НЕпокорная степь

– А-ну спрячь скорее его, дурень, да не кричи об этом так громко на всю ярмарку! – Бранила она мужика по-тихому, пояснив и причину своего страха. – Если об этом прознают соседи, то выстроятся в ряд в долг просить. А мне-то как им отказать? Я буду вынуждена дать гроши. – Рассуждала Аксинья шепотом.

– А ты не давай, скажи, что все гроши на свадьбу и приданное истратила. – С улыбкой сообразил Никифор.

Его жена не разделяла легкость и сообразительность мужа, с которой он прибегал ко лжи, и еще больше нахмурила бровь, отвечая ему с неким осуждением:

– Как можно-то? Соседи ведь, а ни какие-то чужие люди! Нет, Никифор, я так не могу, мне совесть не позволит, а тебя, упаси Отец-Красно-Солнышко от жадности.

Жена плотника знала, что ее муж вовсе не был скуп по своей натуре, а очень даже щедр, особенно к односельчанам, а это он так шутил, но все равно, каждый раз остро реагировала на его юмор, боясь того, что кто-нибудь может услышать его и не так понять, а остальным преподнести так, словно жаднее его нет во всей Усладе Необъятной.

Никифора же мало волновали деревенские сплетни и последствия его слов, да и не сильно он верил в то, что соседи могут что-либо плохое о их семье подумать, поэтому, всучив мешочек с медяками и серебрушками своей жене для сохранности, пропустил мимо ушей все ее нотации. Опершись локтями о высоченький заборчик, между прилавками, он дивился на свое неотразимое чадо, умиляясь тому, как же быстро у него дочь такой раскрасавицей выросла. Многим сватам ему пришлось отказать прежде, чем она сделала свой выбор, и как ему казалось, самый лучший.

Никифора распирало от гордости за любимое дитя, особенно, что ему свадьба дочери сулила родство со знатной семьей из соседней деревни, и он не мог скрыть своего восторга, что выдавала его лучезарная улыбка, за которой он прятал грусть от того, что его первенец, который был смыслом всей его жизни, вскоре покинет его. Сердце мужчины наполнялось волнением, стоило ему только об этом подумать, но он нисколько бы не желал мешать счастью своей дочурки, и поэтому, смирив свое сердце, был готов отпустить ее в свободный полет, как делают это родители-птицы, когда их птенцы становятся на крыло. Вот и он, подчиняясь законам природы, не мог посягнуть на свободу своего дражайшего ребенка, и не в коем случае не смел препятствовать ей в выборе своего жизненного пути, а видя свою дочь окрыленной и счастливой, понимал, что выбор ее самый правильный, потому как путь ее светел, и сердце его успокаивалось.

В разговор вступила виновница родительских волнений, которая до этого момента даже не замечала их присутствия и не отвлекалась на их разговоры:

– Правильно, тятька. Негоже меня подгонять. – С улыбкой, дочь обратилась к отцу, своими выступившими ямочками на щеках, таким негласным образом благодаря его за поддержку, и тут же вернулась к делу. – Мишка мне большие гроши специально на ленты дал, чтоб я выбрала самые красивые, но здесь они какие-то тусклые. Пошли к другой лавке, вроде там ленты были ярче. – Потянула дочка мамку за руку с такой силой, что Аксинья чуть денежный кошелечек не выронила, когда ее рванули вверх по направлению торгового ряда.

Мать была готова взвыть волком, т.к. усаживаясь в бричку ранним утром, рассчитывала домой возвратиться еще до обеда и никак не ожидала, что поездка на базар за свадебным нарядом для старшей дочери обернется долгими муками.

Христя, как любовно называла ее мать, напротив, с энтузиазмом и детским задором бегала от прилавка к прилавку словно не знала усталости, и везде воротила своим курносым носом, не сумев найти того же, что сравнилось бы с ее красотой.

Наконец с раза пятого, ленточки все же были куплены, но, из-за того, что девушка не могла выбрать по цвету, ей пришлось купить несколько разноцветных комплектов на все деньги, подаренные ей женихом.

Дома, всю семью ждала младшая дочь, что была лишь на пару лет младше своей сестры, красота и характер которой разнились с достоинствами старшенькой. Кардинально она отличалась от первой деревенской красотки и фигурой, и лицом своим: сероглазая, долговязая, без каких-либо признаков женских округлостей, Оксанка, была похожа больше на мать и ее кровных родственников, которые не обладали веселым нравом, но славились своим усердием и трудолюбием.

