Монтикор. Молчание тигра

(Ты еще изобрази, может, двух парящих в восходном небе птичек, которые слетаются и улыбаются друг другу клювиками, а потом уносятся вместе в сторону гор Крумири. [Это будет вроде как символ нашей зародышной дружбы.])

Мы с твоим отцом быстро связали нашу дружбу красивым бессловесным узлом. В первый же день, на уроке, который вел Файсал, мы расположили свои тела за одну парту. В обед я показал, как спрятать сладости под футболку так, чтобы не навлечь зависть старших мальчиков. В часы сиесты я выкладывал вопрос за вопросом о том, откуда он, а твой отец пытался оппонировать, но… язык его так и не поддавался ему. Он размахивал руками. Он демонстрировал мне черно-белый снимок со строго костюмированным мужчиной, который обедал с двумя европейцами. Он позволил мне подержать узловатый каштан. Но губы его не проговорили ни слова. Очень скоро за это его стали нежно обзывать ироничным арабским синонимом словам «человек, который говорит столько же, как тот, кто проглотил радио».

Немота твоего отца будила в Шарифе заботу. Он стал ее любимчиком, и часто ассистировал ей в делах по дому. Она пыталась лечить его немоту консистентной разговорчивостью. Она обсуждала с ним землю и небеса, погоду и природу, деревенские слухи и знакомства, заоблачные цены на порошок паприки и эротические похождения наших соседей. Из ревности к такому заметному вниманию Шарифы, которое получал твой отец, Файсал стал приперчивать его ладони штрафными ударами розог. Он ожидал, что твой отец запричитает, но под ударами краснели лишь ладони, они кровили и рубцевались константными шрамами. Немота твоего отца оставалась перманентной. (И вот ведь странно, что речевые проблемы отца потом перешли к тебе тоже, правда? Ты же помнишь, какие трудности вызывало у тебя в детстве прононсирование простейших звуков «р» и «ш»?)

Перенесемся теперь из весны в осень и в новую зиму. На улице пусть свирепеет холод, пусть смолкнут сверчки. Мы с твоим отцом играли в бессловесные игры, грызли на пару семечки, шпионили за местными девчонками, ходившими за водой. Мы разработали детальный жестовый язык, который понимали мы одни.

Ночи твоего отца все еще полнились внезапным бодрствованием, воспоминаниями о мамином крике, искрами и ревом огня, прорезавшими ночь демаркациями. Часто вместе со слезами на память приходили образы, всегда хранившие бесформенные черты. Я пытался утешить его слезы, но не всякую печаль можно унять. Бывают такие, что не унимаются. Вот тебе трагедийная правда жизни.

Тут предлагаю тебе дописать немного твоих мемуаров о летних каникулах в Тунисе. Если боишься, что придется соперничать с моей метафоричной цветистостью, можешь варьироваться от меня форматом.

Помнишь ты что-нибудь из Джендубы?

Как же не помнить Джендубу…

Город на западе Туниса, откуда берутся папы. Город, где крестьяне с морщинистыми лицами под соломенными шляпами сидят, завалившись вбок, на конях, а красные трактора с грохотом ворочают железные прутья. Ты помнишь суматошный сук[7], хаджей, которые закусывают зубами белую головную накидку, кинотеатр, где крутят китайские кунг-фу боевики с немецкими субтитрами. Помнишь, как в хамаме на тело наваливается усталость и как бесконечно растираешь по коже катышки грязного пота, помнишь папино волосатое тело и как потом едешь домой в кузове машины, а мимо пролетают кактусы и горы собранного чеснока. Но лучше всего ты помнишь бабушку Шарифу, такую толстую, что ей всегда приходилось протискиваться в двери бочком. Шарифу, которая похлопывала тебя в знак приветствия, называла фелузом[8] и вечно щипала за живот, проверяя, много ли там подкожного жирка, а потом бранила папу, ведь ты вконец отощал на этой не пойми какой шведской еде. А еще ты помнишь дедушку Файсала, деревенского учителя на пенсии, с аптечкой в руках, который всегда вставал на защиту Джендубы и утверждал, что город вообще-то во многом похож на Нью-Йорк. И тот и другой находятся вблизи больших рек. И тем и другим управляют идиоты. В обоих городах такси желтые. В обоих большие проблемы с мусором. И в обоих сложно потеряться: у Нью-Йорка есть его система нумерации улиц, а у нас наша гениальная алфавитная система, после этого Файсал улыбался, а его белые усы нависали второй улыбкой, ведь нет нужды объяснять, чей двоюродный брат придумал дорожную систему в Джендубе…

А еще оба города заслужили целую кучу прозвищ. У Нью-Йорка это «Большое яблоко», «Плавильный котел», «Столица мира», «Город, который никогда не спит». У Джендубы – «Жопа мира», «Подмышка», «Сауна», «Слепая кишка», «Ослиная задница», «Духовка», «Жаровня», «Печка» и папин ироничный вариант «Морозилка». И только когда папе хочется подчеркнуть свою образованность, он говорит, что вы поедете на лето в «anus rectum»[9].

