НЕпокорная степь

Конечно в этих родительских рассуждениях история могла бы пойти по другому сюжету, ну например, дочка могла бы сама влюбиться, и, под флюидами сердечных чувств измениться в характере, стать уступчивее и мягче, но, где такого мужчину найти, который бы смог приструнить или сломить несгибаемое? Во всех Риднах такого было не сыскать, ведь сердечность и покладистость – были присущи всем мужчинам в Усладе Необъятной, а тут нужна птица такого же высокого полета, как и сама приданница. Поэтому-то Никифор с Аксиньей и рассчитывали на балбеса какого-нибудь в мужья дочери, и такой как-раз попался по их мольбам.

Михей – Стрельничих сын из соседней деревни был видным парубком: умом хоть и не блистал, зато был высок, плечист, симпатичен и в придачу ко всем его внешним данным – еще и щедр. Его родители – работящие и простые люди, очень любили своего единственного сына, опекали его и ограждали от всяких мирских забот, считая, что он у них самый, что ни на есть особенный, вот и упустили его…

Занималась чета Стрельничих торговлей и, поскольку гроши у них водились немаленькие, избаловали свое чадо в конец. Тяжело работать парубок, плескающийся во всеобщем вниманием, не привык, а вот баклуши бить был горазд. То и дело, под бренчанье гуслей, сочинял он хвастовские истории о своих вымышленных подвигах и развлекал этим девиц да другов своих, что толпами следовали за ним. Молодежь его слушала разинув рты, веря каждому его слову, ведь он брехал так уверенно и складно, словно и правда сам присутствовал при выдуманных событиях. А вот старики, чья мудрость была отмечена, сединой, лишь ухмылялись, да рукой на него махали, зная, что, тот кто громче всех возвещает о своем героизме – самый настоящий трус, ну или доказательств с него требовали, которых, естественно, у него не могло быть, зато, он сочинял отговорки не хуже самих историй о своей доблести.

В общем, нельзя было назвать Мишку плохим человеком, ведь по своей природе он был добрым парнем и щедрым, а то что он был знатным вруном – не делало из него негодяя, ведь брехал он так не от злого сердца, а от безделия, да и-то, чтоб позабавить народ.

Конечно, когда такой парубок, в один из ярморочных дней, обратил свой соколиный взор на красавицу-Христю, разгуливающей со своими подружками по торжку, Никифор Вятко со своей женкой были не в восторге, ведь думали, какое будущее ждет молодых, где оба в паре горды, ленивы и заносчивы? Что станется с ними, когда они свадебку отгуляют и детки у них пойдут? Но сердце родителей смогло успокоиться лишь тогда, когда они заметили, что их неукротимая дщерь берет верх над бедным парубком, вертя им по своему желанию. Увидев, как девица отказывает Мишке в свидании, но при этом, принимая от него гостинцы и лучезарно улыбаясь ему, поняли, что она легко с ним справится и сможет заставить его делать то, что ей нужно.

Своим флиртом и резкими отказами, она быстро обкрутила его, заставив сердце юноши, до селе незнавшего поражений на любовном фронте, пылать от неистовой страсти. Сгораемый любовным пламенем, сын Стрельничьих быстро сообразил, что к такой девке нужен серьезный подход и просто так она к себе не подпустит. А чтобы не упустить свою удачу, через три месяца ухаживаний, приехал он со сватами и щедрыми подарками в дом Никифора попытать свою удачу, в тайне страшась, что дерзкая и свободолюбивая красавица выкатит на крыльцо гарбуз, в знак своего окончательного отказа. К великому счастью парубка этого не произошло, во многом благодаря подаркам и его настойчивости, и, когда родители Кристины спросили у нее, согласна ли она пойти замуж за Михея или нет, девушка ответила: “от чего ж не пойти, коль он настырен, да и щедростью своей покоривший!”

Нужно ли описывать, как родители невесты были счастливы в этот день, ведь смогли выдохнуть спокойно и отпустить свои беспокойства на счет дочери и ее неопределенного будущего. Михей в их глазах тогда был благодетелем и спасителем их рода, на которого они были готовы молиться, а свадьбы, что должна была состояться через полный цикл луны, то бишь через месяц, ждали, как самого значимого события в своей жизни, и которая, в данный момент времени, грозилась окончиться полным провалом и сокрушением родительских надежд…

Вскоре на порог влетела другая соседка – пышногрудая кумушка, косы которой были высоко уложены на голове и скрыты под красным пестрым платком, перевязанные края которого, торчали на макушке словно уши у зайца. Она-то и оповестила всех, заставив присутствующих трястись от нервной дрожи и волнения, близкого к обмороку:

– Едут! Сваты при пороге! Уже скоро тут будут! – Хватаясь за сердце и прерывисто свиста, из-за сбившегося дыхания, говорила она, покачивая своими необъятными бедрами.