Завидев знакомую упряжь из окна, подъезжавшую к хате, Оксана выбежала на встречу в предвкушении того, что получит гостинцы за то, что она не поехала с родными на базар и осталась на хозяйстве.

Упряжь, запряженная двумя гнедыми кобылками завернула во двор и остановилась напротив клена, что рос у самой приземистой хаты с беленными стенами и соломенной крышей.

Мать первая покинула бричку и, засыпая младшую ворохом вопросов, протянула дочери узелок, где были разные сласти: пряники, баранки и пару сахарных петушков, от запаха которых у младшенькой потекли слюнки.

– Корову поила?

– Да, маменька, поила, – отвечала ответственная работница.

– Свиней покормила?

– Покормила.

– Гусей пасла?

– Пасла.

– Курам всыпала?

– Да. Все, что просила, я все сделала, – ожидая похвалы, подытожила Оксанка, дополнив список, – а еще пересеяла муку, жиру натопила и с ляды снесла овощи и квасные заготовки для праздничного стола.

Аксинья устало улыбнулась и, назвав младшее чадо “умница”, погладила дочь по голове и шустро направилась в дом, засучивая рукава и с ходу принимаясь за работу.

Такие моменты похвалы от матери для дочерей были редкостью, а поэтому считались весьма ценными. За частую дщери получали нагоняй от мамки за не выполненную работу или ее выполнение спустя рукава, правда это больше касалось Кристины, Оксанка же получала выговор как бы за компанию, хотя свою часть работы выполняла добросовестно и не юлила от нее в отличии от старшей сестрицы.

– Ну как? Красивое платье купили? – Спросила Оксана, когда все ее внимание было приковано к узелку со сластями.

Девушка не сдержалась и выхватив из узелка баранку, что первой попалась ей на глаза, сунула в рот и стала с аппетитом жевать, приплямкивая и мурча от удовольствия.

Обрученка же не торопилась покидать свое место в повозке, и, копаясь в узлах, в поисках своего приданного, поспешила с жалобами, дополняя их жестикуляцией:

– Ой, сестрица, – сетовала старшая – круглолицая Кристинка, вытерев лоб тыльной стороной ладони, чтобы еще больше показать, как она заморилась. – Если бы ты только видела эти дранные лохмотья. На всем базаре не сыскать было платья по мне.

Из дома снова показалась Аксинья, она направилась к бричке, ее лицо вновь стало привычным, то есть лишенное всякой живости и слегка мрачным. Нетерпящая праздности и пустых разговоров, она схватилась за покупки, чтобы внести их в дом, ведь по видимому, никто другой за них и не думал браться. В любой другой день, хозяюшка бы отругала своих чад за отлынивание, но приятная и предпраздничная атмосфера, витавшая над домом Вятко, не позволяла женщине сейчас браниться, поэтому она молча и без упреков стащила поклажу с конца брички.

Мимо проходящая мать с узелком в руке, услышавшая разговор дочерей, приостановилась, чтобы прояснить ситуацию:

– Просто кто-то искал то, что годилось бы только царице. Да откуда ж такому взяться? – Вмешалась женщина в платке с толикой осуждения, и, погладив младшую по мышиного цвета голове свободной рукой, поспешила в дом.

Слова матери задели Христю за живое и девица попыталась оправдаться:

– А как иначе? – Вытаращив свои колдовские глазища, возмутилась виновница намечавшегося праздника. – Вон, тятька сказал, что народу сойдется множество, чтобы на меня подивиться, а значит я должна краше усладенской царицы быть, не иначе! – Закончила она, ловко спрыгнув с брички и подойдя к сестрице.

– Так, получается вы так ничего и не купили? – Удивилась Оксана, удерживая за щекой объемный ломоть сдобного мякиша.

– От чего же? Купили! – С гордостью заявила Кристина и отломив кусочек от сестринской баранки, запихнула его в рот и продолжила мало внятный рассказ с набитыми щеками. – Профто платьев красифых не было, поэтому мы купили сарафан. Ты только погляди, какой красифый!

Девушка вынула руками в большой узел в повозке, что вперед отыскала среди многочисленных узелков, и, развязав его, показала сестрице то, что повергло бы ее в восторг.

Перед глазами долговязой девицы, словно поднятый на ладье парус закачался дивной красоты сарафан на лямках.