И всех папиных друзей ты тоже помнишь. Путь из аэропорта до дома на «Мерседесе» Омара, выпущенном когда-то в шестидесятые, с заклеенными скотчем колпаками на колесах, праздничный по случаю вашего приезда кускус дома у Ульфат и ее семьи, громогласные приветствия Амина, теплое колено Смирды. Всеобщие вздохи, когда Надир как обычно начинает хвастаться портным, который берется шить штаны с брючинами разной длины, и это без всякой наценки. И помнишь еще удивительно много всего: наколки на гигантских бицепсах Суфьяна, левую руку Дхиба, она у него всегда намного коричневее правой из-за долгих часов за рулем такси, помнишь ночи, когда ты спал на крыше, запах свежевыстиранного белья, кальян с яблочным дымом и только что испеченные булочки с фабрики Эмира. Сумерки на островках безопасности центральных городских улиц, ты сидишь там с бабушкой, с хрустом разламываешь на части дольку арбуза, сплевываешь косточки в сторону проезжающих мимо автомобилей, машешь рукой Дхибу и его такси, дразнишь его сладкой мякотью, а розоватый арбузный сок медленно стекает по запястью. Весь вопрос только в том, подходит ли хоть что-то из этого для книги о твоем отце? Пожалуй, что нет. Пожалуй, для начала пусть Кадир руководит процессом… Потому что Кадира ты ведь тоже помнишь. Папиного лучшего друга. Падкого на женщин расточителя комплиментов в сиреневом костюме, того самого, который приехал в Швецию навестить вас в середине восьмидесятых и покинул ваш дом в страшном негодовании по причине, которую ты уже не помнишь. Что же там случилось на самом деле?

В следующей сцене наступает зима 1964 года. Вершины гор Крумири белятся от снега, а твой родитель проживает у Шарифы два года. Два года тотальной немоты. Два года без единого шепотания.

В тот зимний день все сидели и дрожали в столовой, мы вкушали нашу еду и задували себе на руки теплым воздухом. Помню, как твой отец вдруг левитировал свое тело и пошагал на кухню к Шарифе, хотя это было совершенно против правил. Я на расстоянии видел, как он прокашлял свое четырнадцатилетнее горло, отлепил язык и… заговорил!

– Экхм… Можно мне, пожалуйста, добавки. Я не наелся.

Голос у него был совсем нормальный, просто немного осиплый. Шарифин рот округлел, она захлопала им как удивленная рыба.

– Извините, можно мне немного еще? – репетировал твой отец, добавив голосу децибелов.

– Если не дадите добавки, я случайно вспомню кое-какие сплетни… Когда все думают, что ты немой, при тебе такое рассказывают. Понимаете, к чему клоню? Вы ж не хотите, чтобы Файсал узнал…

На этом месте голос твоего родителя упал до неслышного шепотания. Шарифа так шокировалась, что взяла и (впервые за всю мировую историю) выдала массированную порцию добавки. С того дня Шарифа с тройственным вниманием фаворизировала твоему отцу (а Файсал с тройственным же старанием его недолюбливал).

Отчего к твоему родителю вернулась вдруг языковая потенция? Не имею представления. Иногда жизнь упрямливо не попадает в каноны, которые надобятся для книги. Когда будет книга, надо сформулировать ясный мотив для его победы над языком, чтобы не вводить читателей в недоумение. Как тебе такой вариант: он идет в лес, марширует мимо каштана, ему на голову сваливается орех, и он кричит «АЙ!» Потом пусть он у тебя скажет: «О, каштан, как символично, что он исцелил мою немоту». Или можешь погрузить его в магическое сновидение, чтобы он там обозрел будущее в модернистском потоке сознания в манере Джойса: «Ооо-мне-предстоит-кокетничать-со-шведской-стюардессой-а-вон-я-на-ужине-с-Юргеном-Хабермасом[10]-А-тут-я-скажу-речь-на-вручении-мне-премии-как-лучшему-фотографу-в-посольстве-Канады-в-Египте! Пожалуй-надо-мне-заставить-мой-язык-заработать!» Выбирай сам, что лучше.

