Княжеский Шторм

В академии есть правило: когда ты возвращаешься после встречи с древними структурами Империи, после переплетения с их силой, ты больше не обычный кадет. Ты – нечто иное.

В моём случае это выглядело так:

На всех занятиях меня ставили впереди, чтобы я служил примером или мишенью.

На всех практиках заставляли демонстрировать контроль стихии, проверяя, насколько я могу управлять этой новой, дикой силой.

На стратегических симуляциях – давали роль командира, чтобы посмотреть, как я буду принимать решения под давлением.

В библиотеке мне выделили целый стол – обычно такое привилегию предоставляют только наследникам Первых Родов, тем, кто имеет вековую историю. И, конечно: Имперская стража ходила за мной, как тихие тени, словно охраняя меня от мира, или мир от меня. Особенно одна Стража.

Виктория не исчезла. Она не стояла надо мной как надзиратель, не выносила приговоры. Она просто… присутствовала. На дистанции, но настойчиво. Как будто в радиусе десяти метров вокруг меня действовала её личная зона контроля, предупреждая всех о её присутствии.

Когда я входил в зал, она появлялась на балконе, её силуэт вырисовывался на фоне яркого света. Когда я выходил на тренировочную площадку, она стояла у стены, наблюдая за каждым моим движением. Когда я тренировался с огнём, она наблюдала с выражением человека, который просчитывает десять сценариев смерти вокруг меня, ищет слабые места.

– Ты стал сильнее, – сказала она однажды, когда я проходил мимо неё после особенно изнурительной тренировки.

– Спасибо за комплимент.

– Это не комплимент. Это предупреждение. Сила без контроля – это лишь путь к саморазрушению.

Виктория много не говорила, но её присутствие, её молчаливое наблюдение давало понять: Империя держит меня в поле зрения. Они следят за каждым моим шагом, за каждым проявлением моей силы.

Сила после Легиона росла странно. Непредсказуемо. Иногда она слушалась идеально, подчиняясь моим командам с лёгкостью. Иногда – жила словно своей жизнью, проявляя себя в самых неожиданных формах.

На дуэли я пытался вызвать обычный порыв ветра, чтобы сбить противника с ног – а вместо этого воздух рванул так, с такой чудовищной силой, что тренер едва не улетел в стену, а противника отбросило на другой конец зала.

На тренировке по огню я хотел зажечь маленькое пламя, чтобы осветить стол – а получил вспышку в четыре метра, которая едва не сожгла половину зала.

Один раз произошло нечто… невообразимое. Во время упражнения, где огонь и ветер должны были работать синхронно, они вдруг сошлись в одной точке, и вспыхнул голубой клинок, будто сотканный из чистого света и концентрированного пламени. Он пульсировал, излучая мощную энергию.

Это было красиво. И очень… страшно. Тренеры, испуганные и поражённые, переглянулись. – Это не академический уровень. Это… древние техники. Техники, о которых мы только читали в старых свитках.

А Виктория, стоявшая на балконе, тихо сказала:

– Легион в тебе проснулся. Слишком рано.

Похоже, печать активировалась помимо воли. Не всем понравилось, что я вернулся с печатью Легиона. Эта метка, выжженная на моей душе, стала одновременно и проклятием, и чем-то неизмеримо ценным. Особенно наследникам других княжеских родов, чьи предки веками боролись за власть и влияние. Некоторые из них, почувствовав во мне лишь помеху на пути к своим амбициям, начали проверять меня на прочность. Слова, полные яда, презрительные взгляды, и, конечно же, попытки спровоцировать меня на необдуманный поступок.

Однажды трое из рода Морозовых, известного своей гордыней и жестокостью, попытались «поговорить» со мной в одном из пустых коридоров, где тени сгущались, словно предвещая неприятности.

– Слышал, тебе дали метку, – сказал старший из них, Владислав, его голос звучал так, будто он сам был выше всех законов. – Печать Легиона.

– А вы с какого отделения слухов? – спросил я, пытаясь скрыть внутреннее напряжение, и удивлённо приподнял бровь. – У вас теперь информационное агентство?

– Нам не нужны твои шуточки, Рюрикович, – выкрикнул второй, его лицо исказилось от злости. – Ты пересёк черту!

– Какая неожиданность, – с наигранной усмешкой сказал я. – Я её даже не увидел. Была бы благодарность, если бы вы указали, где именно.