Оксана увидела, как блестит, обшитая бисером и серебряной тесьмой сиреневая ткань, узрела, какой сложный орнамент окаймлял подол и линию груди, и с восторгом ахнула:

– Ну и ну! Лепота-то какая! А цвет-то какой диковиный?

Серые глаза Оксаны так и заблестели от счастья, когда перед ними переливаясь и поблескивая на осеннем солнце, развернулся целый цветник из бисера и серебряных завитков.

– Купец сказал, что такой цвет в столице сейчас по моде и, что такие сарафаны носят самые модные риднянские барыни и княжны.

– Ну-и-ну, – заухала младшенькая, давясь слюной, толи от сладкого, толи от изысканности сестринского убранства, – и в правду ослепнуть можно от такой красоты.

– Это ты еще на мне его не видела. – Проглотив баранку, высказалась горделиво девица. – Ты только представь, как он будет смотреться под белую вышиванку с большими рукавами и венком с разноцветными ленточками. – Сказала засватанная приданница, приложив сарафан к своему телу, и дальше, еще с более явным восторгом в глазах, продолжила хвастать. – А вот сапожки мои, гляди, какие красивые!

Старшая сестра снова нырнула головой и рукой в бричку и вынула оттуда расшитые узором сапожки на каблучке из красной кожи и пряжками.

– Ой, Христя, ох и повезло же тебе с Мишкой. Его семья не скупится тебе на подарки. – Восторгалась с толикой завести младшенькая, складывая кулаки с баранкой у сердца.

– А чего им скупиться? Все в деревенские знают, что если мне подарки их не угодят, то не иметь им меня в невестках, вот они и расщедрились. – Немного надменно, ответила сестрица, цокая языком и подмигнув хитрым глазом.

Самоуверенности девушке было не занимать, потому как ее красота и стройная фигура затмевали всех девчат не только в родной деревне Тютева, но и в соседних, девица этим и пользовалась. Уж сколько хлопцев побилось за нее, да только она ни на одного не смотрела, как на своего потенциального мужа, ведь видела в них незрелых желторотиков, не способных коня даже обуздать, не то что ее. А вот подарки девушка от ухажеров принимала смело и даже небрежно, не придавая им особо глубинного смысла и, как только безделицы ей надоедали, она тут же забывала о них, впрочем, как и за парубков, что бегали за ней как собачонки и мерялись силами друг с другом, дабы удостоиться хоть единственным взором от Кристины в их сторону.

– Ой, завидую я тебе, Христя! Вот бы и мне такой богатый жених попался с такими же щедрыми свекрами, я бы тоже видной паночкой была, а одевалась бы как барыня… – Размечталась младшенькая сестрица, водя руками по воздуху, в мыслях представляя, что разгуливает по улице не спеша, как пава, вся в цацках, в новом сарафане и новых красных сапожках, как у сестры.

Мечты младшенькой развеяла Христя, она рукой обняла Оксану за плечи и гордо заявила:

– Мы тебе, Оксанка, самого лучшего найдем, не переживай. И свадебный наряд у тебя будет не хуже моего.

Отец, распрягавший лошадей, находился неподалеку. Услыхав девичьи секреты он только посмеялся над разговором дочерей и почесал бороду. Его сердце было полно любови к своим детям, но взор его лишь был направлен на старшенькую и самую любимую, т.к. перед ее красотой он был совсем слаб, поэтому девочка, выросшая в любви и заботе своего отца, была малость избалованная, немного заносчивая и с характером. Уж, если, что-то не по ее воле было, то поднималась целая буря, поэтому родители ей особо не перечили и во всем уступали. Но в целом, все в деревни любили Кристину за ее веселый нрав, сильный дух и умение все превращать в смех. В компании с ней всегда было весело, а ее звонкий и заливистый смех, схожий со звоном множества колокольчиков, был способен заразить кого угодно. Многие парубки теряли голову из-за этой роковой красавицы, но она знала себе цену и не водилась с теми, кто не подходил под ее завышенные стандарты, даже купеческая семья Стрельничих два года ее добивалась для своего сына Мишки, пока неприступная девушка снизошла до того, чтобы обратить на него свой взор, и не с проста, ведь из всех парубков он был самым старшим и видным.

