Монтикор. Молчание тигра

А теперь прими мои ответные вопросы. Что значат твои слова о том, что ты планируешь сценарий для Стокгольмского городского театра? Это у тебя проект в мыслях или он имеет реальные формы? Пожалуйста, не заслоняй историю твоего отца другими историями. Это было бы так же неправильно, как ставить в один ряд книги Пруста и детские книжки-картинки, Мухаммеда Али и лягушонка Кермита, песни Элтона Джона и кого угодно еще. Ладно?

Присоединяю к письму наше с твоим родителем рандеву в Табарке (и рандеву твоего отца с первым его рабочим фотоаппаратом).

Твой заново обретенный друг

Кадир

PS: Твое предложение начать нашу книгу в Швеции интересно. Но от корней неправильно. Меморируй, как твой отец цитировал Феликса Надара, фотографа Шарля Бодлера: «Лучше всего получаются портреты тех, с кем ты близко знаком». Это правило работает и у писателей. Как сможешь ты (и читатели) узнать силуэт твоего родителя и понять его позднейшие действия, если не изобразить прежде исторический этап его истории? Будем надеяться, что некоторые мотивы из жизни твоего отца распознаются тебе как отражение твоей собственной жизни. И вот еще что: изображать то, что ты зовешь «предысторией», в прустовской манере взглядов в прошлое требует монструозного таланта. Тебе это точно под силу? Тебе, едва способному сформулировать одно-одинешенное письмо без англицизмов и орфографических ошибок! Нет уж, веди всё по хронологии и точка.

Был 1972 год, когда мы с твоим отцом отбыли с джендубской фабрики печенья, упаковав наши хлипкие чемоданы и заняв своими телами места в автобусе до пункта назначения Табарка. Мы коллекционировали финансы с усердием японцев. Обеспечив прожиточную экономику на несколько недель, мы отправились навстречу нашим новым жизням!!!

В следующей сцене мы оседаем в совместном жилище, белом пайоте, крохотном однокомнатном домике с соломенной крышей, таких в те времена много располагались на побережье Табарки, и сдавались они тем, у кого концы плохо сводились с концами. По ночам под крышей шуршали ящерки, но в дом никогда не падали. Может, тебе стоит взять этих ящерок за символ нашего бытия? («Подобно ящеркам друзья в нашем союзе шуршали под крышей жизни, не позволяя себе полететь спинкой вниз к той пропасти, что мы зовем полом».)

Твой отец решил устроиться в фотолабораторию в Табарке, а я получил работу посудомоя на кухне отеля «Мажестик». И пока я мыл вилки с ложками и полировал бокалы, твой родитель обучался основам проявления фотографии. Любезный (но сверхмерно косоглазый) патрон Ашраф принял Аббаса на роль помощника и научил его, как замерять температуру и смешивать смеси, как перематывать и фиксировать, промывать и сушить. И что за проявкой идет увеличение, за ванночкой с проявителем – ванночка с фиксажем и насколько витально важно хорошенько промыть пленку от фиксажа, чтобы фотографии не пожелтели раньше времени. Приспособления, которыми Ашраф располагал в своей лаборатории, были вполне примитивны. Задники Ашраф раскрасил личными руками и дал им всем имена: «Современная любовь», «Классическая любовь», «Любовь в Венеции», а также один комический – «Астерикс и Обеликс». Фиксаж, который профессиональные фотографы используют одиножды, Ашраф эксплуатировал, пока жидкость не превращалась в густую кашу. Презрев фотометры, Ашраф полагался на свою пульсирующую интуицию при определении яркости света, а вместо перчаток его в целости устраивало окунать негативы в проявитель голыми руками.