На мгновенье суета прекратилась и в повисшей тишине все услышали тихий звон приближающихся бубенцов и, как только остолбеневшие осознали, что время на подготовку вышло, все разом отмерли и забегали по хате, аки растревоженные крысы по сараю. А вот родителям Христи было не до суеты. Переглядываясь глазами, в которых застыл неистовый ужас, они предпочли провалиться сквозь землю, лишь бы не видеть, что произойдет далее, когда в хату войдет жених с оравою, а невеста хлеще Лиха беснуется. Паче ужаснейшего конца для них и придумать нельзя было.

Вот уже и до родителей донеслись далекие возгласы от предстоящего веселья, но чем ближе они становились, тем сильнее Никифора и Аксинью бросало в дрожь, а их лица бледнели.

Со двора полились песни, которыми гости встречали сватов. Стало так шумно, что разобрать кто поет громче, встречающие или едущие, было нельзя, но среди всего этого гула Кристина все равно слышала биение своего сердца и краснела от нарастающего гнева, ведь вскоре ее нареченный войдет в хату, а на ней не было бус, из-за чего девица чувствовала себя словно нагой нищенкой.

Первой от ступора отошла Аксинья, она должна была что-то сделать и как-то спасти ситуацию. Как и всегда вся надежда была только на ее здравый ум и умение быстро принимать решения, ведь на ее мужа-балагура особой надежды не было: свистульки да гусли мастерить, да девок всякими прибаутками смешить – тут он бесспорный талант, но что касалось взвешенных решений, от которых зависело благосостояние его семьи, то – нет уж, увольте, такие серьезные шаги, а тем более ответственность за них его страшила.

Вскочив, аки ужаленная с табуретки и, по обыкновению, сразу же с полымя да в пламень, мать кинулась к невесте.

– Садись! Садись дурная! – Взволованная мать засуетилась и, усаживая дщерь на койку между пирамидок из перьевых подушек, водрузила ей на голову венок из цветов и разноцветных лент, что тянулись до самого пола. Женщина даже действовала не помня себя, ведь изменить ничего не могла, а лишь могла надеяться на помощь богов, которые бы, сжалившись над всем ее семейством, усмирили бы нрав Христи и устроили бы так, чтобы невеста была счастлива в этот день и наконец-таки забыла о бусах.

2

Оксанка бежала без оглядки через всю деревню. Солнце яркое, хоть и было осенним, но еще жарило знатно в спину, и девушка взмокла, пока огибала крайние избы и по тропе спускалась в низину, к ручью, где по вечерам молодежь любила собираться на пнях и бревнах, дабы попеть песни, байки потравить и поводить хороводы. Здесь же, накануне гуляла она с сестрицей и подружками, и где, по-видимому, Христя потеряла свои бусы.

Младшая из семейства Вятко, достигнув завалинок, облазила каждый кустик и заглянула за каждый пень, и какого же было ее счастье, когда она увидела, как среди изумрудных травинок, еще не пожухших от солнца, блестит что-то красное. Это было то самое украшение, что так рьяно требовала главная героиня праздника, шумевшего по всей округе и это же было тем макгаффином, который мог спасти всю их семью.

Чувствуя гордость за то, что ей посчастливилось стать спасительницей величайшего события в деревне, Оксанка схватила бусы вместе с травой и уже намеревалась возвращаться обратно к шумящей улице, как услышала гул от повозок и звон бубенцов вдалеке, который, судя по звукам предвещал, что свадебная процессия пересекла мост на пути к деревне и уже направляется к дому невесты.

– Ох и беда! – Еле дыша вымолвила девица, опасаясь того, что опоздала и этим обрекла свою семью на погибель и кумушкины пересуды.