***

Следующий день после окончания ярмарки знаменовался великим событием, ведь должна была состояться свадьба сына купца и первой красавицы на деревне. Из-за этого, с самой ночи до белого рассвета вся деревня жужжала, как пчелиный рой над цветочным полем. Каждый готовился к этой свадьбе и собирался заранее. А по утру , со всех краев снесли лавочки и накрыли во дворе Никифора, в тени осины, длинные столы, покрыли их белыми скатертями с вышивными краями, и на каждый из четырех столов, что должны были уместить всех соседей, поставили по большой бутыли браги, а так же, на каждого гостя с запасом, выставили глиняные блюдца с чарками, а к ним положили по деревянной расписной ложке, над количеством которых целых две седмицы трудился сам хозяин дома. А пока великодушные соседи и подруженьки виновницы торжества, с шутками и радостным волнением хлопотали при накрытии столов, в доме, в этот момент, творилось черти что.

С самой зари, невыспавшаяся невеста капризничала и грозилась не выйти замуж, если ей к сарафану не найдут коралловых бус, которые она потеряла намедни и, без которых отказалась даже показаться на крыльцо перед сватьями. Потерянное украшение было под цвет ее новых сапожек и девица так мечтала подчеркнуть свой свадебный туалет, что в нетерпении проснулась еще до рассвета, дабы перепроверить свою интуицию, что вопила ей о маленькой, но очень важной детали, которая бы сделала ее еще более яркой на своем торжестве. Но, как на зло, перерыв все свои шкатулочки и сундуки с вещами, приданница обнаружила пропажу. Все же девка не была со вкусом гроттен тота и знала толк в красоте, за что расплачивалась вся ее семья и не только…

Своими истериками Христя навела шороху в доме и всех, кто входил в него доводила до белого каления.

Аксинья, на плечах которой был накинут белый платок с бахромой по краям и яркими разноцветными цветами, предназначенный для особых праздничных случаев, пребывала в полном исступлении. Женщина сидела у печи, на табуретке. Вид ее от скандала был еще более изможденным, чем это было от целого дня тяжелой работы, и понятное дело, ведь Аксинья, избегающая всяких ссор, попала в самую бурю девичьей истерии.

– Ох, беда с этой девчонкой! Не дитем я разродилась, а сущим бесом! – Сокрушалась мать, сменившая привычные темные тона в одежде на красную юбку и белую вышиванку, хваталась за голову.

Как хозяйки дома и матери невесты ей предстояло столько еще сделать и проконтролировать для того, чтобы торжество прошло на высшем уровне, но из-за скандалистки у нее уже не было никаких сил, а время стремительно мчалось вперед и тени от столетних осин шустро наползали, покрывая собой весь двор с гостями и выстроенными в ряды столами, а девица не шла ни на какие уговоры.

– Оксанка, ну хоть ты побеги до ручья, там поищи, иначе и вправду скаженная не выйдет за порог, и что мы тогда делать-то будем? Что Стрельничим городить будем? Позору наберемся перед соседями, коль Христя заупрямится… Ой, хоть бы ж выдать ее замуж благополучно, а там пусть Михей со свекрами с ней справляются! Нет моих сил больше! – В отчаянье, мать вознесла руки и глаза к потолку, взмолилась! – Отец – Красно солнышко, перед ликом твоим светлым предстаю и молю тебя, творца всего света: дай же день сей пережить и эту дьяволицу окаянную благополучно выдать за сына Стрельничих!

Все, кто был в доме и наблюдал за происшествием, а таких было не мало, старались стоять не шелохнувшись и помалкивать, боясь что-либо советовать, ведь все знали, что на пути у Христи лучше не вставать, когда она не в духе, и, хоть такие случаи были редкостью, все же красавица была хлеще Лиха, а эта темная сила была весьма ужасающей и наводила на всех страх.

Оксанка только успела закончить поручения матери и, вытащив кочергой душистые пироги и караваи из печи, переодевалась к торжеству за ширмочкой, которой служила старенькая выцветшая занавеска. Услышав новые поручения от матери, всегда исполнительная девица тоже немного заартачилась. Не успела она дух перевести от работы, упрела вся, как ее вновь посылают на выручку и никуда-нибудь по близости, а на самый край, за пределы деревни, к ручью, где до непроходимых лесов и рукой подать. Побеги она туда, то пропустит всю свадьбу, а ей так хотелось на всю эту брачную кутерьму посмотреть да и поучаствовать, ведь по обычаю на свадьбах сваты разбрасывали гроши и раздавали родственникам невесты хорошие подарки. Но не о подарках мечтала Оксана, а о самом Мишке Стрельничем, ведь как увидела она его высокую и важную фигуру впервые, когда тот, полнолуние назад, со своими родителями сватать ее сестру приезжали, то в ее, всегда доброе и смиренное сердце, закрался некий червячок, что изо дня в день точил его, впервые в жизни наполняя его зачатками зависти к счастью сестры.

