Разрешаю ненавидеть

— Привет, Саш! — начинает щебетать она, поправляя волосы. — Так удобно, что ты тут оказался. Ты же домой, да? Или куда? Можешь меня высадить прямо за следующим поворотом, мне нужно сертификаты забрать для своей команды. А я просто нацепила эти сапоги на каблуках, уже за день чуть раз десять не упала.

Слушаю ее нестройный ряд предложений. Потом быстро сканирую обстановку. Потому что я не идиот. Замечаю, что девчонка слегка косится на курилку напротив, а там стоят какие-то девчонки — явно тоже из «Эвентума». Быстро догоняю, в чем сыр-бор.

— Выходи, — произношу спокойно, но холодно.

— В смысле? — Она делает удивленные глаза. — Мне же чуть-чуть надо проехать, Саш. Просто прошу тебя помочь. По-дружески.

— Я не извозчик. — Поворачиваюсь к ней. — И мы не друзья.

— Тебе что, тяжело девушку подвезти три метра? — Она обиженно поджимает губы. — Не думала, что ты такой.

— Ты, кажется, вообще не думаешь. — Я усмехаюсь. — Как тебя руководителем-то сделали, Измайлова?

Она краснеет, надувается, и всё еще посматривает на компанию девчонок неподалеку.

Хмыкаю и говорю:

— Ты вот старше, конечно, но не пойму, за придурка какого хера меня держишь? Хочешь чем-то там выдуманным перед ними — указываю подбородком на людей в курилке — покрасоваться? В мире каких фантазий ты живешь? Тебе четко было сказано: отвали. У меня есть девушка, это во-первых, и место, на котором ты сейчас сидишь, — ее. Во-вторых, даже если бы я был свободен, то с тобой бы не связался.

Она кажется, даже давится воздухом от моих жестких слов, пытается что-то сказать, но я быстро осаживаю:

— Выйди из моей машины и отъебись уже от меня. Иначе, блять, я клянусь, что сделаю так, что работать в «Эвентуме» ты не будешь. И мне глубоко похуй, как это звучит. И также абсолютно насрать, что ты кому-то мою угрозу растрезвонишь. Да, это именно угроза, Кира, ты правильно поняла.

Занавес.

Наконец с гордо поднятой головой девчонка выходит из машины, хлопает дверью со всей дури, а я быстро срываюсь с места, не желая наблюдать за реакцией курочек в курилке.

Уже в одиннадцатом часу вечера осознаю, что там корпорат итальянцев в разгаре у Яры. Потому что вижу, как она постит сторис с интерьерами — красиво, дорого, сильно и стильно. Надеюсь, ей удастся там хотя бы немного отвлечься от проблем.

Плюю на долбаную паузу и пишу ей.

Я: как корпорат?

Отвечает почти моментально.

Ярослава: огонь, размах нереальный.

Я: надеюсь, что никакой ушлый итальянец не заманит тебя в свою страну...

Ярослава: я больше по отечественному продукту)

Я: фууух, я спокоен))

Яра пока молчит. Уже сам не останавливаюсь.

Я: с сестрой или отцом есть подвижки?

Ярослава: и да, и нет.

Я: сможешь рассказать мне подробнее по дороге из аэропорта, например?

Это я так предлагаю ее забрать. Знаю, что мою головушку несет впереди паровоза. Опять. Меня просят об одном, а я как упертый баран впериваюсь в другое. Просто... я не могу от Яры отстать, понятно? Считайте меня нюней, каблуком, псом дворовым, как угодно. Но она по факту ничего плохого мне не сделала, не пыталась спустить на меня всех собак из-за моих необдуманных фраз в общении с Мирой. Просто, наверное, на ее месте и с учетом нашей истории я бы тоже охренел и застопорился. Это правда сложно. Следует просто вспомнить, как я ощетинился и срывался на окружающих, когда Мирыч в Канаду свалил, как винил его тогдашнюю девушку, да всех подряд в целом. Ближе брата ведь не было никого.

Короче, я Яре слишком много задолжал. И правда косякнул, хоть и без умысла.

Вижу, что девушка начинает что-то печатать в ответ, потом останавливается. Жду... Давай же, детка, давай. Скажи мне да.

Потом раздается звонок в дверь, и я бездумно иду открывать, всё еще мониторя экран.

Только вот чуть телефон не роняю от осознание того, кто именно находится за дверью. Ловлю легкую панику, а потом сразу испытываю облегчение от того, что Яра не в квартире. И вообще далеко.

