Цена договора. Восстание из пепла

– Я буду там, – сказал он. Это был не боевой клич, а клятва.

– Тогда уходи. Сейчас. Через служебный выход в восточном крыле, – Ирина указала направление. – И, Рон… – она остановила его уже в дверях. – Будь готов. Возвращение будет хуже, чем смерть. Она будет вспоминать. И всё, что они с ней сделали, и всё, что с ней было до этого… это выйдет наружу. И ей понадобится не только врач. Ей понадобится скала. Сможешь ли ты быть скалой, а не молотом?

Он не ответил. Он уже исчезал в полумраке коридора, оставляя её с её пациенткой и с безумным планом, в котором единственной валютой было время, а единственным оружием – терпение.

Путь к спасению только начался. И первый шаг на этом пути – отступить.

Глава 9: Начало детоксикации

В его голове были разные мысли, он был готов пойти и убить каждого, кто был причастен к трагедии, но так как Ирина сказала ему быть тихим, для него это звучало как приказ, а поскольку он был лишь машиной для исполнения, это для него было табу. Он ждал следующего вечера, как на иголках, метался, как зверь в клетке, по комнате, сжимая кулаки и разжимая их. Но ему пришла шикарная мысль: ей нужны эмоции, кроме того, что он был её любимый и самый близкий, у неё была ещё любимая игрушка, с которой у неё было немало эмоций.

Схватив вещи и набрав номер такси, он выскочил на улицу. Снег, срывающийся с неба, обжёг холодом его лицо. Морщась и пытаясь поднять воротник, чтобы спрятать лицо, он увидел машину, в которую быстро сел. Кинув купюры на переднее сиденье, он посмотрел в окно, мысленно прощаясь с этим местом, ведь сегодня он исчезнет отсюда и больше не вернётся в эту квартиру, по крайней мере пока не выполнит свой долг. Машина тронулась, увозя в будущее и стирая человека из прошлого.

Тимофей сидел за столом и перебирал журналы, читая досье на людей – он будто падал в прошлое. Когда-то он так же собирал компроматы на людей, копил, собирал в папки, хранил и в нужное время передавал то Барсу, то Элеоноре, а потом он стал, как ему казалось, свободным. Мнимая свобода – верно, ты свободен, но на тебя смотрят тысячи глаз, до этого – только два, такие любимые, светлые. Как она радовалась, когда у него получалось, как она дарила ему свою нежность, как она его хвалила! Да, он знал, что в её сердце только Рон, которого она так профессионально прятала ото всех. Она знала, что им не суждено быть вместе, пока жив её отец, и только он, её верный пес Тим, знал эту маленькую тайну. Он возил её на свидания, создавал слепые зоны для их встреч, а потом этот же Рон несколькими ударами убил его. Не по-настоящему, не физически – не было последнего удара, выстрела, но он убил его внутри. Он тогда всё понял: что не было любви, не было трепета, был холод, расчётливые действия, и он был всего лишь инструментом холодной, расчётливой девушки, которая уже не та милая девчушка. Но может, это было всегда так? Просто он себе придумал её любовь, может, это он хотел быть для неё чем-то большим, чем просто подаренным охранником на её шестнадцатилетие. Она ведь не виновата, что его бурная фантазия нарисовала другой мир.

А он её просто в тот миг предал, когда она так нуждалась в нём, когда вокруг неё сгущались тучи – он просто отвернулся и сам лично отдал её в руки тем, кто желал ей боли. Так почему он после всего этого требует от неё любви? Он смотрел на досье, и его глаза остановились на единственном имени из тысячи слов, напечатанных на бумаге: «Элеонора». Его как прошибло – он закрыл документ, ему показалось, что это уже мания.

В этот момент дверь открылась, тяжело поддаваясь гостю. Свет осветил тёмный коридор, мужская фигура приближалась к нему медленно и аккуратно. Он шёл целенаправленно к нему. Тим прищурился и узнал Рона, его сердце сжалось и будто пыталось вырваться хоть откуда – лишь бы подальше от этого тела.