С даром говорения наша с твоим отцом дружба окрепла надежной скалой. Я никогда не спрашивал у него о причинах молчания, но зато хотел знать всё о его родителях и о его жизни. И он описал ее своим голосом и словами, которые вдруг хлынули из него как кровь из лифта в «Сиянии». Он рассказал про своего отца Муссу, дефинируя его преуспевающим алжирцем, который жил свою жизнь в интернациональном воздушном пространстве, а перед сном надевал роскошную бархатную пижаму.

– О отец, мой отец! – восклицал он, пока все не оборачивались на голос (кроме полуглухого Амина). Завладев ушами всех слушателей, он рассказал о карьере отца, который был водоочистным химиком. Его фотокарточка очень быстро стала виднеться во всех углах мира, а финансов у него стало столько, что он мог вольготно инвестировать их хоть в шоколадные фабрики, хоть в магазины музыкальных автоматов.

– Потом он повстречал мою маму на симфоническом концерте в Монако. Она одна из самых красивых манекенщиц, родители у нее алжирцы, а родилась она в Майами Бич. Теперь она актриса, ее лучшие друзья – кинозвезды, Грейс Келли и Хамфри Богарт. А вот это, кстати, видели?

И твой отец, рассиявшись от гордости, извлек потертый снимок, который всегда носил при себе. Он рассказал, что костюмированный в черное мужчина за столом в окружении почтенного европейского общества – его отец Мусса. По левую сторону от него сидит кинозвезда Пол Ньюман, а по правую с густо набриолиненной прической рок-звезда Элвис.

– И кстати, – добавил он, изучив фото во всех деталях, – не отвлекайтесь на занятого своим носом телоохранителя на заднем фоне.

Мы все очень восхитились историям твоего родителя. Глаза у нас засияли яркими огнями, и мы раскричались: «Расскажи еще! Еще!»

Наши крики подстегнули дракона, который нес фантазии твоего родителя. Он продолжил:

– Мой папа Мусса постоянно получает золотые медали в чемпионатах по подъему тяжестей и работает укротителем тигров. У него четыре «Понтиака V8», два черных, остальные красные. Сейчас он проживает в дорогом районе Парижа, где газонные косилки похожи на маленькие автомобильчики, а в выходные люди ездят играть в гольф и смотреть на гонки. У него в бассейне женщины всех расцветок купаются абсолютно топлесс и мажут себе плечи дорогими кремами с запахом кокоса. Почему я дислоцировался сюда? После того, как моя несчастная мать погибла в автокатастрофе, отец преисполнил себя желанием дать мне суровый урок бедности. Но скоро… да в любой момент, может, уже завтра или через неделю он прибудет, чтобы забрать меня в мир бескрайней свободы во Франции. И мы во взаимно-общей гармонии будем визитировать кинозалы и встречать кинозвезд, заниматься виндсерфингом и совершать морские променады на его круизных лайнерах. Если захотите, можете тоже…

Я посмотрел с вниманием на твоего отца и спросил (с небольшой долей возникшей недоверчивости):

– А как же он добился такого успеха?

Твой родитель аккуратно сложил фотокарточку в карман и сказал:

– У моего отца три таланта сразу: он водоочистной химик, казанова и космополит!

Зачем его язык продуцировал столько скользких неправд? Не знаю. Но здесь нам видны сразу две куриозные тенденции:

1. В жизни твоего отца отсеивалось в сторону всё, что относилось к политической грязноте. Для него политика была трясиной, которая уже затянула слишком многих рядом с ним. Лишь в прозрелые годы твой родитель поменял отношение к политике. Может быть, он сделал это слишком поздно.

2. Разумеется, все мы понимали, что слова твоего отца не совсем верны. Но они гипнотизировали и тянули вверх. Скажи, не странно ли, что громкоголосая фантазия может вдруг утешить? И не в этом ли кроется причина присутствия в наших жизнях изрядного переизбытка гороскопов, психологов и писателей?