— Красиво жить не запретишь, Аким, — звучит сипловатый голос.

— И тебе привет, Жень, — саркастично выдаю в ответ.

*Название главы — строчка из песни Armich «Сейчас».

Глава 51. Несла меня непутевого от мира

POV Саша

Вижу, как кривится мерзкая рожа Ромыча от моего обращения. Видимо, по прошествии этих лет по имени его так никто особо и не называет. Херово он вообще выглядит: не уверен, кстати, на все сто процентов, что он не под чем-то, глаза какие-то странные — бегают, зрачки то сужаются, то расширяются. Весь помятый, неприятный, грязный. Одет не по погоде, явно в кроссах, в которых ходят только летом, да и одежда оставляет желать лучшего — какая-то замызганная куртка нараспашку, под ней футболка с пятнами.

— Чем обязан? — спрашиваю я, отлично понимая, что эта встреча не сулит ничего хорошего. Стопудово, уродец ждал, пока кто-то сначала будет заходить на территорию ЖК, а потом и в подъезд, поэтому и прошмыгнул.

Черт, сколько прошло с той встречи у «Ориона»? Месяц примерно фактически? Долго же он выискивал, где я обитаю. Или просто выжидал. А цель у него явно не чайку с печеньками со мной испить.

— Да в глаза твои хотел глянуть, брат, заобщаться там... — держа руки в карманах, произносит это чмо. Голос у него скрипучий, противный.

— М-м-м, ну ты заходи тогда, че стоишь, перетрем, раз есть что... — не меняя тона, отвечаю ему. Стараюсь говорить ровно, спокойно, хотя внутри всё клокочет.

Ромыч смотрит на меня исподлобья и хмыкает противно. Губы кривит, глаза щурит — мразь последняя.

— Но-но, Аким, я не дурак. Там у тебя камеры всякие наверняка, прижучить меня хочешь. У тебя и подъезд — почти хоромы, чистенький, красивенький. — Он оглядывается по сторонам с какой-то злобной завистью. — С учетом того, где я проводил последний год, это прям красота. Так что давай-ка тут и поболтаем.

Придурок, блять, конченый. Тупой. В квартире как раз камер и нет. Зато в подъезде они везде понатыканы, в том числе и на этом этаже.

Выхожу на площадку, прикрываю дверь в квартиру и складываю руки на груди. Сердце колотится, но я стараюсь дышать ровно.

— Знаешь, где я проводил последнее время, Аким? — развязно спрашивает Ромыч. Делает шаг ко мне, и я чувствую запах застоявшегося перегара.

— Да, в курсах.

— М-м-м, — тянет он. — А знаешь, что моя жизнь пошла под откос из-за тебя?

Ну вот и началось.

— Я тебя что-ли подбивал на то, чтобы таксиста чуть ли не на тот свет отправить? Или чё? — Смотрю на него в упор. — Поконкретнее будь с претензиями, Жень.

— Это, не борзей, Аким, ротик прикрой. — Он тычет в меня пальцем. — Ты из-за какой-то глупости нашей с Моном скорой и незапланированной службе в армейке поспособствовал. И всю мою жизнь этим разрушил. Мать некому стало от отца защищать, он ее так и добил через полгода. А я даже на похороны не успел приехать. Всё под откос пошло. Всё, твою мать! — выкрикивает он, и слова рикошетом отлетают от стен.

Голос у него срывается на крик. Он трясется — то ли от злости, то ли от ломки.

— Пожалеть тебя, может? — Чувствую, как во мне клокочет ярость. — Скажи спасибо, что пораньше в тюрягу не загремел. Знаешь, что попытка изнасилования тоже карается законом, а? Да я б тебя урыл, если бы была возможность.

— Я ее не трогал! — начинает орать сученыш, а потом оглядывается по сторонам, видимо, опасается, что соседи выйдут на шум или ещё кто.

— Только держал, правильно? — сквозь зубы проговариваю я, смотря на парня сверху вниз. — Чтобы твой дружок сделал свои дела мразотные? Думаешь, утерпел бы сам, чтобы свой ебаный отросток в штанах удержать, а? Сука! Да тебе, идиот, шанс был дан, чтобы хотя бы в армейке мозги появились. А ты и это проебал. Знаешь, как твой дружок поживает? Мон... в северной столице живет, работает, учится. Гнилье свое подзабыл и припеваюче существует. Кто ж тебе так не давал, а?