Она суетливо и, насколько хватало ее сил, вбежала на возвышенность и остановилась дабы перевести дух и краем фартука вытереть пот со лба, как почувствовала сильный порыв ветра, толкнувший ее в спину, и последующую за ним дрожь в ногах, которая оказалась не в ногах вовсе, а это дрожала земля. Топот от сотни скачущих в сторону деревни лошадей из пролеска, заставляли землю трястись. Пыль и грохот поднялись над деревьями и полями, что были на внушительном расстоянии от деревни и разделяли Тютева от основного тракта. Из леса, через поле, из толщи пыли, со свистом и улюлюканьем, показались темные точки – это были всадники на лошадях. Как черная стая саранчи, закрывавшая собой небо, они застлали насыщенную зелень мрачным облаком, представляющее собой образы слившихся воедино табуна лошадей с наездниками. Войско стремительно приближалось к деревне, оставляя за собой вытоптанное поле, трава на котором еще с мгновение назад стояла выше колена, склонилась к земле. Эти непрошенные зловещие гости несли с собой не только тревогу, но и зловещие ощущение, грозившие омрачить такой светлый и прекрасный день.

Оксанка замерла, а ее сердце, почувствовав угрозу, набатом забилось в груди и висках. Его стук стал раздаваться колокольным звоном у нее в голове, перекрывавшим все остальные звуки.

«Не уж-то это варвары?» – Пронеслась в сознании страшная мысль.

Еще с детства каждый житель земель Ридны, как и всей Услады Необъятной, слышал легенды о таинственных разбойниках, которые словно призраки появлялись с ветром из неоткуда и так же с ветром исчезали в некуда, оставляя за собой опустошенные и выжженные дотла деревни, да груду обугленных костей. Их называли Всадники Смерти, а те немногие из разоренных деревень, кому посчастливилось выжить, описывали их, как человекоподобных чудовищ с темной кожей, звериными глазами и острыми, как у волков клыками.

«Эти чудовища выдирали из тел побежденных еще бьющееся сердца, складывали их горой для задабривания своих черных богов, пожирали сырую плоть только что убитых крестьян и пили их кровь, а ездило это адское племя на мертвых лошадях, у которых из-под шкуры выглядывали кости». – Рассказывал страшилку дед Елисей – родной дедушка Кристины и Оксаны по отцу, когда еще был жив. Он лично никогда не встречал Всадников Смерти, но в юные годы знавал одного отшельника, который в последствии встречи с ветреными призраками сошел с ума и до конца жизни жил в уединении в лесу со зверями, огородившись ото всех защитными чурами да оберегами.

Эта история глубоко засела в памяти девушки и воспоминания о услышанном пугали девушку и по сей день, а вот Христю байки забавляли, и смеясь над историями деда, она сказывала: «ну и брехун же вы, дедушка! Каждая собака в Риднах знает, что враки это все и выдумки!» На что дед Елисей грозил ей пальцем, обещая выпороть и тут же, расплывался в улыбке от умиления к старшей внучке, удивляясь в кого же Хрыстя их такая бесстрашная. В такие моменты он сажал внучку на колено и трепал ее по волосам, приговаривая: “ну и достанется ж кому-то такая язва? Ох не завидую я тому “счастливчику””!, – ухмылялся пращур.

Оксана же верила каждому слову деда, потому как с рождения своего была очень доверчива и суеверна, как и мать, да и думала про себя, что такой кошмар выдумать нельзя и очень из-за этого злилась на старшую сестру, боясь, что ее недоверие может у деда отбить охоту сказывать.

Вот и сейчас, когда девушка увидела сквозь пыль очертания всадников на лошадях с белыми полосами в местах ребер, предположительно торчащими костями, и почувствовала резкий порыв ветра, сбивающий ее с ног, волосы на всем ее теле поднялись и девушка, выронив бусы, с мыслями «пропадите вы пропадом», понеслась к своему дому с невиданной скоростью. Неистовый страх, обуявший юную девицу, до селе который она никогда не испытывала, заставил действовать машинально, а голову опустеть.

С визгом: «Смерть! Всадники Смерти! Люди! Спасайтесь!» – Оксанка неслась к деревне, не помня себя, но длинные костяные ноги коней непрошенных гостей, размахивающих оружием, оказались куда быстрее человеческих.

Словно ураган варвары пересекли мост и ворвались в деревню, жители которой, беззаботно праздновавшие свадьбу, ни о чем не подозревали в этот самый момент. С каждого забора полетели черепки от глиняных горшков, да щепки. Разбойничьи кони вытаптывали огороды, ровняя их с землей, а тяжелые колючие булавы обращали стены саманных домиков в прах.