– Собирайся, ты поедешь со мной.

Он произнёс это сухо и без каких-либо эмоций.

– Куда? – тихо спросил Тимофей, боясь разорвать мнимую стену между ними.

– Ты будешь нужен Элеоноре. Если хочешь ей помочь, ты исчезнешь со мной и будешь рядом с ней. Если откажешься… – лоб мужчины коснулся холодный пистолет.

Аргумент, подумал Тимофей. Сразу видно, чья боевая игрушка.

– Ты её нашёл?

– Не задавай вопросов, готов помогать, вставай и пошли. Вещи оставляй тут – они тебе не нужны, нам нужно исчезнуть надолго.

Тимофей встал не потому, что это был выбор без выбора, а потому что думал, что так сможет искупить свою страшную ошибку перед ней.

– Телефон, – мужчина протянул руку, убирая пистолет в кобуру.

Тимофей протянул ему устройство. Взяв его, мужчина вытащил сим-карту из мобильного, сломал её несколько раз, бросил телефон на землю, достал вновь пистолет и выстрелил в него несколько раз. После чего выстрелил в камеры наблюдения.

Они оба покинули здание тихо, молча, не говоря друг другу ни слова.

Генератор на биостанции выл, как раненый зверь, разрывая тишину ледяной ночи. Его рёв был единственным подтверждением, что время ещё течёт – здесь, в этом заброшенном бетонном улье, затерянном среди соснового захолустья, оно давно превратилось в вязкую, тягучую массу.

Рон стоял у запотевшего окна, вглядываясь в непроглядную тьму за стеклом. За спиной, в главной лаборатории, переоборудованной под палату, шла тихая война. Ирина, сбросившая больничный халат и теперь похожая на усталого полевого хирурга, измеряла давление Элеоноре. Женщина сидела на скрипучей койке, завернутая в три одеяла, и смотрела в пространство. Её дрожь была видна даже отсюда – мелкая, частая, будто внутри работал крошечный, сломанный мотор.

Тимофей копошился у печки-«буржуйки», пытаясь растопить её сырыми дровами. Дым щипал глаза, но это было лучше, чем ледяной сквозняк, гулявший по коридорам. Каждый раз, когда его взгляд случайно натыкался на Рона, он вздрагивал и устремлял глаза в пол, к хворосту.

– Первый кризис начнётся к утру, – сказала Ирина, выходя к Рону и вытирая руки обтрепанным полотенцем. Её голос был лишён прежней профессиональной холодности, в нём звучала усталая тревога. – Организм будет требовать то, что его убивало. Это будет похоже на ломку. Самую тяжёлую. И не только физическую.

Рон молча кивнул. Он видел это раньше, на самом дне своего падения, но тогда ему было плевать на тех, кто корчился в конвульсиях. Сейчас это знание сжимало ему горло холодным комом.

– Ты достал то, что я просила? – спросила она.

Он молча протянул ей походную аптечку, доверху набитую ампулами, шприцами и капельницами. Часть – куплена за огромные деньги у уклончивого фармацевта на чёрном рынке, часть – добыта «напролом» из кабинета частного врача, связанного с Моцартом. Всё, что могло смягчить удар: седативные, ноотропы, витаминные коктейли, противосудорожные.

Ирина быстро проверила содержимое, её лицо на мгновение осветила слабая надежда.

– Это даст нам время. Неделю, может, две. Потом ей понадобится настоящая клиника, или…

Она не договорила. «Или она сломается окончательно» – висело в воздухе.

Ночь прошла в тревожном полусне. Рон дремал, сидя на стуле у двери, пистолет на коленях. Каждый скрип, каждый шорох заставлял его вздрагивать и хвататься за оружие. Тимофей сгорбился на топчане в углу, но не спал – его глаза, полные ужаса и вины, блестели в отблесках пламени из печки.