— Заткнись! — уже орет во всю глотку Ромыч, наплевав на предыдущие опасения и наступая на меня. — Завали! Я и до него доберусь, ясно? Но сначала с тобой расквитаюсь, мне нехуй терять, Аким. Мне даже жить негде...

— Ты маякни, на каком месте я должен тебе посочувствовать, — выплевываю почти ему в лицо. Чувствую, как его дыхание — кислое, тяжелое — касается моей кожи.

— Тварина! Сам Соболеву пёхаешь ведь теперь, я ж вас видел... — Его голос становится похож на шипение . — Живешь счастливый, сытый и богатый. Где, кстати, твоя шлюха, а? Дома?

Ярость накрывает меня с головой. Горячая, красная, застилает глаза. Я чувствую, как кровь приливает к лицу, как кулаки сжимаются сами собой, как каждый мускул в теле напрягается до предела. Внутри всё кипит — жажду вцепиться ему в горло, хочу заставить его захлебнуться собственными словами. Но сдерживаюсь. Еле-еле. Пальцы на руках дрожат от напряжения, челюсти сводит так, что зубы скрипят.

Его взгляд устремляется к двери моей квартиры. За которой, слава всем Богам, сегодня Яры нет.

— Может, поприветствовать выйдет, а то у нас тут встреча школьных друзей как-никак.

— Придурок ты, Ромыч. Как был, так и остался. Звал бы я тебя в хату, если бы там была Соболева? Ну, милости прошу, зайди, проверь.

— Э, нет, Аким, чтобы ты меня там поджучил? Нихуя. — Он мотает головой, и я замечаю, как его руки в карманах напрягаются. — Сегодня ты расплатишься. За меня и за мою мать, ясно тебе? Так и понял, что это знак, когда тебя в Бердске со шлюхой твоей встретил. Ты ещё будешь просить прощения на коленях...

Хуясе, вот загнул. Фантазер.

Ромыча мотало, это было видно. Он с ростом агрессии становился менее устойчивым на ногах, пошатывался. Надо что-то делать. Телефон у меня в кармане, кажется, достать не успею даже. В целом по комплекции мы с уродом одинаковые, только я повыше буду. Как-то завалить бы его на пол, чтобы прижать...

— Чё молчишь, Аким? В штаны наделал?

— Да, уже обосрался, — усмехаюсь я, зачем- то стараясь его разозлить еще сильнее. — Слушай сюда, ты сейчас разворачиваешься, едешь в свой задрипанный Бердск и не высовываешься. За проявленное благоразумие я никому о тебе не сообщаю, и ты живешь свою гнилую бесперспективную жизнь дальше. И да, еще раз повторяю для тупых: только ты виноват в том, как у тебя всё сложилось. Больше никто. — Надо бы уже заткнуться, но у меня не выходит, поэтому добавляю яда. — Хули ты приперся? Отмщения захотел? Какого блять? От кого? Да я был бы счастлив, если бы вы на пару с прошлым дружком тогда сели. Только вот даже Мон оказался умнее тебя, Ромыч. Как всегда в принципе: все на коне, а ты в дерьме.

Меня понесло, и на предложении разойтись надо было остановиться. Но слова уже вылетели.

Лицо человека напротив искажается. Глаза наливаются кровью, губы дрожат. Дальше происходят сразу три вещи: Ромыч бросается ко мне, я краем глаза вижу отблеск ножа в его руке, и вместе с этим открывается лифт на этаже.

Успеваю, кажется, уклониться. Или нет... Чувствую резкую жгучую боль и въебываюсь башкой в стену со всей дури до искр в глазах и звона в ушах. Сквозь этот звон слышу, как лязгает лифт, как начинает истошно лаять собака.

Вижу охуевшие глаза моего соседа с этой самой собакой на поводке, а Ромыч в уже бросается к лифту.

*Название главы — строчка из песни Miyagi, KADI «Prayers».

Глава 52. Можно же и так все наши чувства выманить

POV Саша

Ко мне тут заглянула глубоко экзистенциальная мысль, что в двадцать лет, да и в почти двадцать один, хотя это уточнение особой важности не имеет; мало ценишь две вещи: время и сон. Кажется, что первого еще навалом, а вторым можно и пренебречь.