– Легион – это не твой уровень, – прошипел третий, его глаза горели ненавистью. – Твой род давно потерял силу. Ты лишь жалкая тень былого величия.

Огонь внутри меня рванулся, готовый вырваться наружу, но прежде чем я успел что-либо сделать, Виктория возникла, словно призрак, материализовавшись из теней. Её присутствие мгновенно вызвало дрожь в воздухе.

– Морозовы, – её голос был ледянее их фамилии, каждый слог обжигал, как морозная сталь. – Разойдитесь.

Они разошлись – моментально и без споров, словно под гипнозом. В их глазах промелькнуло нечто похожее на страх. И тогда я впервые понял: меня теперь защищают. Но не от зла, не от врагов, а потому что я – объект. Ценный, опасный, нужный и безумно непредсказуемый.

Каждый день в Академии становился испытанием, настоящей проверкой на прочность. На физподготовке мне давали утяжелители на 150% больше нормы, заставляя тело работать на пределе. На занятиях по стихиям заставляли соединять огонь и ветер до состояния, когда руки дрожали от напряжения, а кожа покрывалась мелкими ожогами. На дуэлях ставили против меня сразу двоих, опытных бойцов, которые стремились сломить меня любой ценой. Тело ныло, мышцы кричали от боли, стихии горели внутри, как неконтролируемый пожар, а мозг требовал передышки.

Но было и другое. Порой, в самый разгар тренировки, когда казалось, что силы на исходе, у меня получалось то, что раньше казалось невозможным. Я мог управлять ветром до мельчайших потоков, чувствуя его даже сквозь массивные стены. Мог сжимать огонь в точку, острый, как кинжал, направляя его с поразительной точностью. Мог чувствовать колебания воздуха, словно это было продолжение моего тела, слышать пульсацию чужой стихии, будто биение сердец.

Это было… как рождение нового зрения, нового способа воспринимать мир. И каждый раз, когда я делал что-то подобное, на галерее тренировочного зала появлялась Виктория. Без слов. Просто наблюдала, стоя в сторонке, её обычно непроницаемое лицо выражало нечто похожее на… интерес. Иногда мне казалось, что она знает, что со мной происходит, лучше меня самого.

Ближе к ночи Академия затихала. Огромные залы пустели, гулкая тишина сменяла дневную суету. Но мне спать не получалось – стихия бушевала внутри, требуя выхода.

Выйдя во двор, я заметил, как снег падал медленно, почти лениво, покрывая землю белоснежным ковром. И впервые за долгий, изнурительный день было ощущение… мира. Спокойствия. И тут я почувствовал лёгкое движение рядом.

Виктория. Она стояла недалеко, её силуэт был почти невидим в полумраке, но я знал, что это она.

– Ты снова не спишь, – сказала она, её голос был тих, но проникал в самую душу.

– А вы снова сопровождаете объект? – спросил я, пытаясь вернуть себе прежнюю иронию.

– Я – наблюдаю.

– За мной?

– За тем, во что ты превращаешься.

Мы постояли молча, слушая тишину заснеженного двора. Я первым решил нарушить эту хрупкую тишину и спросил, глядя на падающий снег.

– Вы думаете… со мной будет всё нормально?

– Нет, – честно ответила красавица, поворачиваясь ко мне. Её глаза в полумраке казались ещё темнее. – Ты не можешь остаться прежним. Печать Легиона изменила тебя.

– Приятно слышать, – горько усмехнулся я.

– Но, – она сделала шаг навстречу, её взгляд был пронзительным, – я думаю, что ты справишься. Потому что ты не пытаешься быть кем-то другим. Ты просто… идёшь. Ты принимаешь себя таким, какой ты есть.

Не знаю почему… Но именно эти слова, сказанные с такой искренней честностью, были самым важным, что я слышал за этот день. И впервые за долгое время я почувствовал, что я не один. Что, несмотря на опасность и неизвестность, есть кто-то, кто видит мою истинную суть.

Когда на тебя смотрит Империя

Есть особый вид тишины. Не та, что бывает глубокой ночью, когда даже сквозняки засыпают, укутавшись в темноту. И не та, что гудит в ушах перед ударом, предвещая боль и разрушение. Это тишина, пропитанная напряжением, когда за спиной чувствуешь горячее дыхание невидимого наблюдателя. Я почувствовал её ещё до того, как меня вызвали, как холодный пальчик, скользящий по позвоночнику.