Прежде чем закончить это собрание материалов о детстве твоего родителя, позволь детализировать одну наиважную вещь: если ты все еще пребываешь в сомнениях по поводу гениальности этого проекта, хочу жирно подчеркнуть, что НИКАКИЕ финансы за мое участие меня не интересуют. Пусть твоя шведская прижимчивость не встает на пути нашей книги! Все, о чем я прошу в обмен на доставление тебе материалов о твоем отце, это чтобы ты на всю катушку приперчил красноречием искренность нашей книги. Эта гарантия для меня витальна, потому что вокруг биографии твоего отца роятся нечестивые слухи. ПРАВДА и ничего кроме ПРАВДЫ – вот каким должен быть наш путевой девиз в создании этого шедеврального сочинения. Можешь ли ты накрепко обещать мне это? В таком случае я обещаю в ответ в следующей своей электронной корреспонденции снабдить тебя правдивыми подробностями о прошлом твоего родителя. Они способны повергнуть в шок и ужас и уж точно восхитить и воодушевить и тебя, и наших грядущих читателей.

Сердечнейше приветствую тебя!

Благодарю за твой непромедлительный ответ! А твоя благосклонная позиция к моей букинистической идее согрела мне сердце и настроение (хотя неряшная грамматика и отсутствие заглавных букв после точки оставляют желать лучшего). Скажи, а «Йоу, бро, как жизнь» – это так теперь принято здороваться у вас в Швеции? Но неважно, я рад нашему восстановленному знакомству. Сообщаться с тобой почти то же, что сообщаться с твоим родителем, и помогает немного убаюкать стучащую во мне тревогу. Он так и не передал тебе до сих пор признаков жизни? Этой ночью мне приснилось, что его погубил шальной мачете где-то в городских трущобах Бразилии. Я пробудился весь во влажном поту и надеюсь все же, что мой сон был только сном…

Я выражаю глубокое понимание твоему «ничего не могу обещать» и тому, что прямо сейчас тебе «ваааще влом» (sic!) думать про книгу номер два. И как раз поэтому большая удача, раз я могу тебе в ней ассистировать. Труднее мне понять твою вулканизирующую злобу на издательство. Что ты так сердишься на «Нурстедт» за то, что они презентовали твой роман как «первый роман, написанный на эмигрантском шведском без кривляний»? Наверное, это их метод растить интерес у критиков… Срочно завяжи свою привычку называть их «Дурстедт». И вариант «сборище буржуазных шведиотов» тоже никуда не годится. Непромедлительно верни свой юношеский запал в тот надежный несгораемый шкаф, который мы зовем самоконтролем! Неужели это и есть та лавиноподобная злоба, которой ты подвергал своего несчастного отца во все свои подростковые годы? Непросто же ему было быть твоим родителем. А читать сейчас, восемь лет спустя, как ты пишешь, что он «чертов предатель, который не заслуживает прощения», наполняет меня еще большей печалью. Отцы и сыновья должны разделять время друг с другом, а не друг от друга! Я выражаю глубокое понимание широте вашего с отцом конфликта. Но неужели ваши отношения никогда не репарируются? Твой отец все равно остается твоим отцом, пусть даже он ошибся не раз на жизненном пути. А кто не ошибался? Увы, узнаю знакомую гордость твоего отца – она не дает ему сделать некоторые вещи (например, обратиться к сыну с извинениями).

Ты интересуешься с недоверием, какой мне резон ассистировать тебе («а тебе какая радость»). Позволь ответом тебе описать мой будень: я нахожусь во владении мини-отелем в Табарке. Мне 54 года. Я запасен финансовыми капиталами, которые обеспечат мне старость. У меня нет семьи. Зато есть паспорт, которому нужна виза для пропуска в слишком много желанных стран мира. В итоге мой будень следует перманентному графику: я встаю, помещаю свое тело за стойку рецепции, принимаю ключи, поясняю туристам, как дойти до местных аттракций, указываю уборщице, из каких комнат недавно выехали постояльцы. Но по самой большей части дня я сижу ровно на месте и обшариваю интернет. Скачиваю юмористические японские ролики рекламы, читаю про Джей Ло и Пэрис Хилтон в американских журналах скандалов, смотрю лучшие из худших ток-шоу с Джерри Спрингером, коллекционирую бессмысленные факты. (Ты вот знаешь, какой мировой рекорд в поедании бананов? Всего 23 штуки.) Получается, у меня есть большой запас нерасходованного времени, которым я с охотностью пожертвую, чтобы вновь погрузиться в глубины шведского и корреспондировать тебе биографию твоего родителя. Это мой долг перед ним. Как минимум.