Определенно происходит некая переоценка ценностей ночью в отделении полиции после того, как была совершена попытка тебя же и угондошить. Сидишь на жестком стуле, слушаешь, как где-то за закрытыми дверями какой-то мужик орет про свои права, и думаешь: а ведь могло быть всё совсем иначе. Точнее, ничего могло уже и не быть. Вопрос какой-то доли секунды...

Я просто адски устал, буквально еле сохраняю устойчивое вертикальное положение. И несмотря на то, что смог увернуться от нападения Ромыча и лезвие ножа совсем немного прошлось по моему предплечью, оставив лишь тонкий порез; на то, что я фактически просто больно ударился о стену башкой, легко отделаться удалось только мне. Даже в расфокусе Ромыч оказался опасен: хоть его и вырубил сосед, но мразота всё равно успел всадить тому в бок нож. Сосед, блин, еще свою куртку успел расстегнуть в лифте, так, может быть, ранения бы удалось избежать. Но хрен там плавал Жизненно важные органы, конечно, не задеты, соседа быстро отвезли в больницу, да и брат там подсобил, но все равно пиздец, что так всё вышло. Просто мужик с собакой погулять вышел, а попал почти что в мясорубку, ведь какой-то придурок решил поиграть в возмездие.

Я надеялся, что меня быстро отпустят домой, но наша доблестная полиция удивительно медлительна. И им похрен глубоко, что я потерпевшая сторона. Сиди, жди, мы работаем. Более или менее порешали всё только к семи утра. Забирался в тачку к Мирычу почти никакой — ноги ватные, голова чугунная, мысли путаются. Брат, конечно, рвал и метал, все у него кругом были виноваты: и охрана, и консьержка, и полиция, и Ромыч (тут хоть объективно), и даже я — за то, что открываю двери всем подряд. Но по факту это просто дело случая. Соседа жалко, блин, просто капец. По мою душу же пришли, а я вот сижу в теплой машинке живой, здоровый и целехонький. Разве что с шишкой на макушке.

Брат полдороги быковал на всех подряд. Этот бубнеж меня доконал. Я тупо смотрел в окно и думал о том, как же хочется тишины. Мечтал только обо одном: завалиться спать дома.

— Заедем в больничку сначала, — проговорил брат.

— Какого хрена? — взбунтовался я, чувствуя, как внутри растет недоумение. Ну сколько можно? Я хочу домой. Хочу лечь.

— Проверить возможность сотрясения, ты же знатно к стенке приложился.

— Да нет у меня никакого сотрясения, блин! — почти стонал я. — Меня бы мутило тогда или еще что, а так просто шишка и всё.

— Завали, пожалуйста, и так нервы мои в ахуе, — проговорил Мирыч с максимальной строгостью.

Я бы ещё поспорил, если бы не так вымотался, но проще подчиниться. Вот правда, ну лишние полчаса — и я дома. Прям представляю, что раздеваться не буду, сразу завалюсь спать на диван. Или на пороге. Мне всё равно.

— Это просто такая удача, что эта мразь выбрала день, когда Ярослава в Москве. — Тру лицо ладонями, пытаясь собрать мысли в кучу, но они разбегаются, как тараканы. — На деле ума не приложу, по мою душу он только пришёл или Соболевой тоже хотел что-то устроить. — Потом бросаю взгляд на часы на приборной панели машины брата. — В Москве, получается, три утра. Корпорат теперь давно закончился, Яра уже, наверное, в отеле. Спит. Кстати, где мой телефон, посмотрю, не потеряла ли она меня вечером? Вдруг писала...

— Твой телефон в бардачке и... — Мирыч мнется и тоже смотрит на часы, что-то прикидывая в уме. Я вижу, как дергается его челюсть. — Соболева в девять должна приземлиться в Толмачево. Я ей почти сразу позвонил...

— Нахуя?! — рву и мечу я, ощущая яркое желание вдарить брату прямо в эту секунду. Голос срывается, в ушах звенит от бешенства, голова начинает болеть еще сильнее. — Ты охерел?

Мирыч тоже выглядит сильно уставшим — по факту он не спал, как и я, да еще и переживал, вопросы решал. Но сейчас на его лице появляется глуповато-виноватое выражение. Глаза отводит, плечи опускает, пальцами по рулю барабанит.

— Не знаю... мне, блин, показалось это правильным в тот момент. Сейчас даже спорить не буду, признаю, что тупанул.

— Бля-я-я-я, — закрываю глаза ладонями. — Ты больной вообще? Она же испугалась до смерти теперь...