Утро началось странно спокойно. Настолько, что это было неестественно. Ни суматошного экстренного подъёма, ни бодрящих, но полных угрозы криков инструкторов, ни привычных намёков о том, что «умрёшь – значит, слабый, и Академия таких не держит». Просто явился посыльный в безупречной, ослепительно белой форме Имперской канцелярии, словно снежинка, упавшая в грязь.

– Кадет Штормов. Вам предписано немедленно явиться в Зал Согласования.

Вот и всё. Никаких пояснений, никаких «пожалуйста», только холодная, стальная директива.

Никита, обычно такой бойкий и невозмутимый, смотрел на меня так, будто я только что получил приговор и шёл на казнь. Его губы слегка поджались.

– Это плохо, да? – спросил он, и в его голосе проскользнула нотка настоящего страха.

– Если Империя зовёт не по имени-отчеству, а по фамилии – это всегда очень, очень плохо, – ответил я, пытаясь звучать спокойнее, чем чувствовал себя на самом деле.

– Хочешь, я пойду с тобой? Я могу…

– Хочу, – прервал я его, нуждаясь в поддержке, даже призрачной.

– Тогда не пойду, – он тяжело вздохнул, бросив короткий, полный тоски взгляд в сторону Зала. – Там таких, как я, хоть и княжеских кровей, просто съедят без соуса. А может, и с соусом, раз я княжечь.

Мы обменялись коротким, крепким рукопожатием. И я пошёл. Пошёл с опущенной головой, как приговорённый на эшафот, чувствуя на себе десятки любопытных, испуганных и ещё хуже – равнодушных взглядов остальных кадетов.

Зал, в который меня вели, находился не просто под Академией. Он был глубже, чем самый тёмный подвал, куда не проникал даже слабый отблеск дневного света. Там не было окон, только плотные, молчаливые стены из какого-то древнего, чёрного камня, испещрённого потускневшими рунами, чьи значения были скрыты от меня. По стенам висели гербы родов, столь древних, что их история была стёрта самим временем. Атмосфера была гнетущей, словно я вошёл не в помещение, а в некий древний, забытый медучреждение для тех, чьё здравомыслие поставили под сомнение.

За массивным круглым столом, казалось, застыли фигуры. Пятеро. Я знал только двоих. Командор Академии, с каменным лицом, неподвижный, как статуя, высеченная из гранита. И Виктория – она стояла чуть в стороне, в строгой, идеально подогнанной форме Имперской стражи. Её взгляд был жёстким, собранным, но под этой стальной оболочкой я не мог не заметить её невероятной, почти неземной красоты. Остальные были чужими, незнакомыми, но их присутствие ощущалось как тяжёлый груз.

Мужчина в сером, чья мантия была украшена золотой печатью Канцелярии, произнёс первым. Его голос был ровным, лишённым всяких эмоций.

– Кадет Штормов, – начал он. – Или, если точнее… Артём Рюрикович.

Я лишь кивнул, ощущая, как по спине пробежал табун мурашек. Садиться не предложили.

– Ты знаешь, зачем ты здесь?

– Нет, – ответил я честно.

– Отлично. Значит, не успел придумать глупостей и предупредить Легион.

Он сложил пальцы домиком, и от этого простого жеста веяло скрытой угрозой.

– После твоего… контакта с Легионом Старых Князей, ты перешёл в категорию «стратегически значимых активов Империи».

Вот так. Ни «человек». Ни «кадет». Просто «актив». Как чёртова вещь.

– Я не соглашался… – возмутился я, не в силах сдержать протест против такого безличного поворота.

– А Империя не спрашивает, – спокойно, но твёрдо сказала женщина в чёрном. В её глазах не было ничего, кроме холодной, профессиональной оценки.

Старик с тростью заговорил медленно, будто каждое слово было тщательно выбито на камне, а не произнесено:

– Легион Старых Князей – это не просто организация. Это «остаточный механизм власти».

– Они не подчиняются Империи, – продолжил мужчина в сером. – Они – то, на чём Империя вообще возникла. Их фундамент.

– Каждый из них – носитель первородной стихии, – добавила женщина. – Не такой, как у вас, кадетов. Глубже. Старше. И куда опаснее.

Я сглотнул, почувствовав, как пересохло в горле.

– Тогда почему они выбрали меня? – спросил я, немного подумав.

– Потому что ты – из рода Рюриков, – сказал старик, и в его живых глазах мелькнул странный, древний свет. – Последний, кто способен выдержать Бурю в чистом виде.

