Дорога в Ад

Собака тихо заскулила. Да, она чувствовала. Здесь смердело не физической смертью, а чем-то худшим – гниением душ.

Им нужен был проводник. Человек с чистой душой, способный поверить в невозможное и не сломаться. Наяда закрыла глаза, расширяя восприятие. Искала свет среди тьмы.

Нашла.

Крестьянин по имени Дитрих. Сорок лет, вдовец, отец троих детей. Работал дровосеком, поставлял древесину в замок. Внешне – обычный мужик: широкоплечий, молчаливый, с руками, которые могли свернуть шею быку. Но душа… душа горела ровным, чистым пламенем. Он видел зло, понимал его природу, но не сломался. Ждал.

Ждал нас.

Встреча с Дитрихом

Старик встретил дровосека на лесной дороге. Дитрих вёз телегу, гружённую поленьями – очередная поставка в замок. Увидев странника с собакой, натянул поводья.

– Дед, ты заблудился? – голос был хриплым, настороженным.

– Нет, сынок. Я пришёл именно туда, куда нужно.

Дитрих нахмурился. Что-то в старике было… неправильным. Глаза слишком молодые для изборождённого морщинами лица. Взгляд – слишком твёрдый, слишком знающий.

– Отойди с дороги, старик. Мне в замок. Опоздаю – плохо будет.

– Знаю, куда ты едешь. И знаю, что творится в подвалах замка. – Странник шагнул ближе, понизив голос. – Ты тоже знаешь, Дитрих. Потому каждый раз, возвращаясь оттуда, умываешь руки до крови. Будто смываешь скверну.

Дровосек побледнел. Рука метнулась к топору за поясом.

– Кто ты? Шпион барона?

– Шпион? – старик усмехнулся. – Нет. Я… как бы тебе объяснить…

И тут заговорила собака.

– Мы воины Света, – её пасть не шевелилась, но голос звучал ясно, отчётливо, внутри черепа Дитриха. – Пришли уничтожить барона и тех, кто стоит за ним.

Дровосек вздрогнул так сильно, что едва не выпал из телеги. Лошадь заржала, испуганно дёрнув головой. Топор выпал из ослабевших пальцев.

– Я… я схожу с ума…

– Нет, – старик положил руку ему на плечо. Странное тепло разлилось от этого касания. – Ты трезвее, чем был когда-либо. Слушай меня, Дитрих. Барон служит древнему злу. Он открывает врата для сущностей, которые пожрут этот мир. Но мы можем его остановить. Ты можешь помочь нам остановить его.

Дровосек смотрел на странника, потом на собаку, потом снова на странника. В голове кружился хаос мыслей. Говорящие собаки. Воины Света. Древнее зло. Безумие.

Но…

Но я видел. Видел тени, скользящие по коридорам замка. Видел глаза слуг барона – пустые, мёртвые, даже у живых. Слышал крики из подземелий. Знал, что происходит с пропавшими детьми.

– Что… что вы хотите от меня?

Старик улыбнулся – и в этой улыбке было что-то нечеловеческое, древнее, могущественное.

– Проведи нас в замок. Покажи подземелья. И собери людей, которым можно доверять. Тех, кто готов сражаться.

– Сражаться? С чем?

– С дьяволом, – собака подошла ближе, положив морду на край телеги. – В прямом смысле.

Проникновение

Дитрих провёл странника в замок под видом своего помощника-носильщика. Собака трусила рядом – никто не обращал внимания на бродячего пса.

Замок Штайнберг был мрачным даже снаружи. Чёрный камень, узкие бойницы, башни, словно когти, впившиеся в серое небо. Внутри – хуже. Слуги двигались как сомнамбулы: бледные, молчаливые, с потухшими глазами. Пахло ладаном, но не церковным – приторно-сладким, тошнотворным.

По коридорам скользили тени, хотя солнце ещё не село.

Дитрих провёл их к тайному входу в подземелье – узкому проходу за винным погребом, замаскированному стеллажами. Здесь дровосек встретился с четырьмя своими друзьями: Клаусом-кузнецом, братьями Гюнтером и Ульрихом, Рудольфом-мельником. Каждый принёс оружие: топоры, молоты, ножи.

– Вы уверены? – прошептал Гюнтер, бледный как полотно. – Там… там…

– Я знаю, что там, – оборвал его Дитрих. – Потому и иду.

Старик кивнул.

– Храбрые люди. Земля гордится вами.

Они спустились.

Лабиринт подземелий был древнее самого замка – ходы вырублены в скале столетия назад, стены покрыты странными символами. Факелы горели зелёным пламенем, отбрасывая уродливые тени. Становилось холоднее с каждым шагом – не обычный холод, а пробирающий до костей, мертвенный.

Наяда чувствовала близость тьмы. Она пульсировала где-то впереди, словно гнилое сердце.