— Я сказал ей, что с тобой вообще всё прекрасно. — Мирыч сглатывает. — Но ей уже было ни до Москвы, ни до корпората, естественно. Белый, ваш общий дружбан, ее забрал, и они поехали в аэропорт. Моя помощница быстро билет взяла Соболевой, и та вылетела в час ночи по Москве. Приземлится уже меньше чем через два часа...

— Ты сказочный долбоеб, блин, — выдаю я устало, чувствуя, как внутри всё сжимается от мысли, что Яра сейчас летит, скорее всего, переживает, точно глаз сомкнуть не может, накручивает себя. — После больнички вези меня домой, я в свою тачку пересяду и поеду за ней в Толмачево.

— Да щас, я ее встречу или вообще тупо таксос закажем.

— В жопу свое такси засунь, ясно тебе? — ворчу я.

— Тогда я с тобой поеду, — не унимается брат.

— Мирослав, вот щас самое время от меня отъебаться. — Поворачиваюсь к нему, смотрю в упор, и он, кажется, понимает, что я бесконечно серьезен. — Мне за полчаса уже твоя рожа осточертела. Свою девушку я встречу сам.

Мирослав дуется. Вижу, как он сжимает челюсти, как ходят желваки. В клинике, где, кстати, подтверждают, что никакого сотрясения у меня нет, промывают легкий порез на предплечье и заклеивают его пластырем, брат тоже ходит с таким видом, будто я его страшно обидел. По дороге к моему дому молчит. В итоге не заходя в квартиру и не переодеваясь (я так и остался в спортивных штанах и футболке, только до отъезда в отделение успел накинуть куртку и кроссовки), пересаживаюсь в свою тачку.

— Будешь на связи, — не спрашивает, а приказывает мне Мирыч.

— Угу.

Еду в аэропорт встречать стопудово до чертиков испуганную Ярославу. Приезжаю в Толмачево за двадцать пять минут до посадки самолета Яры. Пишу ей, что встречаю ее, чтобы она прочитала сообщение, как только самолет сядет. Не опускаюсь даже в кресло в зоне ожидания, потому что до смерти боюсь уснуть и просрать Яру. Бесконечно мониторю табло, проверяя статус рейса.

Когда через сорок минут вижу свою девушку, осознаю, как выглядит реальное облегчение на лице человека. Она выходит из зоны прилета, бледная, растерянная, и я наблюдаб, как ее глаза бегают по залу — ищут меня. Представляю, как Барби дико переживала, пока летела. Я бы, наверное, вообще сдох от чувства тревоги. Сердце выскакивает из груди, когда наши взгляды встречаются.

Она бросается ко мне в объятия, а я подхватываю ее. Уверен, что мы выглядим как те парочки из фильмов — до жопы счастливые. Зарываюсь лицом в ее волосы, легкие наполняются уже таким родным запахом, сжимаю девушку, пожалуй, слишком сильно. Чувствую, как дрожит ее хрупкое тело. В этот момент на задний план встают все проблемы, недоговоренности, размолвки, прошлые душевные травмы. Есть только мы вдвоем, и всё. И есть только моя благодарность кому-то сверху, если он существует, что Яра была далеко от произошедшего пиздеца, да и со мной тоже всё более чем в порядке.

Уже в машине на парковке аэропорта Ярослава сама целует меня исступленно, до сбитого дыхания. В этом нет страсти, похоти или дикого желания — просто потребность, необходимость убедиться, что всё окей, мы оба здесь и с нами всё хорошо. Ее губы подрагивают, руки гладят мое лицо, шею, плечи, будто проверяют, что я настоящий. Чувствую, как она выдыхает в поцелуй — горячо, отчаянно, и у самого сердце заходится.

По дороге домой отмечаю, что Яра дико устала, она ведь нифига не спала. Под глазами круги, голос слегка осипший. Но девушка задает вопросы, а я рассказываю в подробностях детали произошедшего, в том числе и что скрыл от нее ту злополучную встречу у кинотеатра. По щекам Яры бегут слезы, а я только сжимаю ее руку в своей, параллельно ведя машину.

— Неужели он реально хотел тебя... ну... — выдает в тихом ужасе Яра. — Почему именно сейчас? Я имею в виду не тогда, когда он вернулся из армии или вышел из тюрьмы.