А Элеонора молчала. Её молчание было самым громким звуком в этой рушащейся вселенной.

Кризис пришёл не с рассветом, а в самый предрассветный час, когда темнота за окном стала густой и непроглядной. Сначала это был стон – низкий, животный, нечеловеческий. Потом Рон услышал, как заскрипела койка.

Он ворвался в комнату первым. Элеонора билась в тихой, но яростной судороге. Её тело выгибалось дугой, пальцы впились в тонкий матрас, рвя его на части. Из сжатых губ вырывалось хриплое, бессвязное бормотание. Глаза были открыты, но в них не было осознания – только панический, первобытный ужас.

– Держи её! – скомандовала Ирина, уже готовя шприц. – Осторожно! Не давай ей биться головой!

Рон бросился к койке, его огромные руки обхватили её плечи, прижимая к матрасу. Он ощущал, как бьётся её сердце – бешено, неровно, как у загнанной птицы. Он чувствовал её хрупкость, каждую косточку под кожей. И бессилие. Такое всепоглощающее бессилие, что хотелось зарычать от ярости.

– Эли, тише, тише, всё хорошо, – бормотал он, не узнавая свой собственный голос, сдавленный и мягкий. – Я тут. Я с тобой.

Тимофей замер в дверях, бледный как полотно, его трясло.

– Не стой столбом! – рявкнула на него Ирина, вводя препарат в вену на руке Элеоноры. – Кипятка! И чистых тряпок! Быстро!

Тимофей метнулся, споткнулся, побежал. Его действия были паническими, но он делал.

Препарат подействовал не сразу. Ещё несколько долгих минут Элеонора билась в его руках, её бормотание становилось всё отчаяннее:

– …не… не надо… отец… остановите… цифры… все цифры неправильные… они в голове… горят…

Потом её тело обмякло, судороги стихли, сменившись мелкой, изнуряющей дрожью. Глаза закрылись. По лицу, восковому от пота, текли слёзы.

Ирина выдохнула, вытирая лоб.

– Первая волна. Их будет много. И каждая будет вытаскивать наружу какой-то обломок. Обрывок памяти, эмоцию, боль.

Рон не отпускал её плечи, не в силах разжать пальцы.

– Что она говорила? Про цифры?

– Возможно, её метод «лечения». Индоктринация через числа, код, повторение. Стирание личности и наложение новой матрицы. Это… изощрённо, – в голосе Ирины прозвучало ледяное презрение. – Рауль всегда любил системы.

Тимофей, вернувшись с охапкой тряпок и чайником, услышал последнюю фразу. Его лицо исказилось.

– Я… я видел эти отчёты. У неё в кабинете. Финансовые схемы, транши, шифрованные потоки. Она пыталась всё вычислить, найти дыру в их системе. Чтобы вытащить себя и… – его взгляд метнулся к Рону, – и тебя из-под удара. Они это поняли. И решили не убивать гениального бухгалтера, а… переформатировать.

В комнате повисла тяжёлая тишина, нарушаемая только всхлипывающим дыханием Элеоноры и воем генератора. Рон медленно поднял голову и посмотрел на Тимофея. В его взгляде не было уже животной ненависти. Было нечто более сложное и опасное – холодная, оценивающая ярость.

– Ты знал. Не всё, но знал, к чему это идёт. И всё равно отдал её.

– Я боялся! – вырвалось у Тимофея, и это был крик загнанного в угол зверя. – Они пришли ко мне! Они показали фотографии… моей мамы. Сказали, что это или она, или Элеонора. И я… я подумал, что она сильная. Что она со всем справится. Что у неё есть ты… а у моей мамы никого не было.

Он разрыдался, грузно опускаясь на пол, спрятав лицо в грязных от сажи ладонях. Вся его мелкая, трусливая, предательская суть обнажилась в этом признании.

Ирина смотрела на него с усталым пониманием, но без прощения.