По-настоящему творческий процесс начинался, когда Аббас заканчивал обработку негативов, а Ашраф доставал свою коробку с красками. Там был заостренный карандаш, которым Ашраф подтемнял негатив, так чтобы цвет лица на портретных снимках делался таким же светлым, каким хотелось видеть на фото его клиентам. Там были японские бумажные краски, которыми Ашраф с большим тщанием колорировал одежду клиентов до нужного оттенка. Твой родитель всосал в себя все знания с жадностью усохшей губки.

По большей части твой отец занимал свое время фотографиями на паспорт, но иногда к нему заглядывали туристы, и их негативы всегда копировали друг друга под копирку. Одни и те же раскрасневшиеся в улыбке потные туристские тела в свободных майках на фоне архитектурных красот Сиди Бу Саида, на тунисском рынке, на развалине Карфагена. В те исторические времена туризм в Тунисе был еще недоразвит. Всего два больших отеля открыли свои двери, и поток европейских туристов был все еще довольно лимитированным. Весь современный элитарный ассортимент вроде прицепленных к катеру парашютов, катаний на бананах и европейских ревю и еженедельников оставался пока в нескором будущем. Не было никаких бутиков, которые бы продавали плюшевых верблюдов и футболки с юмористическими надписями «I Love Tunisia» или «My parents went to Tunisia and all I got was this lousy t-shirt»[27].

Здесь можешь внедрить эротичную сцену, где мы с твоим отцом и лоснящимися от масла бельгийками играем в лимбо и, выгнувшись всем телом, проползаем в ритм музыке под все ниже опускающимся шестом, танцуем диско с блудными британками, визитируем обратную сторону француженок и салютируем близняшек-немок в джакузи. Можешь изобразить отельный балкон, где пышноформые португалки стоят на коленях, их помадные рты широко открылись, чтобы впиться в ликующее естество, а сами друзья тем временем попивают коктейли с кокосовым молоком.

Такое эротичное многообразие звучит для тебя странновато? Ты, может, вопрошаешь, как это нам получалось привлекать интерес туристочек? Позволь объяснить тебе: та эпоха сильно отличалась от этой. В те времена слово «араб» не ассимилировалось ни с чем похожим на провокацию или вирус. Скорее наоборот. В те времена арабскость имела неутомимую сексуальную притягательность! Арабская национальность внушала ту же позитивность, что уличный орган (то есть шарманка, усекаешь метафору?) Неутомимы числом были туристочки, которые призывали меня в свои ночные отельные номера, после того как я сообщал комплименты их золотистой коже. Неисчислимы были туристочки, которые исторгали эротичные стоны, когда твой родитель выводил на песке их имена арабской вязью или славил их красоту, читая выдуманную арабскую поэзию и потом переводя ее на французский. (Он прибегал к несуразным фразам вроде «гравий хорош», «возьмите свое полотенце» или «твой нос уж очень страшен», а потом, преисполнившись серьезным лицом, экспрессировал эти слова во французские фразы любовного характера).

Впрочем, наши с твоим отцом куртуазные ритуалы имели основательную непохожесть. В то время, как твой родитель с умением дела применял «тихого усердного поэта с раненой душой и взглядом печальных глаз, устремленным в звездное небо», я вел линию «оптимистического посудомоя, щедрого на комплименты, с заметным чувством юмора и любовью к покеру».

Юность в своей пьянящей роскоши придавала особый силуэт тому волшебному времени. Когда в памяти я нахожу теперь все эротичные ночи любви, все тени телесных конечностей, все сливающиеся стоны и все пробуждения утром в незнакомых отелях с похмельной головой, меня наполняет особая радость, которую мы называем ностальгией (или грустью).

К осени пришел тот день, когда накопленные финансы твоего отца оплатили ему работающий фотоаппарат – блестящий черный «кодак инстаматик», компактный по форме, сделанный из металла и со сверхсовременной зарядной системой. Надо ли нашей книге углубляться в технические детали? Как думаешь, читателям интересно будет узнать подробно про выдержку, бленды и типы линз? Может, просто напишем: «Мой отец инвестировал финансы в фотокамеру и взялся за документирование Табарки тех дней. Он больше концентрировался на картинке, чем на технике съемки. Вот как он формулировал это в поэтичном духе: “Что есть картинка, если не затычка для текучего песка, который мы зовем песочными часами жизни?”».