Твоя директива найти для книги «крутую драматургическую кривую» толкнула меня на подготовку приложенного к письму документа. Предлагаю взять тему каштана красной нитью, которая сошьет вместе все эпизоды жизни твоего отца. Соглашаюсь с тобой и в том, что необходимость некоторых персонажей остаться в анонимности пострадает, если мы используем их настоящие имена. Пусть же наша книга станет вымыслом, и давай модифицируем некоторые имена. Как нам назвать твоего отца? Предлагаю использовать символическое имя, которое предскажет будущную релокацию твоего отца в Швецию: Аббас. А дальше можем написать: «Имя моего отца носило сходство с поп-группой, которая в семидесятые загомонит все танцполы своими хитами «Dancing Queen» и «Bang-a-Boomerang»[11]. Было это случайностью или перстом судьбы? Мы склоняемся ко второму предположению…» Но можем дать ему имя Намир. Или Билял. Или, скажем, Роберт в честь фотолегенд Роберта Франка и Роберта Капы.

В приложении ты найдешь правду о своем отце. И пусть тебя не шокирует этот сюрприз.

Твой несменный друг.

Кадир

PS: Я лучусь позитивными мыслями и готов терпеливо зажать кулаки до дня выхода книги. Удачи!

PS2: Думаю, мы продолжим общение на шведском, так? Твой наивный кособочный арабский не слишком нам поможет при написании книги.

Весна 1965 года продолжилась ночными бдениями твоего отца. Разница была в том, что теперь своими криками он будил и себя, и нас. В некоторые ночи я с вытаращенными в темноту глазами шпионил за его распростертым телом, покрытым испариной. К рассвету твой родитель располагался у окна и уставлялся взглядом во двор. В одну такую ночь я подобрался на тихих цыпочках к твоему отцу, который сидел скручинившись у окна с дергающимися вверх-вниз плечами. Децибелы его плача были совсем низкими, а в руке он сжимал свой многоценный каштан.

– Как твое самочувствие? – спросил я его с братской заботливостью.

Аббас быстро утер слезы и попытался вернуться к нормальному своему виду.

– Очень хорошо. Спасибо, что спросил.

– Почему же тогда тебя преследуют эти постоянные кошмары?

Твой отец посмотрел на каштан и произнес:

– Ты сможешь сохранить в себе тайну, которую никому нельзя рассказывать?

– Обещаю.

– Клянешься всей возможной честью на все времена?

– Клянусь.

– Я не был совсем честен, когда говорил о своем прошлом…

– Как это? (И должен признаться, что в этот миг я почувствовал тот сорт радости, какую испытываешь, когда твои подозрения оправдывают себя.) Разве на той фотографии не твой отец?

– Это он. И он алжирец. Но… Он там не в обществе Элвиса и Пола Ньюмана. Знаешь, кто сидит там рядом с ним?

– Нет.

– Морис Шалль[12] и Поль Делуврье[13].

– Ой!

– Знаешь их?

– Эээ… Нет. А кто это?

Твой родитель объяснил, что Шалль и Делуврье были двумя французскими губернаторами, которые отвечали за алжирскую колонию до начала ее освобождения.

– Хочешь знать, почему мой отец сидит в их компании? Потому что он был харки[14]. Бени-уи-уи[15]. Коллаборационист. Подумай, что Шарифа сделала бы, коли узнала… Или Суфьян…

В следующие за тем часы твой отец нашептал в мои уши всю свою правдивую историю. Он рассказал, что родился в горной деревушке, недалеко от границы с Тунисом. Его маму (твою настоящую бабушку!) звали Хаифа. Она была сильно мощной женщиной и сопротивлялась своему жизненному контексту с напором рестлера и актера Халка Хогана. В своих идеалах Хаифа была далека от традиций и религии. Она жила по европейским привычкам и приперчивала свою речь французскими фразами, что очень раздражало жителей деревни. Но Хаифа никому не позволяла заткнуть ей рот.

Как-то она с гордостью заявила Аббасу, что мужчину, чьей печатью отмечена ее беременность, зовут Мусса. Их свело судьбой, когда она визитировала Алжир. Мусса пообещал ей совместную будущность с браком и жизнью в роскоши. После интимных рандеву с Муссой Хаифа вернулась в родную деревню на крыльях радужных надежд. Но, увы, слова Муссы оказались обещаниями того особого сорта, которые мы зовем ложью. Хаифа была отлучена от семьи, и единственным в деревне человеком, который продолжал с ней общаться, стал сосед Рашид, молодой нищебродный крестьянин.