– Страх – не оправдание, Тимофей. Это объяснение. А платить за него всё равно придётся. Вот твой счёт, – она кивнула в сторону койки.

Рон молчал ещё долго. Потом наконец отпустил плечи Элеоноры, поправил на ней одеяло. Его движение было почти нежным.

– Вставай, – тихо сказал он Тимофею. – Слёзами делу не поможешь. Ты нужен, чтобы кипятил воду и мыл пол. Чтобы она, очнувшись, не видела эту грязь. Чтобы ты был здесь и делал то, чего не сделал тогда. Каждый день. Пока не кончатся твои силы или её боль. Это и будет твоей платой.

Это не было прощением. Это был приговор к искупительному труду. Тимофей, всхлипывая, кивнул. Это было больше, чем он смел надеяться.

Утро застало их измождёнными, но связанными новой, жуткой связью. Внешний мир пока не вторгался в их убежище, но каждый понимал – это вопрос времени. Пока же их война шла здесь, в этой комнате, за возвращение каждой крохи сознания, за каждую минуту относительного покоя.

Ирина готовила следующую капельницу. Рон снова стоял у окна, но теперь его взгляд был обращён не во тьму, а на лицо спящей Элеоноры. Он разжимал и сжимал онемевшие от напряжения пальцы. Путь скалы, а не молота, оказался в тысячу раз тяжелее. Он требовал не ярости, а титанического, изматывающего терпения.

Где-то далеко, в своём кабинете, Рауль Моцарт, наверное, уже получил доклад о пропаже Ирины и пациента. Где-то отец Элеоноры отдавал тихие, безжалостные приказы. Но здесь, на биостанции, шла своя битва. И первый, самый страшный рубеж был взят.

Они отступили, чтобы зацепиться. Чтобы начать долгое, мучительное, безнадёжное наступление обратно – к свету, к памяти, к мести. И следующая волна кризиса была уже не за горами.

В следующие дни, пока Ирина борется с биохимией, а Рон – со своей яростью и бессилием, именно Тимофей оказывается незаменим в быту. Он молча кипятит воду, готовит пресную еду, которую Эли может принять, моет полы. Его присутствие – не угроза, а фон. Он слишком жалок, чтобы её пугать.

В одну из редких минут относительного покоя, убираясь в углу, Тимофей невольно напевает обрывок мелодии – глупой, заводной песенки из рекламы йогурта, которая была популярна много лет назад, когда они с Элеонорой только начинали работать. Он пел её тогда, чтобы развеять её напряжение перед важной сделкой.

Элеонора, обычно смотрящая в стену, медленно поворачивает голову. Не искра, а тень узнавания. Её губы шевелятся, и она беззвучно повторяет ритм. Рон, увидев это, замирает. В его груди вспыхивает не благодарность, а чёрная, удушающая ревность. Он бился над ней, говорил о их даче, а её вывел из ступора какой-то придурочный мотивчик в исполнении предателя.

С этого момента Тимофей становится «проводником». Он осторожно, по одному, начинает доставать из глубин памяти безобидные, бытовые воспоминания, не затронутые болью: как они выбирали первый офис, как она смеялась над его неудачным галстуком, как они вместе ели пиццу за полночь, готовя отчёт. Постепенно в её взгляде появляется не точка света, а контур. Она начинает узнавать его лицо. Слово «Тим» становится первым осознанным словом, которое она произносит. Не «Рон». «Тим».

Рон сходит с ума от ревности и какой-то боли внутри. Но он должен держаться ради неё, ему нужно играть роль Тимофея, ведь главное – восстановить её, а если для этого нужен этот идиот, пусть крутится.

Элеонора наблюдала за молчаливой войной двух мужчин. Они не заметили, как её разум уже возвращался в тело, и она уже была не та бездушная оболочка, в очередной их скандал, когда они думали, что она их не слышит.