— Да хер знает, детка. — Пожимаю плечами, чувствуя, как усталость наваливается с новой силой. — Умом придурков не понять. Мона, насколько я понимаю, он тоже собирался достать. В Питере. Мститель, блин, долбаный. Думаю, у Ориона увидел нас с тобой и нашел удобную возможность не себя винить в том, что его жизнь — дерьмо полное, а кого-то. Вот он и пошёл типа разбираться. Следствие в любом случае будет, суды. Теперь ему светит только небо в клеточку. Уже надолго в этот раз.

— Как ты себя чувствуешь сейчас, Саш?

— В порядке, но меня, честно говоря, больше волнует, как чувствуешь себя ты.

— Я...

— Яра, послушай, всё окей. — Смотрю на дорогу, но краем глаза вижу, как она вытирает щеки тыльной стороной ладони. — План он свой не исполнил, да и хер знает, был ли вообще там прям план. Я в норме, с соседом всё уже окей. Хуево, что так случилось, но наверняка это просто лучший исход, если посудить. Все живы, почти здоровы, мразь получит по заслугам.

— Если бы я... мы... — Она запинается, голос срывается. — Если бы я не обвиняла тебя во всех смертных грехах до отъезда, может быть, ты бы приехал в Москву со мной и ничего бы не было.

— Брось, да мало ли что у Ромыча было на уме. — Качаю головой. — Нет гарантии, что позже он всё равно бы не попытался, еще и тебя бы тронул вдруг.

— Ты не представляешь, как я испугалась. — Она сжимает мою руку так сильно, что пальцы немеют. — Я вела себя как идиотка, Саш. Ещё в самолете в Москву это поняла

Глушу машину на паркинге, поворачиваюсь к ней и смотрю прямо в самые красивые голубые глаза, что я видел в жизни, чувствуя, как внутри поднимается что-то большое и горячее.

— Давай так, Ярослава. Было ли мне отчасти обидно в тот день, когда ты предложила паузу — да. Косякнул ли я и сам с твоей сестрой — безусловно. Я понимаю и принимаю твою реакцию, но хочу знать о тебе больше. О том, чего ты боишься, о твоей семье... Мне плевать на паузу, которую ты установила, уж прости. Я слишком тебя люблю. Не отступлюсь. Мы недопоняли друг друга, так бывает. Необязательно сразу сбегать и закрываться, понимаешь? Я уже никуда от тебя не денусь, и ты, поверь мне, от меня тоже.

Ярослава смотрит на меня. Ее глаза — заплаканные, красные, но в них что-то меняется. Сначала недоверие, потом удивление, потом — что-то мягкое, теплое. Она сглатывает, кусает губу — этот жест, который я знаю так хорошо. Затем медленно кивает. Один раз, но твердо. И напряжение, которое держало меня все эти часы, начинает таять.

— Ты слишком хороший, я не хочу никуда от тебя деваться... — шепчет она, и в этом звуке — столько всего, от чего сердце бьется чаще.

Пока мы идем от паркинга к лифту, добираемся до квартиры и разуваемся, моя девушка быстро рассказывает мне про то, как и с помощью кого ей удалось пообщаться с Мирой. Мы обязательно еще все эти вопросы обсудим. Но позже. Оба слишком вымотаны. На нашем этаже, кстати, уже идеальная чистота, никаких следов потасовки.

Дома Яра заставляет показать порез на руке и осторожно ощупывает мою шишку на макушке. Вздыхает, расстраивается, снова почти плачет.

Мы плюем на всё, только моем руки и заваливаемся прямо в не самой свежей одежде на расстеленный плед на кровати. Почти уже вырубаюсь, когда слышу тихий голос Яры.

— Саш...

— М?

— Я не считаю, что ты рушишь мою жизнь. Даже произносить сейчас такое противно. И тем более не виню тебя за прошлое. — Она говорит медленно, будто каждое слово дается с трудом. — Сморозила тогда дикую глупость. Мне ужасно стыдно. Прости... Я пожалела сразу...

— Яра...

— Ты, наоборот, самый важный человек в моей жизни. — Она прижимается ближе, и почти слышу, как ее сердце бьется часто, громко. — Я без тебя не смогу...

Чувствую, как в груди разливается что-то теплое, большое, почти болезненное. Притягиваю Яру вплотную к себе, целую в лоб, утыкаюсь носом ей в макушку. Вдыхаю запах ее волос, ощущая, как она расслабляется в моих руках.

— Я тебя люблю, Барби. — Голос садится, становится хриплым. — А теперь спи.

*Название главы — строчка из песни Скриптнотина, w140, кухня «чтобы тронуло».