– И потому что твой род был… удобен, – сухо добавила женщина, будто произнося медицинский диагноз.

– В каком смысле «удобен»?

– Ваш род был уничтожен не полностью. Его «оставили». Как возможность. Как якорь.

У меня похолодели руки. Мне казалось, я уже знал, куда клонят.

– Вы знали…

– Да, – кивнул серый. – Империя всегда знала, где вы. Просто вы были… неактивны.

Активны. Опять это слово. Слово, которое теперь, видимо, определяло мою судьбу.

– Легион не просто проверил тебя, – вмешалась Виктория, и её голос прозвучал неожиданно близко. – Они тебя «пометили».

– Не печатью, – уточнил мужчина в сером. – А связью.

– Ты для них – возможный посредник. Или оружие.

– А для вас? – спросил я, обращаясь ко всем, но в первую очередь чувствуя на себе взгляд Виктории.

Тишина была ответом. Затем Командор, наконец, нарушил её своим низким, рокочущим голосом:

– Для нас ты – риск.

– Но управляемый риск, – добавил мужчина в сером. – Пока.

Мне объяснили всё. Империя боится Легиона, как мать боится своего непослушного, сильного ребёнка. Боится, потому что не может им приказывать, не может контролировать. И боится, потому что Легион, казалось, начал просыпаться после долгих веков забвения.

– За последние полгода было зафиксировано шесть аномалий древних стихий, – сказала женщина, на этот раз с оттенком беспокойства. – Три – на границах. Две – в столице. И одна – здесь, в Академии.

– И угадай, кто был рядом со всеми этими событиями, – добавил старик, и его взгляд, проникающий сквозь меня, был полон какой-то мрачной иронии.

– Ты остаёшься в Академии, – сказал серый, после минутного, тяжёлого молчания. – Но твоё обучение кардинально меняется.

– Индивидуальные занятия, доступ к закрытым материалам, постоянное наблюдение, – перечислял Командор, каждая фраза звучала как удары молота.

– А если я откажусь? – задал я, казалось бы, глупый вопрос, прекрасно зная, каким будет ответ.

– Тогда ты станешь не просто риском, а проблемой, – ответила женщина в чёрном, и в её голосе прозвучала сталь. – А проблемы Империя решает быстро. Обычно навсегда.

Я посмотрел на Викторию, ища хоть каплю понимания, но она отвела взгляд, словно моя участь её не касалась.

– У тебя будет куратор, – сказал серый, и его взгляд снова остановился на мне. – Из Имперской стражи.

– «Уже есть», – подумал я горько. – «И на других условиях подчиняться я не согласен.»

Когда меня отпустили, ноги дрожали. Не столько от страха, сколько от осознания того, что я больше не принадлежал себе. Моя жизнь, моя воля – всё это было забрано, передано в чужие, холодные руки.

Академия больше не была просто школой. Легион – не просто мифом, о котором шептались в тёмных углах. Империя и Император – не просто защитником, за чьими спинами можно спокойно жить.

И где-то глубоко внутри меня Буря… не злилась. Она «радовалась». Радовалась, потому что впереди – шторм. Большой и настоящий. И я, Артём Рюрикович Штормов, стал его центром.

Я вышел из Зала Согласования не сразу. Дверь за спиной закрылась тихо, почти вежливо, и от этой нежности стало только хуже. Словно мне продемонстрировали, как легко и бесшумно меня «упаковали».

Коридор был пуст. Снова этот холодный, давящий камень. Узкий. Руны в стенах тускло светились, будто экономили энергию. Или… скрывали что-то, чего мне не следовало видеть. Я сделал шаг – и только тогда понял, что руки сжаты в кулаки так сильно, что ногти впились в ладони, оставляя болезненные точки.

Актив. Риск. Управляемый. Слова крутились в голове, как осколки стекла, режущие сознание.

– Привыкай, – раздался голос сбоку, заставив меня вздрогнуть.

Виктория шла рядом, её шаг был ровным, выправка – безупречной. Она не смотрела на меня, словно только что не участвовала в разговоре, после которого человек либо ломается, либо меняется навсегда.

– К чему привыкать? – спросил я хрипло, горло ещё не отошло от напряжения.

– К тому, что теперь ты не принадлежишь себе полностью.

– А ты? – не удержался я, чувствуя, как во мне пробуждается остаток прежнего Артема. – Ты принадлежишь?