– Здесь, – Дитрих остановился у массивной двери, окованной железом. – За этой дверью – зал. Есть расщелина в стене, через неё можно смотреть незаметно.

Они прошли в узкий боковой коридор, закончившийся тупиком. Дитрих провёл рукой по камню – и часть стены бесшумно отъехала, открыв щель шириной в ладонь.

За ней разворачивался ад.

Тёмное посвящение

Зал был огромен – сводчатый потолок терялся во мрак, стены расписаны пентаграммами и перевёрнутыми крестами. В центре, на мраморном помосте, стояло кресло – почти трон, вырезанный из чёрного камня. По периметру зала горели факелы, отбрасывая кровавые отблески.

Человек двадцать в чёрных балахонах стояли полукругом. В центре – барон Вольфрам фон Штайнберг собственной персоной. Молодой, красивый, с длинными тёмными волосами и лихорадочным блеском в глазах. В руке – меч, лезвие которого пульсировало красным свечением.

Перед ним – юноша в белом балахоне, связанный по рукам и ногам. Сын соседнего графа. Наяда узнала его: Герхард фон Лихтенберг, шестнадцать лет, приехал в гости к барону три дня назад.

Не уехал.

– Брат мой, – голос Вольфрама эхом разносился по залу, – ты просил силы. Ты жаждал власти. Сегодня ты её получишь. Но сначала… нужно умереть.

Герхард закричал.

– Вольфрам, нет! Я не это имел в виду! Я не хотел…

– Поздно, – барон улыбнулся. – Слишком поздно.

Меч взметнулся вверх. Лезвие свистнуло, рассекая воздух.

Голова Герхарда отлетела от тела с тошнотворным хрустом.

Кузнец Клаус зажал рот рукой, давя рвотный позыв. Братья Гюнтер и Ульрих побледнели, прижавшись к стене. Дитрих стиснул зубы, костяшки пальцев побелели на рукояти топора.

Но это было только начало.

Двое помощников барона – худые, лысые, с лицами цвета пергамента – подняли отрубленную голову. Начали обмазывать её чем-то зелёным, пенящимся, воняющим серой и тухлыми яйцами. Вольфрам встал над обезглавленным телом, воздев руки к потолку, и запел.

Это не было пением в человеческом понимании. Это был вой, скрежет, скрип ржавых петель, смешанный со словами на языке, который не должны были знать смертные.

Воздух задрожал.

Температура упала ещё на десять градусов – крестьяне увидели, как их дыхание превратилось в белый пар.

И голова… ожила.

Веки дёрнулись. Приподнялись. Глаза Герхарда – уже не голубые, а чёрные, полностью чёрные, без белков – открылись. Рана на шее затягивалась, плоть срасталась, словно глину мяли невидимые руки.

И эти глаза… они смотрели прямо на расщелину. Прямо на крестьян.

Он нас видит.

– Уходим, – прошипел старик. – Быстро. Сейчас.

Они бросились прочь, спотыкаясь в темноте, не зажигая факелов. Позади раздался хохот – низкий, утробный, нечеловеческий. Он преследовал их по коридорам, отражался от стен, множился эхом.

– Ты видел это?! – задыхался Гюнтер, когда они выбрались в погреб. – Видел?!

– Видели, – Дитрих вытер холодный пот со лба. – И теперь знаем правду.

Старик кивнул.

– Правду. Барон открыл врата для древних. Каждый посвящённый – ещё один демон, обретший плоть. Если мы не остановим это сейчас, через месяц их будет сотня. Через год – десять тысяч. А потом…

– Потом что? – хрипло спросил Рудольф.

– Потом мира не станет.

Подготовка

Ночь перед штурмом Наяда провела в хижине Дитриха, готовя крестьян к битве. Абнер лежал у очага, наблюдая танец пламени.

Ты чувствуешь? – его голос зазвучал в голове Наяды, тихий, встревоженный.

Чувствую. Их здесь трое. Древних. Может, даже больше.

Мы справимся?

Она помедлила с ответом. Древние демоны были опасны не физической силой, а магией – накопленной за тысячелетия, отточенной, смертоносной. Она и Абнер были сильны, но молоды по меркам вечности. Всего несколько десятков воплощений. Против их сотен.

Не знаю. Но должны попробовать.

Если я погибну…

Не смей! – Наяда развернулась к собаке, и на мгновение её человеческая оболочка дрогнула, просвечивая огненной сущностью. – Не смей даже думать об этом. Мы выживем. Оба.

Пёс молчал. Потом тихо заскулил – почти по-человечески грустно.

Я люблю тебя. В каждой жизни. И если придётся выбирать…

Абнер…

Я выберу тебя. Всегда.

Наяда закрыла глаза, борясь с подступающими слезами. Этот разговор они вели в каждой жизни перед каждой битвой. И каждый раз он разрывал душу.