Или вот как напишем:

«Камера моего отца, разумеется, относилась к той элитной марке, которую мы и сегодня ассоциируем с отменнейшим качеством: [X]».

(Тут можешь присовокупить название того производителя камер, который предложит тебе самое большое финансовое вознаграждение.)

Внезапно твой отец получил в постоянные спутники фотоаппарат. Он теперь постоянно складывал большими и указательными пальцами рук воображаемый кадр, понарошку щелкал вспышкой, и бормотал у себя под носом «parfait parfait»[28]. Он начал представляться как «photographe artistique»[29] и инвестировал капиталы в черный берет французского фасона. В предрассветные ранние часы он сообщал с меланхоличным лицом, как сила фотографии перевернула его душу:

«Короче… реальность жизни она вроде как… короче, с тех пор, как я открыл фотографию, очень много… как это сказать… у жизни теперь новый блеск, в общем… я о том, что… (ик) у всех видов теперь вроде как

такая

такая

(ик)

вроде как глубина вечности… усекаешь, Кадир? Да ты… Ты вообще слушаешь, или тебя загипнотизировали буфера той голландской мочалки?» (Должен признаться – буфера меня загипнотизировали.)

Я помню, твой отец вернулся к этому обсуждению в 2001 году в электронном письме, которое написал мне, находясь в доме одного палестинского семейства, проживавшего в оккупированной Рамалле. Он писал: «Эх, Кадир! Что может поменять жизнь сильнее, чем волшебство понимания, что всё имеет потенциал застыть в одночасье?» Это очень красивая фраза, надо позже присовокупить ее в книгу. (Только не включай ее продолжение: «Лишь одно… 53 года угнетения кровожадной властью оккупантов! На хрен потенциал застывания!») Ты понимаешь слова твоего родителя или они переходят за грань туманности? Может быть, это ощущение совпадает с твоим открытием писательства? Если так, то добавь раздел, где напишешь «И как всегда, гениальный Кадир оказался совершенно прав…»

Кадир действительно в чем-то прав, и, вчитываясь в написанные им буквы, ты вспоминаешь тот день, когда научился читать, наверное, за год до приезда Кадира. Ты едешь на электричке в южную часть Стокгольма вместе с папой, чтобы помочь дедушке с уборкой склада при его магазине вывесок. Вверх по лестнице с перрона, мимо стройки, где возводят торговый центр, через до жути пустую площадь, и вот вы входите в двери магазина, где сидит дедушка, еле видный за огромным кассовым аппаратом с круглыми клавишами, и слушает «Шведское радио». Вы здороваетесь с дедушкой, он что-то кашляет в ответ и чешет свою культю, а вы отправляетесь прямиком на склад, где папа подбирает тряпки и принимается протирать старые таблички специальной жидкостью, которая сильно шибает в нос. Ты слоняешься по складу, который дедушка до отказа набил всякой всячиной. Один угол занимает пожелтевший от времени холодильник с округлыми формами и мешки, наполненные металлическими бутылочными крышками, видавшими еще Густава Васу. Ты крутишь в руках таблички, делаешь вид, что тоже их натираешь, хотя на самом деле просто копируешь папины движения. И вдруг твой взгляд липнет к одной из табличек и ты наконец понимаешь, что дедушкина коллекция – это не просто плоды какого-то странного пенсионерского хобби, а широченный портал для перемещения во времени и для приема сигналов из прошлого. Потому что не одна эта, а вообще все старые таблички испещрены буквами, которые выглядят точь-в-точь как те, что ты изучал, готовясь к школе. Потихоньку ты начинаешь продираться вперед… С-с-сааа-мааа… йин. Зи-ви без из-зо-ги! Мыло Олд Спис, Стоматол, Йадио Филипс – блазенство звука. Поначалу ты читаешь скорее чтобы покрасоваться, показать папе, что ты практически эксперт по чтению. Но папе, похоже, не до тебя, как бы громко ты ни читал. Пейте наси соки. Здесь пйодают мойозеное Айла. Какао Мазетти Эгон, незно, вкусно, полезно. Сложности у тебя только со звуками «р», «ж» и «ш». Но ты не сдаешься, потому что в этих табличках столько таинственных сигналов, шифровок о мутных исторических штуковинах, которые понятны только тебе одному, например, об октановом масле или минейальной воде Йамлёса. И сильнее всего врезается в память табличка с изображением мужчины, который курит трубку, на голове у него коричневая шляпа, позади какая-то водная линия горизонта, ты всегда считал его каким-нибудь твоим предком, потому что кожа у него такая же темная, как у тебя, а скрещенные на груди руки еще волосатее, чем папины. Но в этот самый день до тебя доходит, что он вообще-то просто рекламирует что-то под названием «Табак фабйики Тидеманна», и ты как раз собираешься похвастаться перед папой своей удивительной способностью к чтению, но внезапно со стороны кассы громом гремит дедушкин голос: Фабрики! Р, черт побери! Не фабйики! И когда ты научишься говорить по-человечески?! А папа переспрашивает: Что он сказал? И ты отвечаешь: Что у меня талант к чтению. А дедушка кричит: Что он сказал? И ты отвечаешь: Что у тебя потрясающая коллекция табличек.