Тогда же Муссу стали признавать как алжирца, который стоит на стороне французской политики. Он остервененно защищал миссию Франции нести в мир цивилизацию и не признавал французов оккупантами, культивирующими пытки. Он сдавал свой язык в аренду французам и за счет этого наполнял свой кошелек.

Я прервал рассказа Аббаса:

– Ты когда-нибудь видел своего отца?

– Да. Один раз он приезжал в нашу деревню. Но мой возраст был невелик, и я мало помню от того дня. Кажется, мы обедали в ресторане. Помню, у него на груди лежала могучая седая борода. Помню, что его конвоировали два телоохранителя. А еще помню, что он перепоручил мне этот каштан. Вот и все.

– А почему каштан?

– Потому что… Не знаю даже. Я бы хотел, чтобы память сохранила больше отчетливости.

В сердце твоего папы в основном отпечатались рассказы твоей бабушки про Муссу. Понимание того, что у его отца есть международное признание, наполняло его фонтанирующей гордостью (а не стыдом). Твоего родителя захлестывала космополитическая эйфория, которая умножала его мнение, что он отличается от всех остальных. Многие в деревне боролись и протестовали, поднимали голоса в спорах о зверствах французов и призывали к свободе от колониализма. Но твой отец представлял себе политику как вирус. Еще ребенком он дал себе слово, что НИКОГДА не станет смазывать себе крылья растекшимся жиром политики. Вместо этого он всегда мечтал о международном окружении.

(Прошепчу в скобках: Тебе эмоционально понятно нежелание единиться с окружающим тебя обществом? Если да, то культивируй эту эмоцию в книге! Изображать то, что ничем не привязано к твоему жизненному опыту, задача неподнятельная, примерно как попытка не смеяться, когда видишь прическу Дока из «Назад в будущее»).

Твой отец продолжал свой рассказ разговором о смутном времени, наставшем в Алжире в конце пятидесятых. Царил политический хаос, демонстрации пропитали улицы кровью, а террор стал ужасными буднями народа. В деревне твоего отца негодование против французов отразилось на твоих отце и бабушке. Но Хаифа не собиралась приспосабливаться, она продолжала салютировать французам, усыпать свою речь французскими фразами и гордо демонстрировать, что генами она уж точно больше, чем алжирка, космополитичнее, чем арабка.

В 1962 году, когда твоему отцу было двенадцать, завершились Эвианские совещания. Французы обещали оставить власть. Свобода для Алжира стала фактом жизни. Последствием стал хаос, который мы можем назвать типично арабским. Кровь в борьбе за власть. Новые демонстрации. Новый террор. Пятнадцать тысяч убитых во время атак Фронта летом шестьдесят второго. Пока власть не взял в свои руки Бен Белла и пока он не анонсировал однопартийное государство и не выставил вне закона все партии, кроме Фронта национального освобождения. (Напиши ты мне… только без истерики и без твоих рутинных споров, которые вы вели с твоим отцом… Какой другой народ сравнится с арабами в косорукости по части демократии? Для меня остается загадкой, почему ты тут не согласен с отцом.)

Многих коллаборационистов, этих бени-уи-уи, простили, им все забыли и дали продолжить успешные чиновничьи карьеры. Но были немногие, кого газеты разукрасили краской позора. Среди них оказался и твой дед Мусса. По всей видимости, он дислоцировался из страны, и теперь его дефинировали в статьях и карикатурах как послушного пса на службе у Франции. Какими были последствия этой кампании? В типично арабской манере народ повелся, как отара глупых овец. Они стали митинговать перед домом твоей бабушки. Они оскорбляли ее, их крики разносились ночью по кварталу. Однажды ей обмазали дверь дурнопахнущим веществом, которое не заслуживает подробного описания.

В это время Хаифа начала переживать за душевную стабильность твоего родителя. Он стал совершать ночные походы во сне и фантазировать себе невидимых друзей, с которыми вел беседы. Как-то раз он даже облачился в платки твоей бабушки в попытке переодеться в женщину. Единственным, кто визитировал Хаифу в этот сложный для нее период, был Рашид, тот нищебродный сосед-крестьянин.

К несчастью, Рашид не оказался рядом, когда некто незаметно пробрался ночью в дом к Хаифе, проткнул газовую трубу и закурил сигарету, дожидаясь, пока копится шипящий дурман. Этот невидимый кто-то закинул сигарету в дом и пропал без следа в ночной темноте под аккомпанемент нарастающего рева огненных лепестков. Тем, кто в последний миг спас твоего отца из пламени взрыва, был разбуженный пожаром сосед… Рашид.