Она остановилась и медленно повернулась. Её взгляд был по-прежнему холодным, но в нём промелькнуло что-то, напоминающее усталость.

– Я сделала выбор раньше, – равнодушно ответила она.

– А у меня был выбор? – спросил я, обращаясь к своей будущей кураторше, чувствуя, как в голосе звучит горечь.

– Был, – с неожиданной уверенностью ответила она.

– Когда?

– Когда ты пережил тесты Легиона, – сказала она спокойно, словно это была само собой разумеющаяся истина. – Большинство не переживают. Ты – да. Это и есть твой выбор. Просто не тот, который тебе нравится, и не тот, который ты мог бы сделать осознанно.

Мы пошли дальше. Когда я вышел на поверхность, Академия жила своей обычной, шумной жизнью. Кадеты бегали по плацу, кто-то громко ругался, кто-то смеялся. И это было… странно. Мир не рухнул, небо не потемнело. Никто не знал, что всего несколько минут назад меня официально превратили в потенциальное оружие, хотя, возможно, кто-то интуитивно и догадывался.

– Штормов! – окликнул меня знакомый голос.

Никита подскочил ко мне, не обращая никакого внимания на Викторию, и начал жадно всматриваться в моё лицо.

– Ну? Ты жив? Цел? Тебе ничего не вживили? Тебе не промыли мозги? Говори!

– Пока нет, – ответил я, стараясь, чтобы мой голос звучал уверенно, хотя внутри всё сжималось от необъяснимого предчувствия.

– Это «пока» меня пугает, – чуть слышно произнес он, его взгляд, обычно полный иронии, сейчас был полон тревоги, словно он видел что-то, чего не видел я. Он хотел сказать ещё что-то, но его слова застряли в горле. Потому что он почувствовал. Ту вибрацию, тот едва уловимый сдвиг в воздухе, который обычно предшествует чему-то нехорошему. – С тобой… что-то не так, – тихо сказал он, его голос был полон непонимания и настороженности.

– Да, – честно ответил я, не имея сил лгать. – Теперь это официально.

Уже вечером, когда сумерки окутали академию, пришёл приказ. Сухой, безличный, выведенный каллиграфическим почерком на тонком пергаменте. «Кадет Штормов переводится на индивидуальный учебный протокол «Буря».» Без объяснений, без указания сроков, без возможности обжаловать или отказаться. Просто факт. Как приговор.

Тренировки приобрели совершенно иной характер. Если раньше меня «гоняли», то теперь меня «ломали аккуратно», исследуя границы моих возможностей. Контроль стихии – до дрожи в костях, до пульсирующей боли в висках. Медитации – по шесть часов, погружение в глубины разума, где каждый шорох мог оказаться врагом. Сенсорные камеры – полная, абсолютная темнота, в которой я учился чувствовать не глазами, а кожей, слухом, каким-то новым, шестым чувством – «намерение». И всё это – под пристальным, иногда даже пугающим, наблюдением. Иногда – инструкторов, порой – неизвестных специалистов, чьи лица были скрыты за непроницаемыми масками. Иногда – просто Виктории, стоящей в углу, невозмутимой, как статуя, но в чьём взгляде читалось… нечто большее, чем просто профессиональный интерес.

Это произошло на третий день этого нового, зловещего протокола. Упражнение казалось простым, почти до оскорбительности. Удержать в ладони огненный шар размером с кулак, стабилизировать его потоками ветра. Я делал это уже десятки, если не сотни раз. Но в этот момент… что-то пошло не так.

Огонь стал «тяжёлым», словно налит свинцом. Воздух – «плотным», как густой кисель, сопротивляющийся каждому движению. Будто стихии, мои верные спутники, вдруг перестали быть инструментами и стали… частями моего собственного, неконтролируемого тела. Шар в моей руке вспыхнул до ослепительно-белого, превратившись в миниатюрное солнце.

– Контроль! – рявкнул инструктор, его голос прорезал гул в моих ушах. – Держу! – крикнул я в ответ, пытаясь собраться. А потом услышал голос. Не снаружи, не от инструктора. Внутри. Голос, который прозвучал не в ушах, а прямо в сознании.