Хочешь узнать, что документировал фотоаппарат твоего родителя? Всё. Абсолютно всё. Красота его фотографических кадров предсказывает его перспективный успех. Там есть улыбающийся хозяин ресторана, победитель конкурса рыбаков, мальчишки, ныряющие у камней. Там есть сотни снимков с силуэтами птиц в лучах солнца. Там есть британские туристы, разомлевшие на пляже от гашишевого дурмана. Там есть я, лучший друг твоего отца. С сигаретой в уголке рта, щурюсь от солнца, в бежевой армейской рубахе, в обществе двух раскрасневшихся немок с широкими улыбками. Или в окружении двух моих новых партнеров по покеру, с которыми я делил общество, пока твой отец нас фотографировал. И есть там, само собой, его автопортреты, сделанные на автоспуске: черно-белые, размытые, он там с отросшими кудрями, с хорошо отработанным продернутым грустью взглядом в стиле Отиса, одежда в небрежном европейском стиле: брюки-клеш, белая футболка в обтяжку и сандалии из мягкой кожи.

Иногда твой родитель отправлялся в одиночные ночные экспедиции к горе Крумири, чтобы задокументировать плеск горной реки, сбор воды крестьянками, рассветные минареты мечетей и колыхание колосьев на пшеничных полях. Он ретируется в пайот в лучах утреннего солнца, со счастливой улыбкой на губах и свежеприобретенным хлебом подмышкой.

Тут предлагаю присовокупить какой-нибудь снимок, сделанный первым фотоаппаратом твоего отца. Что думаешь о сканированном снимке, который я присоединяю к моему письму тебе? На нем твой родитель и я в отельном номере одной очень сильно весомой бельгийской туристки. Резкость у снимка не вполне идеальная, зато ностальгическая ценность в целости оправдает публикацию, как думаешь? Будни шли своим ходом, меняя месяцы и годы. Бургибу[30] избрали в пожизненное президенство, туристическая отрасль Табарки росла в унисон с фотоколлекцией твоего родителя. И все это время он не оставлял амбиций набрать капитал и перейти за пределы Туниса навстречу интернациональной карьере фотографа.

Тут сомневающийся читатель может воскликнуть: «Чего же он тогда не едет за границы? Зачем застревает в Табарке, если его так сильно тянет в большой мир?»