– Но это ж далеко? – Возмущалась младшая дочь, высунув голову из-за занавески.

Не желавшая пропустить не минуты праздника, который по причине скандала был на гране срыва, она хотела бы отказать в просьбе, но вид молящейся матери, прибывающей в отчаяние заставил девушку сжалиться и позабыть о собственных желаниях.

Пока младшая дочь взвешивала свои решения и медлила, раздумывая, где сестра могла украшение посеять, мать кинулась к ней, прося пуще прежнего.

– Оксанка, ну выручи, Отцом-солнышком заклинаю, не пускай нас с батькой под погибель и поругание люда! – Взмолилась женщина в цветастом платке, кидаясь к дочери в ноги и складывая руки в молебном жесте.

– Ну что вы, мама. – Поднимала ее самая скромная и совестливая из детей. – Сбегаю, сбегаю я, только встаньте с колен! Встаньте!

– Быстрее, доченька, быстрей! Уже солнце к полудню приближается, скоро уже сваты появятся на пороге. Не дай нашей семье опозориться!

Оксанка, подхватила подол своего праздничной сарафана, одетого поверх белой сорочки в узорах, расшитой красными нитями, и, не желая подвести своих родителей, что боялись соседских пересудов, прямо в лаптях побежала со всех ног, что аж пятки только сверкали. А в это время старшая сестра буйствовала и стучала каблуками своих красных сапожек по полу родительской хаты.

Утихомирить дочь даже пытался сам глава семейства, который волновался так последний раз, только при родах жены:

– Хрыстя, да ну их! Сдались они тебе эти цацки! Ты и без них загляденье! – Поспешал батька успокоить скандалистку и потянулся своей рукой к ее плечу.

Как торгаш, умеющий читать настроение людей и знающий к ним подход, со своей старшей дочерью Никифор терпел полное поражение, потому как настроение Кристины Вятко никто из живущих не мог предсказать за ранее, так как девушка хоть и была по большей части времени счастлива и смешлива, все ж, случались у ней вспышки гнева, ведь она была очень эмоциональная, что касалось ее личных дел, но в остальном ее характер считался харизматичным, ведь именно живостью своей и яркостью девица привлекала к себе внимание, а красота – это уже дело второстепенное. Красавиц-то в Усладе Необъятной пруд-пруди было, да вот на фоне Кристины все они выглядели бы блеклыми воблами с их постными и смиренными лицами, выражающими разве только скуку.

Слова главы семейства не смогли потушить бушующее пламя, а наоборот, возымели противоположный эффект.

Дочка вытаращив на него свои ярко-голубые с зеленцой глаза, в которых бушевал Армагеддон, и злобно прищурив их, погрозилась кулаком, от чего мужчина со страху убрал руку, боясь, что эта разъяренная кошка его еще и поцарапает, и будет он уже сватов встречать одноглазым.

– Тятька, вы тут еще! – Рявкнула на него дочь. – Вот сказала не пойду за Мишку пока бусы не отыщутся, значит не пойду! – Грозно ответила она и топнула ножкой, да так громко, что аж спугнула кошку, лакающую молоко из оставленной без присмотра крынки, от чего Муся перевернула сосуд и тот с грохотом разбился. Ошалелая кошка бросилась прочь и врезалась в ноги хозяина. Никифор от неожиданности прикусил свой язык, и разгневанный болью, он выместил свою злобу на домашнем питомце:

– Пошла вон от сюда, блохастая! Без тебя тошно, а тут ты еще под ногами крутишься! – Провожая животину грубым словцом, хозяин выгнал хвостатую из хаты, поддав ей пинком под зад, а после взглянул на дочь.

Глаза величавой невесты, которая красотой своей была сравнима с грозной богиней, метали молнии, но в следующий момент, закипавший в них гнев испарился, а потом, выпятив нижнюю губу как младенец, словно вот-вот расплачется, она стала причитать, обиженно махнув на отца рукой. – Да что вы понимаете? В этих бусах я похожа на царицу, а без них на крестьянку безродную! – С визгом закончила она.