– Предатель, решил внедриться в её доверие, конечно, вдруг она забыла, что за змея возле неё, и ты снова, как милый кот, будешь у её ног. Не надейся: как только она придёт в себя и восстановится, я ей всё расскажу, как есть.

– У меня нет цели ей вредить, я лишь выполняю то, что ты просил. Ты же для этого тащил меня, и да, я искренне желаю ей только лучшего, и я рад, если моё присутствие для неё благотворно влияет. И если ты её, как говоришь, любишь всем сердцем, был бы этому рад.

– Ты меня сейчас обвиняешь в том, что я не радуюсь её восстановлению? Ошибаешься, я всё готов отдать, если она будет прежней.

– Но только не своё прошлое ведать, раз ты так за него хватаешься и готов уничтожить меня только из-за того, что было в прошлом, а она не обратила на тебя внимания. Вот скажи, я в чём тут виноват? Я просто пел, или, по-твоему, я не имею права на какие-то действия? Хорошо, я буду молчать. И да, расскажи: она вынесет мне последний приговор, и я буду только рад, если его выполнишь ты.

Тимофей развернулся и пошёл напрямую к двери, громко хлопнув ею. Он вышел на улицу – уже всё вокруг замело снегом. Он достал дрожащими руками, не от холода, сигарету и закурил сразу хорошей, сильной затяжкой, всматриваясь в даль, будто ища спасение или подтверждение своим действиям.

Рон сел в кресло и сжал руками голову. В словах Тимофея была правда, и он сам сейчас дал своим эмоциям выйти. И правда: он сам поклялся сделать всё ради неё, а сейчас своими же руками закапывает Тимофея лишь за то, что ему удалось вывести проблеск в её глаза.

– Зря ты так с ним, он и правда не виноват в этом.

Голос Эли будто ударил его по голове. Он медленно поднял голову, смотря на её спину. Она лежала на боку, лицом к стене, была спокойна и четка. Соскочив, он сел на колени возле кровати, поглаживая её руку, которая была холодной, но такой нежной.

– Прости, прости, я не хотел так грубо. Ты правильно говорила всегда: мои эмоции иногда неприемлемы в некоторых ситуациях.

Она аккуратно перевернулась на спину, смотря таким же холодным, стеклянным взглядом в потолок. Её губы слегка приоткрылись, она повернула голову в сторону Рона.

– Поцелуй меня.

Он смотрел в эти глаза, и к своему удивлению, они внушали только страх. Ему было впервые страшно смотреть в эти бездонные, безжизненные глаза. Её фраза стала, как плеть по нему. Он аккуратно приблизился к ней и поцеловал в губы настолько нежно и аккуратно, насколько мог в этой ситуации. Почувствовав холод её дыхания и губ, он отстранился и не сводил с неё глаз.

Она слегка улыбнулась уголками губ, её глаза блестнули. Она аккуратно подняла руку и, положив ему на голову руку, он опустил голову ей на грудь и осознал, что он впервые за это время не слышит ударов её сердца, но лёгкие поглаживания по его голове давали знак – она жива.

Ирина вышла на улицу, увидев Тимофея, стоящего у стены с сигаретой:

– Не расстраивайся, он не со зла, у него просто эмоции уже переходят край, он же машина, не для ожидания, а для действий, ему тяжело.

– Я знаю, я был такой же, из-за этого я умер, а он сопротивляется этой смерти, и за это я его уважаю.

Глава 11: Решение и диверсия

Увидев фигуру вдалеке, он напрягся:

– Кто-то идёт, смотри.

Ирина пыталась сфокусировать глаза на фигуре, но из-за солнца и снега ощущалась боль.

– Кажется, один, – она произнесла тихо, взяв ручку двери, готовая зайти в любое время.

– Тут лес, не факт, но кажется что-то знакомое.

Фигура приближалась медленно, и по её движениям было явно видно, что она не пряталась, не кралась, а шла ровно и целенаправленно. Когда она поравнялась с ними, Тим узнал Барса.