Вот что ответит на это книга:

«Милый читатель. Даже НЕ ДУМАЙ думать, что мой отец из тех, кого немцы называют “Hähnchen”, англичане “chicken boy”, а шведы привычно зовут “зайчишкой”. Дефинировать эти годы как потерянные или бездейственные было бы ложью и полной неправдой. Да, пожалуй, число напечатанных моим отцом снимков было сильно меньше его словесных замыслов. Да, не спорю, он слишком усердно инвестировал свой капитал в коктейли с зонтиками и подарки для разномастных туристочек. Да, не спорю, совместно с Кадиром он консумировал свое ежедневное пиво, а иногда проводил вечера в облаке гашиша. Но позвольте мне торжественно заявить: а кто в юные свои дни поступал иначе? Напомню также о планировочном таланте моего отца! С целеустремленностью немца и упорядоченностью шведа мой родитель взялся за мысленные приготовления, которые бы привели его к интернациональной фотографической карьере.

Важнее всего были языки: Аббас сам у себя стал преподавателем, и его впечатлительная дрессура языков мира… впечатляла. И сегодня он частенько повторяет: “Что есть язык, если не отмыкатель замков к тем запертым дверям, за которыми живут (или покоятся) души?”

Пока некоторые его соотечественники все крепче запутывались в той неразберихе, которую можно назвать политическим фундаментализмом, Аббас посвящал многие свои часы и динары туристским разговорникам, обретенным в книжном магазине Табарки. При помощи путеводителей по разным странам его язык до блеска оттачивал витально важные для фотографа фразы на английском, немецком, испанском, итальянском и русском. Уверенным ковбойским движением приподнимая шляпу, он репетировал: «Hey nice beautiful girl, how are you, do you want to please be a supermodel?»[31] С испанской улыбкой тореадора пришепетывал: «Dónde está el museo de arte?»[32] Прямым и жестким, как палка, языком настоящего итальянца прикрикивал: «Aspetti! Può parlare piu lentamente, per favore?»[33] И, стоя перед зеркалом, постукивал рукой по воображаемой ракетке и спрашивал сам у себя: «Tennis, Willst Du speilen?»[34] Доведенный до перфекции французский, разумеется, давно уже имелся у моего отца в приватном наличии.

Взяв контроль над языками, Аббас расширил круг своих инвестирований и начал покупать французские модные журналы. И именно там в 1976 году натолкнулся на фотографию очень симпатичной бразильянки. Имя ее было Сильвия, в статье рассказывалось, как она совсем недавно сообщила о своем любовном альянсе с королем Швеции. Повлияло ли это на будущее Аббаса? Может и так. Но наверняка нет. Витальнее, пожалуй, стала для него биография его кумира Роберта Капы, которую Аббас перечитывал до дырок. Капа, грандиозный мастер фотографии с бархатным взглядом, запечатлевший объективом всё от Гражданской войны в Испании до Дня “Д”, познавший близкую дружбу с Хемингуэем и близкую любовь с Ингрид Бергман…

Позвольте представить вам:

Мой отец!

Символ глобального современного перекрестья, где восток встречается с западом, Иисус с Магомедом, где искупление обретает символический человечий облик, почти что Лайонел Ричи для рас и музыки!»

Хм… Надеюсь, ты не решишь, что в этом отрывке я перебрал с конфликтностью? Но если подумать о том, что будет дальше, читателю витально важно понимать те мечты, которые жгли изнутри юношескую грудь твоего родителя.