– «Слишком сдерживаешь.» Я моргнул, пытаясь понять, что происходит. Шар в моей руке дрогнул, словно от моего замешательства. «Ты не сосуд. Ты – ось.» В следующую секунду огонь и ветер слились. Они перестали слушаться меня, они рванулись, заполняя всё пространство. Меня отбросило назад, ударившись о стену, а защитные руны, сотканные из чистой энергии, вспыхнули, погасли, снова вспыхнули, не справляясь с нарастающей силой. Тренировочный зал, ещё минуту назад казавшийся прочным и надёжным, превратился в эпицентр стихийного хаоса.

Когда всё закончилось, я лежал на полу, едва переводя дух. Воздух был пропитан запахом озона и гари. Рядом – треснувший камень, который должен был выдерживать удары стихий. Оплавленные плиты, где ещё недавно стоял я. И звенящая, гнетущая тишина.

– Это… был не ты, – тихо сказал инструктор, его голос был полон не страха, а какого-то странного, почти благоговейного ужаса. – Это… что-то старше и страшнее.

Виктория, стоявшая у стены, смотрела на меня очень внимательно, её обычно непроницаемое лицо было напряжено.

Ночью она пришла ко мне сама. Без формы, без видимого оружия, словно обычная девушка, но её присутствие ощущалось как нечто большее.

– Ты слышал их, – сказала она, её голос был тихим, но властным, не спрашивая, подтверждая.

– Да, – не стал скрывать я.

– Что они сказали?

– Что я слишком сдерживаю Бурю.

Виктория кивнула, её взгляд был направлен куда-то вдаль.

– Они правы.

– Отлично, – саркастически ответил я, чувствуя, как накапливается гнев. – А предупредить раньше нельзя было?! Чтобы я знал, с чем имею дело!

– Нельзя, – ответила она спокойно, но твёрдо. – Потому что тогда ты бы сопротивлялся. Не принял бы.

Я сел на кровати, пытаясь осознать услышанное.

– Они в моей голове? – спросил я, чувствуя, как холодеет внутри.

– Нет.

– Тогда где?

– В резонансе. Ты стал для них… точкой доступа. Пути к этому миру.

– И что дальше?

– Дальше Империя попытается использовать тебя. Сделать своим оружием.

– А Легион?

– А Легион будет наблюдать. Будет ждать, сломаешься ли ты под их давлением. Или… Она помолчала, подбирая слова. – Или ты выберешь сам, с кем «дружить». С кем встать.

Когда Виктория ушла, я долго сидел в темноте, погружённый в свои мысли. Буря внутри не бушевала. Она не кричала. Она просто ждала. Я вдруг понял простую, страшную вещь: Империя видит во мне лишь орудие. Легион – какого-то мистического наследника, проводника их воли. А Академия… они просто пытаются сохранить меня, не дать мне взорваться раньше времени, прежде чем решат, что со мной делать.

И только я сам ещё не решил, кем именно я стану, когда этот шторм начнётся по-настоящему. Когда эта бездна внутри меня потребует выхода.

Ночь после разговора с Викторией была длинной. Не потому, что я не мог уснуть. А потому, что мой мозг работал как перегретый двигатель, пытаясь переварить всю информацию, все предчувствия. Каждый раз, когда я закрывал глаза, внутри ощущалось движение. Не хаотичное, не резкое, а выжидающее. Словно во мне поселился океан, который больше не бьётся о берега, а медленно, неумолимо поднимает уровень воды, готовясь затопить всё. Раньше сила вспыхивала, как молния, а теперь она жила, пульсировала, словно сердце. И это пугало гораздо сильнее. Я впервые почувствовал, что Буря – это не просто стихия, которую можно контролировать. Это состояние. Глубинное. Неуправляемое.

Подъём прозвучал не как обычный звонок. Резкий, пронзительный импульс прошёл по стенам общежития, будто воздух вокруг хлопнул в ладоши, пробуждая всех одним усилием воли.

– ШТОРМОВ. ПОДЪЁМ. ТРИДЦАТЬ СЕКУНД. – Голос командора, сейчас звучал искажённо, наполненный неведомой силой.

Я вскочил быстрее, чем успел испугаться, сердце бешено колотилось. Никита, мой сосед по комнате, уже сидел на кровати, ошарашенно глядя в потолок, его глаза были широко раскрыты.

– Он… он что… кричит через магию? – спросил я, охреневая в происходящее, так что не мог подобрать нужные слова.

– Похоже, – ответил мой друг, его голос дрожал. – И… мне кажется, у меня вибрируют кости. – Это он ласково будит, – пробормотал я, стараясь сохранять спокойствие.