НЕпокорная степь

Пока доверенный тумэнбаши управлялся с животными, Багыр повел пойманных невольниц к своему шатру, но один из его поверенных – Эльмат, встал у него на пути.

– Багыр Бек, – обратился к своему генералу мужчина с жиденькой бороденкой и множеством косичек на голове, – и вы их не накажите?

Главнокомандующий войска Всадников Смерти с прищуром посмотрел на своего подчиненного. От сухопарого воина разило перегаром, но он еще достаточно твердо стоял на ногах.

– Сбежавшие рабыни получили свое, когда наткнулись на стаю шакалов. Я вовремя подоспел, иначе звери растерзали бы их. Больше они не посмеют сбежать. – Уверенно заявил верзила, находясь под пристальным вниманием двух пар глаз, одни из которых были Эльмата, а другие – красивые, синие с зеленцой, смотрели на него с любопытством и тревогой.

Получив ответ, подчиненный, кажется, не был удовлетворен и, он снова заговорил, остановив своего командира, желающего поскорее увести риднянок в свое жилище.

– Одна безнаказанность неизбежно порождает другую. Дабы остальным рабыням было неугодно сбегать, этих девок нужно проучить! – С неким хищническим предвкушением проговорил мужчина, чьи крайние уголки миндалевидных глаз были высоко вздернуты вверх и это придавало его лицу коварные черты.

Эльмат выглядел лукаво не только из-за своей внешности, сам по себе это был вероломный, хитрый, изворотливый альгур склонный к жестокости и садизму, обожающий пытки и насилие, но он так же являлся хорошим бойцом и непревзойденным убийцей. Он подчинялся только тогда, когда ему было это выгодно и в случае чего, из зависти, мог с легкостью предать своих братьев по оружию. Багыр знал эти его черты и предпочитал держать такую ценную пешку подле себя, чтобы приглядывать. Тумэнбаши тоже не был дураком и прекрасно понимал, что Эльмат желает занять его место с того самого времени, как в пещерах при инициации спящие боги обделили его дарами вместе с остальными претендентами. И пока, Багыру были нужны его услуги, он играл в игры по его правилам: прислушивался к его советам, но всегда помнил, кто такой Эльмат и, чем может обернуться для него проявление слабости перед глазами вероломного подчиненного.

Багыр окинул девушек беспокойным взглядом. Та, что была помладше и не понимала эйджийской речи, уставшими глазами смотрела в пустоту, ютившись в защищающих и успокаивающих объятиях сестры, а вот та, что отказалась взять имя Сайгуль и, понимала их диалект благодаря магической подвеске, с укором и одновременно с мольбой взглянула ему в глаза, еще сильнее прижав к себе сестренку.

Тумэнбаши не мог подвергнуть свой авторитет критике, особенно в присутствии Эльмата, который тут же воспользуется его промахом в своих интересах. Верзила понимал, что эта мера необходима в суровых условиях для выживания, но вид уставшей и хрупкой риднянки с нефритовыми глазами, заставил его колебаться. Почему-то, глядя на нее в нем пробуждалось желание защитить ее и уберечь от боли и страданий, т.е. сделать так, чтобы ее чарующая улыбка с ямочками никогда не сходила с ее милого и нежного лица, но жестокий закон степей требовал возмездия за каждую провинность и наказание за любую слабость…

– Я позабочусь об этом завтра. – Отсек Багыр.

Он стал уводить девушек подальше, но подвыпивший воин, наверняка желавший развлечений, не унимался, т.к. заметил слабость в своем старшем собрате, чему был крайне рад внутренне, но возмущен снаружи.

– Но как же? Завтра по утру будет не до этого, к тому же я вижу, как вы смотрите на светловолосую рабыню. Тумэнбаши не может никого жалеть особенно рабов! Ведь, тот, кто питает слабость к кому-то, сам становиться рабом! Раб не может стоять во главе войска! – Высказался Эльмат, пытаясь зацепить своего командира, и у него это получилось с лихвой.

Незнающий поражений и преуспевающий во всем Багыр, уличенный в несостоятельности, как военачальник, сорвался с катушек. Никто не имел права укорять его в пороках, поэтому первым его желанием было отсечь острый язык Эльмата, но кто отрубает себе руку перед боем, к тому же его поверенный был отменным воином и никогда не подводил своего тумэнбаши, по крайней мере в бою. Как бы не сердился на него Багыр, все же он понимал, что в его словах вся соль, и девчонки, дерзнувшие сбежать от великого тумэнбаши, должны понести наказание, иначе его слова и положение ничего не стоят, и он, в таком случае, не имеет права вести за собой людей. Страшнее перспективы быть неверным своему слову, для величайшего эйджийского генерала было то, что вскоре его перестанут уважать собственные соратники, что подорвет его авторитет и право возглавлять войско.

Помрачневший Багыр кивнул Эльмату и тот с одобрительной улыбкой свистнул во всю силу, призывая всех товарищей по оружию собраться у лобного места.