Следующая сцена приглашает читателя в лето 1976 года. Года, когда весь мир греется в лучах «KC and the Sunshine Band», а террористические формирования вроде НФОП[35], команды Карлоса[36] и «Фракции Красной армии»[37] внушают миру ужас угонами самолетов, захватами заложников и взрывами бомб. Года, когда мы с твоим отцом начали наращивать на наших молодых угловатых телах солидную барменскую корпуленцию. Но наш умственный склад не поменялся. Ни религия, ни политика, ни традиции не могли стать преградой нашим ночным кутежам на пляжах при свете костра в обществе нежных туристочек в узких бикини. Волны набегают, чья-то гитара тренькает «Lay Lady Lay»[38], раскуренная трубка переходит из рук в руки, а беседы, исполненные гармонии, крутятся вокруг краткости бытия, фрустрации западного мира и благодатного мистицизма Востока. То были рецидивные темы, туристы все время хотели на них говорить, а мы катили накатанное. Хотя твой родитель и начал уже испытывать раздражительность из-за этого беспрерывного внимания к насущной разнице между нашим и их мирами.

И вдруг я вижу перед собой твоего отца, золотисто-оранжевого в свете костра, он сидит по ту сторону, в черно-звездной раме ночи. Глаза его, обычно блудящие в поисках самой крупногрудой туристочки, вдруг позабыли свою искательную манеру. Твой родитель сидит с распрямленной спиной, как гиена, и не может оторвать взгляд от группы женщин в стороне от всех. Я отлично помню, как он облизывает губы и спазмирует горлом. Потом продвигается медленно, шаг за шагом, все ближе к тем женщинам, чей язык звучит для меня распевной трелью фьюти-фьюти-фьюти-фьють.

Необычность этого эпизода в том, что привычный для твоего отца дар флирта вдруг как украли. Когда пришла пора включать «поэтичного казанову с раненой душой и взглядом за горизонт», он угораздил разбить бокал и чуть не вогнал осколки себе в ступню. Шатнувшись в сторону, он опустил руку на горящую головешку, а когда тело наконец вернулось к прежнему балансу и он добрался до хихикающих женщин, все они отказались от глотка вина из предложенной им бутылки. А что же твой отец? Этот эксперт по куртуазным ухаживаниям так и остался стоять, штанины джинсов закатаны, ветерок мягко треплет локоны. Не знает, куда деть руки, как будто отрастил лишние, ногами роет песок, зубами кусает нижнюю губу и…

Тут она НАКОНЕЦ-ТО поднимает глаза. Та, для которой до этого момента твой отец был как пустое место. Она… та шведка, которая похитила взгляд его глаз.

Пусть время замрет, а волны остановят бег. Пусть длинные тени встанут на месте, а искры костра зацепенеют. Их взгляды встретятся. И пусть все застынет в полной бессловесности, а потом…

Потом?

Потом БАЦ – она протягивает руку. Твой родитель стоит в потерянности, как пропавшая перчатка, от того, что она так берет на себя инициативу, а рука у нее мягкая, как белый песок, но силой своей пробирает, как жгучая приправа харисса, глаза ее не моргают, она называет свою фамилию, совершенно серьезная, а он думает, что она, похоже, первая, кого не инфицировала его куртуазная улыбка. И вот он держит в руке ее руку, вдыхает ее лавандовый аромат, а в голове у него СВИЩЕТ от этого аромата, а земля вибрирует под ногами, а в мыслях туман, облака циркулируют в воздухе, а ночное небо рассыпается молниями, и с него вдруг летят вниз сотни метеоритов, а рыбацкие лодки на горизонте вдруг вспыхивают аварийными огнями, а сошедшие с небес хоры ангелов поют ОСАННЫ, и ГРОМОГЛАСНО разносится органная музыка, и УЛИЧНЫЕ ПСЫ ВОЮТ, и ВОЗДУХ ТЕРЯЕТ КИСЛОРОД, и ВУЛКАНЫ ИСТОРГАЮТСЯ, и КОКТЕЙЛИ С ЗОНТИКАМИ ВДРЕБЕЗГИ ЛЕТЯТ С БАРНЫХ СТОЕК, и КАРАНДАШ АШРАФА ЛОМАЕТСЯ О НЕГАТИВ, и ГДЕ-ТО В ПОДЗЕМНОЙ ЛАБОРАТОРИИ ШКАЛА РИХТЕРА ПОДСКАКИВАЕТ ВСЕ ВЫШЕ, ВЫШЕ, ВЫШЕ, ПОКА РТУТНЫЕ ШАРИКИ НЕ РАЗБИВАЮТ ЕМКОСТЬ И НЕ РАЗЛЕТАЮТСЯ КАК МАЗУТ, ИСПАЧКАВ БЕЛЫЕ ХАЛАТЫ УЧЕНЫХ, ДРЕВНИЕ ФАКСОВЫЕ АППАРАТЫ И КОМПЬЮТЕРНЫЕ ЭКРАНЫ СО СТРОКАМИ СТАРОМОДНО-ЗЕЛЕНОГО ТЕКСТА НА НИХ!!!