Младшая из семьи Вятко вбежала между двух изб, что были с краю деревни и увидела, с каким буйством пожирает огонь маленькие деревянные сараи и камышовые крыши хаток, что были со стороны моста. Визг, крики, вопли, грохот, ржание лошадей и лай собак смешались с треском от пылающих жилищ и металлическим звоном вражеских сабель. Девушка, оглядываясь по сторонам и трясущаяся от страха, выискивала знакомые лица, произнося три заветных слова: «маменька”, “тятька” и “Христя», свернула влево и тут перед ней словно тень, налетел огромный всадник, появившийся из облака густого дыма.

«Чудовище, во истину!» – пронеслось в голове у Оксаны, когда она увидела, как на костяном коне восседал и размахивал саблей огромный мужик. Лица его нельзя было разглядеть, так как на голове злодея была металлическая шапка, из сердцевины конуса которой торчал длинные черные конский хвост, а вторая часть лица была скрыта под черной тканью. Единственное, что успела отметить девица при этой встрече, это злобные желтые глаза всадника и его темную кожу на руках – той единственной видимой части его тела, которая не была скрыта за броней и черной тканью его одежды.

Всадник замахнулся своей окровавленной саблей и ударил мельника, что подкрался с боку и пытавшегося защититься от него вилами. Отсеченная седая голова, хлопая вытаращенными глазами покатилась к ногам девицы. Оксана завизжала от потрясения, видя, как обезглавленное тело дядьки Гриньки, в залитой кровью одежде, медленно стало заваливаться, роняя вилы и брызжа кровью во все стороны. Как из фонтана, бурный поток алой, еще горячей жидкости, лужицей разлился вокруг тела и окрасил зеленую от травы землю в гранатовый цвет. От вида окровавленного тела знакомого с детства человека и густого железного запаха, насытившего воздух, девушке стало дурно, а ноги ее обмякли. Страх сковал Оксану на месте, но чей-то голос, рыкнувший «беги», предназначенный не зная кому, заставил последние крупицы ее здравого смысла напомнить о инстинкте самосохранения и отпрянуть в сторону. И как раз вовремя, ведь всадник, только что лишивший жизни мельника Гриньку, нагнулся, чтобы ухватить ее, но промахнулся.

Девица, сквозь хаос, сквозь россыпь скачущих всадников, пылающих изб, пыли, пепла, дыма, завывающего ветра и бегущих селян, спасающих своих деток и защищающих свои жилища, рванула к дому, лавируя между опасностью. Не успев приблизится к соседским избам, которые узнавались с трудом, она, что было голоса стала звать мать, отца и сестру, молясь Отцу- Красну Солнышку, что бы он сохранил ее близких и спас деревню, дым от которой скрыл все небо и погрузил ее во тьму. Крикнув, она не узнала свою речь: ослабевший и хриплый дрожащий звук, ей показался совершенно чуждым, хоть и срывался с ее языка.

– Оксана? Оксанка! – Встревоженный и приглушенный голос ее старшей сестры отозвался в дыму.

– Христя! – Не сдержав слез, зарыдала младшая и закашлявшись от едкого дыма, помчалась на родной тембр, даривший ей надежду на спасение.

Несостоявшаяся невеста, шурша своим сарафаном вышла из-за соседского сарая, за которым пряталась от напасти и объяла Оксану крепким объятием, которым никогда еще не одаривала никого в своей жизни. В этой обнимке чувствовалось все отчаяние старшей сестрицы и желание защищать кровную девчонку.

Свадебный сарафан девушки был далек от своей первозданной красоты: край подола был порван и запачкан в зале, а на рукавах когда-то кипельно-белой вышиванки виднелись капли крови и пепел в складках, измазанной сажей ткани. Свадебного венка из цветов с лентами на ее голове не было, а его присутствие выдавали лишь несколько васильков и душистых столетников, застрявших в медовых волосах первой деревенской красавицы, от лучезарной улыбки которой не осталось ни следа.

– А где мамка и батька? – Спросила Оксана, когда сестра выпустила ее из своих удушающий объятий.

Взгляд Христи помрачнел, и девушка отводя лицо, на котором застыло траурное выражение, не дающее ни единой надежды, тяжело выдохнула.

Младшая из рода Вятко зарыдала в голос, отказываясь верить во все происходящее, но старшая сестрица тут же накрыла ее губы ладонью, не позволяя ей и пискнуть. Своими еще более яркими из-за красноты апатитовыми глазами, Кристина впилась своим требовательным тяжелым взглядом в блеклые глаза страдающей.