– Барс? Что вы тут делаете?

Дрожь по телу пробежала волной.

Он поднял руки в знак безопасности:

– Я свой, узнал, что вы выкрали Элеонору и пропала Ирина, я понял, что вы тут. Она всегда говорила, что если такое произойдёт, искать её тут.

– Так вы вместе? – Тимофей дернулся, посмотрев на Ирину.

– Тише, тише, мы не враги. Я уже говорил Рону, я не враг, а наоборот. Это я направил Ирину к Элеоноре, чтобы она не дала её убить окончательно. И когда пришёл Рон, я ему сам сказал, куда идти, и Ирина ждала его, ей нужен был помощник в этом деле, а тебе я не мог доверить такое, сам знаешь почему.

Тимофей опустил голову. Барс открыл дверь и зашёл в дом. Рон, услышав шаги, аккуратно поднял голову с груди Эли и уже направил руку к пистолету, но, увидев Барса, встал с пола, протянув руку в знак приветствия. Мужчины пожали руки.

Барс, снимая куртку, сел у стола.

Барс снял шапку, провёл ладонью по коротко стриженным волосам. Его лицо, обычно непроницаемое, сейчас казалось усталым и напряжённым.

– У нас есть три дня, максимум, – его голос, низкий и спокойный, резал тишину комнаты. – Они уже подняли всю свою сеть. Думали, психушка за городом – конец света? Для них это просто дачный посёлок. Сейчас они сканируют каждый квадратный метр в радиусе ста километров. Спутники, дроны, старые связи в МВД. Биостанцию они вспомнят. Раулю принадлежала половина акций этого НИИ, пока его не закрыли. Это вопрос времени, когда они проверят и его.

Ирина закрыла дверь, прислонилась к косяку. – Мы не готовы её транспортировать. Следующий кризис может быть сильнее, она ещё нестабильна. Переезд сейчас – это риск спровоцировать регресс.

– Оставаться – самоубийство, – возразил Барс. – Я не для того двадцать лет втирался к ним в доверие, чтобы вы все легли тут красивым букетом. Есть место.

Рон не сводил с него глаз. Доверие было хрупким, как лёд на весеннем ручье. – Какое место?

– У меня есть… контрагент. Человек, который обязан мне. Не деньгами, – Барс сделал паузу, выбирая слова. – Жизнью. У него частная клиника в Финляндии, на острове. Полная автономия, свой персонал, своя безопасность. Он специализируется на случаях… сложной реабилитации. Для людей, которым нужно исчезнуть.

– И что ему нужно взамен? – спросила Ирина, мгновенно переводя разговор в практическую плоскость.

– Гарантии, что эта история не выплывет к нему. Что вы все – призраки. И… он хочет посмотреть на неё. На Элеонору Моцарт. Для него это дело профессионального интереса. Легенда, которую свели в овощ.

– Она не экспонат, – голос Рона прозвучал тихо, но в нём заскрежетала сталь.

– Я знаю, – Барс поднял ладонь. – И он это знает. Это врач, а не коллекционер. Но его условия – полный доступ к истории болезни и процессу. Всё или ничего.

В соседней комнате раздался слабый стон. Все вздрогнули. Рон первым рванулся к двери.

Элеонора сидела на кровати, скрючившись, обхватив голову руками. Дрожь снова пробивала её насквозь.

Глава 10: Ключ в кошмаре

– Цифры… – её шёпот был полон ужаса. – Они… движутся. По стенам. Бегут ко мне.

Ирина быстро приготовила укол. Но Рон остановил её жестом. Он медленно сел на край кровати, не касаясь Эли.

– Какие цифры, Эли? – спросил он так же тихо. – Назови их.

Она замотала головой, сжалась сильнее.

– Девять… семь… ноль… три… – она начала бормотать хаотичный набор. – Нет, это не те… надо правильно… а иначе…

– А иначе что? – настаивал он, заставляя свой голос звучать спокойно.