(Внимание: Ничего из этого не имело своего места в реальности! Это все метафорический символ сильных эмоций твоего отца при встрече с твоей матерью.)

С чего начался их разговор? Кто помнит? Кому какое дело? Может, твой отец попытался неуспешно комплиментировать ее схожесть с королевой Сильвией? Может, сказал что-то шутливое в сторону шведского климата? Что-то такое про белых медведей с пингвинами, Бьёрна Борга и Аббу?

Мне про это неизвестно. Знаю только, что ей понадобилась четверть часа, чтобы снизить свой к нему скепсис. Потихоньку ее ответы начинают складываться не из одного слова, а из нескольких сразу. Потихоньку твоя будущая мать начала в первый раз улыбаться своей улыбкой. Потихоньку твой отец восстановил свою способность к куртуазным ритуалам. Он рассказывает свои юмористичные истории. Демонстрирует свой коронный щелчок пальцами. И тайком дует на полученный ожог. Все это время в моей голове шепчет мысль: «Происходит что-то особенное, сейчас, кажется, впервые Аббаса подкосила невидавшая виды инфекция, которую мы зовем любовью!»

Я не ошибся. Поздно ночью твой отец вломился в пайот, в его карих глазах полыхала страсть.

– Ее зовут Бергман! Ее зовут Пернилла БЕРГМАН!

Его язык снова и снова повторял мантру этого странного имени: «Бергман… Пернилла Бергман! Она стюардесса из Швеции! Бергман! Как Ингрид! Твои уши хоть раз слышали имя нежнее этого?»

Как будто он всю жизнь ждал именно эту шведскую стюардессу с таким диковинным именем. Как будто память обо всех остальных европейских женщинах, которые обидели его сердце, вдруг выветрилась насовсем.

Я принес ему свои поздравления и добавил:

– Они с Ингрид родственницы?

– Нет, конечно, нет. Я ее тоже спросил. Фамилия Бергман встречается в Швеции за каждым углом. Хочешь узнать ее символический смысл? Знаешь, что такое Бергман на шведском?

– Объясни уж, пожалуйста.

– Человек с горы!

– Вот как!

– А теперь сравни с моей фамилией… Кемири!!! Почти то же самое! Человек с Крумири!

Столкнувшись нос в нос с наивной эйфорией твоего отца, я наполнился странным чувством, похожим на ревность. Вместо того чтобы поздравить его или поправить выдуманную им символику, я сказал:

– Так тебе сегодня захотелось немного кофе с молоком?

Твой отец резко замолчал и уставил на меня сузившиеся зрачки.

– Что? – вскричал он. – Что ты сейчас произнес? Хочешь грязнить мой новообретенный роман с Перниллой «кофем с молоком»? Повтори-ка, если посмеешь!

– Прости, прости! Прими мое прощение!

Твой отец опустил правую руку, помедлил с рукой у талии, а потом протянул ее с дружественным рукопожатием.

– Прости, Кадир… Не знаю… Просто это… Просто сейчас оно по-особенному… Таких эмоций я раньше не имел ни с кем.

Когда мы уже легли, твой отец шепотом спросил: