сердцами, разложенные вокруг замка в форме пентаграммы.

Несколько деревень подняли бунт. Вольфрам подавил восстание с садистской жестокостью: каждого десятого повстанца сожгли заживо на глазах у родных. Остальных заставили смотреть.

После этого сопротивление сломалось.

Люди начали болеть странными болезнями – язвы, не поддающиеся лечению, лихорадки, сводящие с ума. Молодые мужчины умирали внезапно, женщины рожали мёртвых младенцев. Священники бежали из приходов. А те, кто оставался, начинали проповедовать учение барона: истинный бог – это тьма, и ей нужно служить, чтобы выжить.

Зараза расползалась на соседние земли. Через пять лет территория, охваченная влиянием Вольфрама, увеличилась втрое.

Наяда чувствовала это нарушение равновесия за тысячи миль – словно рана на теле Земли, кровоточащая гноем. Пора было вмешаться.

Прибытие

Материализоваться в нужном времени было искусством. Нужно выбрать тело, которое не привлечёт внимания, которое впишется в эпоху. Наяда выбрала облик пожилого странника – сухощавого старика с выцветшими глазами и руками, искалеченными артритом. Безобидного. Невидимого.

Абнер пришёл собакой – крупным серым псом с умными глазами. Люди редко обращают внимание на собак.

Они появились на окраине деревни Хоэнбург, ближайшей к замку Штайнберг. Рассвет был серым, небо затянуто облаками. Пахло дождём и гнилью.

Деревня встретила их мёртвой тишиной. Люди прятались в домах, ставни были закрыты даже днём. На площади у колодца стояла виселица с тремя качающимися телами – мужчина, женщина, подросток. На груди у каждого – деревянная табличка: «Еретики».

– Хорошее местечко, – пробормотал старик, поглаживая пса. – Чувствуешь?