– Всех убили! Но мы с тобой еще живы и нам нужно спасаться! Поняла? Ты поняла меня? – Более грозно и требовательно она сказала последнюю фразу и встряхнув младшую сестру за плечи, добавила. – Ни звука! Тебе ясно?

Кристина выпустила всхлипывающую сестрицу из своей твердой по-мужски хватки и потянула за собой ничего не соображающую Оксанку к погребу, где они бы могли спрятаться.

В тот самый момент, как две девушки, благополучно пересекли двор и подбирались к соседскому сараю с маленькой пристройкой, за которой была скрытая от посторонних глаз дверь ляды, всадник на костяном коне перемахнув через деревянный прохудившийся низенький забор, преградил девицам путь и крикнул что-то на незнакомом языке. На зов первого всадника, позади сестер показался второй разбойник верхом, и оба они, одновременно направили своих коней в их сторону. Ринувшиеся к добыче четвероногие скакуны в мгновение оказались рядом, а сильные руки варваров схватили девушек за талии и потянули вверх, молниеносно оторвав их от земли, словно срывая непотребный сорняк. Сцепленные руки сестер не смогли выдержать натуги и расцепились. Обоих девиц, не осознающих, что только что произошло, одновременно закинули поперек на спины лошадей и две единокровные сестры, выкрикивающие имена: одна другой, стали быстро отдаляться, теряя друг друга из виду.

Когда деревня Тютева была разграблена под чистую: скот, провиант и зерновые запасы вывезены из закрамов, а люди, кроме молодых девушек были убиты, Всадники Смерти сожгли деревню и покинули ее так же стремительно, как и появились.

Кристина, висящая вниз головой на крупу у лошади и видящая перед собой, кроме конской шерсти, только быстро перебирающие копыта, траву и пыль, вылетающую из-под них, попыталась поднять голову и осмотреться, в надежде найти Оксану, но в бесчисленной толпе, хаотично скачущей вражеской кавалерии и, переваленных через шагрень девичьих фигур в грязных одеждах, найти сестру было невозможным, а вместо этого она увидела, как, некогда пышущая жизнью родная деревня, утопающая в зелени лесов и нежащаяся на луговых просторах в желтых лучах солнца, превратилась в пылающий остров, одиноко раскинувшийся среди океана зелени и утопающего в густом дыму. Сквозь едкий дым, запахом которого наполнился воздух и, сквозь который было не почуять знакомые и любимый сердцу благоухание полевых цветов и спелых яблок, наливавшихся соком, Кристина, сквозь клубы пепла и пелену пыли, увидела торчащие обугленные головешки, совсем недавно бывшие белокаменными хатами селян.

Сердце девушки объял вовсе не страх, это была злость и желание отомстить варварам, что так бесцеремонно разрушили все, что она знала и любила с детства. Они разрушили и пустили по ветру то священное место, где она родилась, совершили святотатство, разграбив и уничтожив капища и сожгли чуры, с высеченным ликом Отца – Красно Солнышка и Земли – Матушки. Эти разбойники вместе с сокрушением деревеньки вырвали и ее сердце, которое принадлежало единственному, что у нее было – родной земле. Эти супостаты поглумились над ее жизнью, растерзав все то хорошее, что наполняло ее сердце счастьем и радостью: ее прошлого, семьи, дома и обыденного уклада, и украли ее будущее: мужа и ту счастливую семью, которую она намеривалась создать с купеческим сыном. Осознание потери, сравнимой разве только с безграничной Вселенной, заставило ее сердце щемить. Мысленно Кристина Вятко поклялась, что заставит каждого из этих душегубцев страдать также и лишить их всего, что у них есть, заставить врагов страдать также сильно, что будет соразмерно ее горю.

Эти мысли придали девице сил и она задергалась на спине у коня, пытаясь напасть на своего похитителя и удушить хотя бы одного из этих проклятых убивцев.

Всадник, похитивший и везущий ее, заметил, что его трофей подает признаки попытки к бегству. Он быстро и ловко одной рукой схватил девицу за узкие запястья и перевязал их куском кушака, зафиксировав добычу, пока другой рукой управлял своим конем. Кристина не хотела сдаваться и уже не только из любопытства, а по причине неудобного расположения, она как змея задрала голову и посмотрела вперед, куда от родных изумрудных лугов и зеленых лесов уносил ее этот изверг и увидела, как с треском и резкими холодными порывами ветра, высекая искры и источая едкий и режущий глаза запах серы, на пустом поле, в пространстве, прямо в воздухе, образовывается дыра, которая по мере приближения конницы становилась все больше и больше. Словно, расползающаяся клякса на живописном полотне, зияющая яма заполняла своей живой чернотой всю материю этого изобильного цветущего мира, превращая его в кажущуюся иллюзию, ведь в голове у Кристины, узревшей это, не укладывалось, что ее реальный мир может быть таким изменчивым, пластичным.