В течении пятнадцати минут все войско со своими перепуганными рабынями собрались у позорного столба, куда командир привел беглянок. Христя, узнавшая, что их ждет наказание, упиралась и молила не трогать их. Позабыв о своей горделивости, девушка хватала Багыр Бека за его безрукавку, подшитую мехом и умоляла пощадить. Оксана при этом ревела и тряслась от страха, т.к. тоже догадалась, что за побег ее и сестрицу ждет смерть.

Мужчина был не приклонен и, ни слезы, ни мольбы не могли изменить его решения, но его выражение лица и беспокойства в глазах выдавало его, ведь он не желал причинять вред риднянкам, особенно той, что пришлась ему по вкусу. Максимум, что он хотел сделать с ней за своевольную выходку, так отомстить ей, будучи на ложе, у себя в кибитке, сделав так, чтобы она с месяц ходить не могла.

Багыр, всем сердцем сопереживая, приволок упиравшихся девиц к столбу позора, где каждый провинившийся получал свое заслуженное наказание, и, вздернув их руки к вершине столба, привязал веревкой.

По закону степей сбежавших девушек должны были истязать до полусмерти и держать у этого столба без еды и воды, пока птицы не выклюют им глаза, а дух не покинет тело, но тумэнбаши решил ограничился несколькими ударами хлыста и будет с них…

Девушки стояли лицом к столбу, когда Багыр, при полусотне зрителей, разорвал туники девушек одним махом и оголил их спины. Угрюмый и одолеваемый сомнениями, он долго собирался, но своим промедлением он лишь больше наводил страха на жертв, а на зрителей жажду представления от предвкушения проливающейся крови.

Под улюлюканье и подначивание своих развеселившихся хмельных воинов, под рыдания и взгляды остальных невольниц, полные ужаса, верзила стиснул зубы, решился, и вздувшиеся желваки на скулах подтвердили неизбежное. Он, крепко обхватив рукоять кнута, вздернул плеть вверх и направил ее на белоснежные спины, замерших в страшном ожидании риднякок. Плеть с треском опустилась на белую кожу и прижгла нежный покров, разрисовав его вздувшимися красными полосами. Словно кисть художника творила она свое искусство на белом, нетронутом до селе, полотне. Не смотря на то, что мужчина ударил в пол силы, боль от удара была такой адской, что обе сестры взвизгнули разом и синхронно их ноги подкосились. Боль, страх, горечь и отчаяние охватили их девичьи сердца.

Крепкая мужская рука, сжимающая рукоять хлыста дрогнула, а сам тумэнбаши -всегда храбрый и бесстрастный, поколебался, когда увидел, как некогда хитрые чарующие глаза помутились от ужаса. Меньше всего он хотел причинять боль своей невольнице, заставившей его ночью тонуть в наслаждении, и, из-за этого его сердце сжалось от жалости. Но, кроме сострадания его одолевало и другое чувство – чувство предательства за ее побег, особенно после того, как девчонка таяла в его руках. Ее расчетливость нанесла больше всего оскорбления его эго, и он не мог допустить этого еще раз: либо он подчинит себе красавицу иноземку, либо сам пропадет…

Первый удар заставил девушек покрыться потом, второй – осушил их рты до суха, испарив слюну. Лишь эти несколько ударов плетью лишили девушек сил, но Христе, как зачинщице досталось больше всего ударов от рук своего любовника, и в отличии от своей сестры, которая, получила лишь пару шлепков и все еще могла удержаться на ногах, она не выдержав боли от поцелуев кожаной плети, потеряла сознание, так и не попросив прощение у сестры.

9

Туман в глазах и звон в ушах понемногу стихли, когда Кристина очнулась. По шуму и суматохе за тонкими стенами яранги, она поняла, что уже наступило утро и весь лагерь снимается с места.

Девушка открыла свои глаза. Она лежала на подушках и шкурах, на животе, а ее обнаженная кожа на спине, испещренная пересекающимися линиями, горела огнем, как от каленного железа. Незримо она ощущала, чье-то присутствие, но не видела никого.

–Ым-м-м. – Издала она протяжный стон, когда попробовала пошевелиться, но боль не дала ей этого сделать.

– Тш-ш-ш, не шевелись, – прошептал ей знакомый хриплый мужской голос, который звучал мягко, – твои раны еще не затянулись. Я помазал их заживляющей мазью, благодаря чему исцеление пройдет быстрее, но боль еще будет беспокоить некоторое время.

Кристина ничего не ответила, хотя ей очень хотелось съязвить в своей излюбленной манере, но обида на Багыра была слишком велика, ведь в прошлом ее никогда не наказывали, а тем более не били.

Надув губы она отвернула свое хорошенькое, но изнеможенное личико в противоположную сторону от мужчины, чтобы не видеть его физиономию своими глазами, под которыми залегли еле заметные тени, но и они не могли испортить естественной красоты риднянской дивчины.