Батька только молча вознес молитву и нервно дернул свою бороденку, потому как боялся таких резких перемен в эмоциях своего излюбленного чада. Пан знал, что если Кристине не угодить, то она же из всех душу вынет, т.к. была очень ретивая и упертая, и обладала стальным характером. «Уж проще с лешим из проклятого леса договориться, чем с разгневанной Хрыстей», – подумал батька и шапкой накрыл свое лицо, с ужасом представляя, что будет, если коралловые бусы не отыщутся.

В это время соседка, как раз зашла в хату за новой партией пирожков, которые она выставляла на столы и услыхала о беде. Баба Дуся кинулась к себе домой и вернулась в хату к соседям уже сжимая в руках коралловые бусы, что были еще краше от Христиных. Крупные, словно спелые вишни сферы, чередуясь с мелкими янтарными горошинами так и заблестели в глазах у Христи. Увидав такую красоту, девушка, словно завороженная открыла рот и взирая на украшения по лисьи, потянулась руками:

– Ох, маменька! – Вздыхала радостно виновница только что утихнувшей бури. – Если такая красота на мне будет, то хоть за беса пойду, хоть за лешего! – Высказалась она и быстро выхватив ожерелье из рук бабы Дуси, надела их на себя и стала красоваться у кадушки, наполненной водой, разглядывая свое отражение с новым аксессуаром. – Ох, да эти ж бусы даже лучше моих! – Восторгалась девица, проводя пальцами по каждой до блеска отполированной сфере.

Баба Дуся оставшись ни с чем, занервничала. Жадной старухе было жалко расставаться со своей драгоценностью, что ей дарил ее покойный муж и, когда ее бусы оказались на шее соседской дочки, а ее душевный порыв спасти ситуацию стих, она принялась лепетать:

– Только я это… для свадьбы… Это ж мне Петро дарил! Я не на совсем отдаю.

– Да, ясно! Вот покрасуюсь перед Мишкой и деревенскими на своей свадьбе, а после отдам, баб Дусь… “Если не забуду, конечно”. – Добавила девушка безучастно, отвлекшись на отражение, в которое улыбалась так счастливо, что даже ямочки на ее щеках до самих зубов углубились.

У старой соседки так и сердце сжалось от слов, и приземистая полная женщина схватилась за сердце и стала уже подкатывать глаза, пока ее не подхватили заботливые руки Аксиньи.

– Да доча шутит, баб Дусь! – Нервно усмехнулась женщина, ставя соседку вертикально и незаметно для соседки пригрозила дочери кулаком. – Отдадим конечно же. Спасибо вам, что выручили.

Кристинка же игнорировала всех, она не могла никак налюбоваться собой и вертевшись как волчок перед отражающей ее водной гладью, выставляя то правый, то левый бок, улыбалась своей широкой и лучезарной улыбкой. Счастливая и довольная, что получила то, что хотела, она прибывала в своем мирке, представляя, как глаза ее подружек выкатятся из глазниц от зависти. Да вот только отец с матерью невесты как-то подозрительно переглядывались меж собой и стирали пот со лба, облегченно вздыхая тому, что буря в их доме стихла.

Уж сколько сил они потратили взращивая такую капризную баловницу, одному только Отцу-Красно-Солнышко известно, а как много переживаний на счет старшей дочери претерпели их сердца, так и во век не сосчитать. Бывало порой Никифор, лежа со своей супругой ночью в кровати, что стояла за печкой и отделялась от основного жилища ширмочкой из старенькой занавески, по долгу не спали и, словно мыши скребущиеся, когда все в доме уснут, все вошкались, размышляли о том, как бы их гордость – красавица дочь не осталась в старых девах на их иждивении. Супруги страшились того, что буйный нрав и упрямство Христи отгонит от нее всех претендентов в мужья и не один не захочет иметь такую бесовку в жены, ох и им бы пришлось в таком случае не сладко, ведь, когда годы начнут брать свое и красота дочери начнет увядать, тогда и вовсе на нее никто не позарится, а они – старики в таком случае сломятся под ее гнетом окончательно. Поэтому родители в тайне молились матушке-Земле о том, чтоб она послала скорее мужа для Кристины, да такого бестолкового и влюбчивого, чтоб долго не смог разглядеть ее истинной натуры.