– Иначе дверь не откроется, – выдохнула она, и в её глазах блеснул проблеск чудовищной, выученной логики. – Дверь из белой комнаты. А я должна выйти. Я должна отчитаться. Отцу. Про транши… ошибка в траншах…

Это был не бред. Это была программа. Ключ.

Рон обернулся к Барсу. – Тебе это о чём-нибудь говорит? Цифры? Белая комната?

Лицо Барса стало каменным. – Белая комната. Это не метафора. Это место. Конференц-зал в главном офисе холдинга Моцарта. Там принимались… ключевые решения. Там Моцарт «обсуждал» с дочерью финансовую отчётность в последние месяцы перед её изоляцией. Если это код… то это может быть всё, что угодно. Номер счёта. Пароль к чёрной кассе. Ключ шифрования.

– Она пытается дать нам то, за что её и сломали, – прошептала Ирина с внезапным озарением. – Её память выталкивает наружу то, что они хотели стереть или контролировать. Она билась не просто так. Она пыталась… сохранить это. Даже в таком состоянии.

Тимофей, стоявший в дверях, внезапно ахнул. Все обернулись.

– Девять, семь, ноль, три… – он повторял, лицо его побелело. – Это… это не просто цифры. Это дата. Девятое июля, нулевой третий год. В тот день… в тот день умер сводный брат Рауля. При странных обстоятельствах. И в тот же день произошёл крупный перевод со счетов холдинга на офшор в Лаосе. Элеонора тогда только начала копать. Она говорила, что это совпадение слишком пахнет. А потом… потом она перестала об этом говорить.

В комнате повисла гробовая тишина, прерываемая только тяжёлым дыханием Элеоноры, которая, казалось, выдохнула что-то и снова погрузилась в полузабытьё, уставшая от вспышки сознания.

Барс первый нарушил молчание: – Всё. Решение принято. Мы едем. И мы берём её «подарок» с собой. Если это ключ к тому, что может уничтожить Рауля, то теперь это наша лучшая защита. И её – тоже. Им придётся не просто замять побег. Им придётся замять всё.

Рон смотрел на Элеонору, на её пальцы, всё ещё непроизвольно подёргивающиеся, будто печатающие на невидимой клавиатуре. Она вела свою войну. В темноте. И теперь они знали, что у неё есть оружие, спрятанное в разбитом сознании.

– Как мы её вывезем? – спросил он уже не Барса, а Ирину.

– На машине до границы. Я достану ей седативные, чтобы перенесла дорогу. Дальше – частный самолёт Барса. Всё уже подготовлено, – Ирина говорила быстро, чётко, снова становясь оперативником. – Но нам нужна диверсия, чтобы отвести глаза. Большая и шумная.

Все взгляды автоматически перешли на Рона. Он почувствовал знакомый, почти забытый за эти дни ожидания прилив адреналина. Действие. Цель. Удар.

Уголки его губ дрогнули в подобии улыбки – холодной и безрадостной.

– Я знаю, куда ударить, – сказал он. – Туда, где у Рауля болит больше всего. Не в бизнес. В его легенду. В его «честь».

Он посмотрел на Барса: – Тебе понадобится час, чтобы подготовить транспорт?

– Сорок минут, – кивнул тот.

– Хорошо. – Рон подошёл к своему рюкзаку, начал выкладывать содержимое: бесшумный пистолет, клинок, несколько гранат нестандартного образца, взрывчатку в брусках. – Тогда у меня есть тридцать минут, чтобы навести справки, и сорок – чтобы оставить Раулю прощальный подарок. Такой, чтобы он на неделю забыл обо всём, кроме тушения пожара.

Он поднял взгляд и встретился глазами с Элеонорой. Она смотрела на него. Взгляд был пустым, но в нём, в самой глубине, будто отразилась вспышка далёкого огня – огня, который он собирался разжечь.