«Наверно, я сошла с ума и это все мне привиделось из-за всех тех ужасов, что случились со мной», – думала про себя девица, не веря своим глазам, но сколько бы она их не сжимала, необычное видение не исчезало, а наоборот, приковывала ее любопытное внимание.

В этой пространственной бреши было что-то серое и по мере приближения, Кристина смогла различить, что эта разрастающаяся лазейка ей вовсе не померещилась, а она реальна, ведь лошади с всадниками, одна за другой стали вбегать в это темное жерло, от куда веяло запахом сухого сена и горькой полыни. Вскоре и ее похититель приблизился к этой самой прорехе, и девушка даже зажмурилась, когда лошадь вбегала в разорванное пространство.

Кристина открыла глаза уже на другой стороне лаза и увидела бескрайнюю серо-бурую траву, простиравшуюся по куда хватало взора и свинцовое небо, темнеющее над горизонтом. Девушка была крайне удивлена, как за какое-то мгновение зеленый пейзаж с неровным ландшафтом и цветочным благоуханием, сменился на блеклую равнину с сухостоем. От потрясения и непонимания она не смогла удержать своих эмоций и выпалила в сердцах:

– Уф, черти проклятые! Бесовские порожденья, да пропадите вы про… – Не успела она закончить свое проклятие, как тычок в голову, прижавший ее тяжелой ладонью к лошадиной шкуре, заставил ее умолкнуть, но на последок, перед тем, как девичий взор уткнулся в круп, она успела разглядеть очертание поселения, заволоченное пылью, как ей показалось на тот момент.

3

Орда, вскоре после перехода между пространств одного мира, очутилась в родных бескрайних просторах степей мира Сапгир, что сосуществовал параллельно с другими мирами, сотворенными Вечной Животворной Силой.

Эта пространственная Вселенная отличалась от других изобилующих природой миров. Вечные, неутихающие ветра и унылое затянутое небо Сапгира, через которое веками не проходил ни один солнечный луч, ассоциировались с унынием и безнадегой, а пустынные, серые да блеклые из-за сухостоя равнины, были недоброжелательны к его жителям и бесплодны. Единственным, чем были богаты земли этого мира – это полынь и ковыль, что волнами расходились от каждого дуновения ветра и маскировали землю травянистой толщей так, словно, если бы она была покрыта морской водой. В непригодных для жизни степях со всякими пресмыкающимися тварями, которые, в большей степени оказывались ядовитыми и опасными, бок о бок с людьми, приспособившимся к суровым условиям Сапгира, обитали и животные травоядные и хищные, но они были так редки и пугливы, что встретить их на этих просторах было практически невозможно, что делало охоту на них безнадежной.

Труднодоступность еды и ресурсов заставила людей, населявших степной мир искать другой путь к изобилию, дабы обеспечить себе и новым поколениям выживание в этих сложных условиях. Этим путем была магия, которой наделила людей Сапгира Сила ископаемых ящеров. Благодаря этому дару степные народы смогли находить и добывать пропитание и необходимое сырье, освоили множество ремесел, подчинили себе огонь и воду, научились извлекать из-под земли скалы и строить в них города, а некоторые даже предсказывать будущее.

Эйджийцы, что обитали в самой засушливой части Сапгира, в отличии от других мирных народов, населявших этот мир, использовали магию не для созидательных целей, а для корыстных. С помощью своих способностей они научились творить проходы в пространстве, которые использовали для разбоя и грабежа, проникая в другие изобильные миры, нападая на общины и забирая все, что им нужно: скот, продукты, семена, оружие, одежду, руду и дочерей белых людей. Это был неправильный путь, но самый быстрый, а отличаясь от своих собратьев-альтруистов алчностью и нетерпением, эйджийцы, неспособные созидать, сделали выбор в пользу силы и следовали лишь этой доктрине. Но не только из-за желания поживиться они проникали в соседние миры. Самой основой освоения новых земель для них стал поиск еды для своих богов. Тела убитых врагов или жителей завоеванных земель они скармливали драконам, что жили в подземных катакомбах и пещерах, оставляя для себя только женщин-рабынь.