Монтикор. Молчание тигра

– Кадир… А кстати… Знаешь, в какой стране производят те самые фотоаппараты «Хассельблад»?

– Давай угадаю…

– Вот именно… В Швеции. Это она мне объяснила, когда я рассказал ей про свои фотографические мечты.

Прошло несколько минут тишины.

– Эй… Кадир… Ты спишь?

– Нет еще.

– Ты видел ее сандалии?

– Нет…

– Они были такие прекрасные. Светло-голубые.

– Угу…

Тишина. Шелест волн. Пение сверчков. Клонит в сон. И снова:

– Эй… Знаешь, что она еще рассказывала?

– Что устала и ей надо поспать перед работой?

– Ха-ха, очень смешно. Нет… Она рассказала, что по-шведски люди выражают невероятную силу страсти фотографической фразой.

Тишина.

– Не хочешь узнать, какой?

– Что?

– Не хочешь узнать, какая фраза на шведском иллюстрирует внезапность любви?

– Хочу.

– Они говорят «щелк – и случилось». Это она мне рассказала. По-шведски получается что-то вроде «Де са боро кликь». Согласись, что красиво! Какой знак от судьбы, а?

И вот так продолжалось всю ночь. Пока мое бодрствование чередовали дремание и сон, я слышал, как твой отец эквилибрирует бредовыми рассказами о комической встрече Перниллы с каким-то актером по пути в Тунис. Он рассказывал о том, что она планирует пойти учиться на медсестру, и прославлял ее политическую солидарность. Он рассказывал о ее ироническом чувстве юмора, мочках ушей с мягким пушком, о запахе ее нагретой солнцем кожи, запахе ее лавандового мыла. Ее шея, прорисованная тонким узором просвечивающих вен, ее голубые сандалии, ее неровный шведско-французский прононс, ее бескомпромиссная ярость, когда он угораздил привлечь к себе взгляд другой женщины…

Ну и, конечно, это его попугайное копирование…

– Вот честно. Ты когда-нибудь видел женщину с хоть немного похожей улыбкой? Ну честно? Пернилла будет моей Ингрид, а я буду ее Капой.

Я не отвечал. Мне было сложно уяснить, как твой отец мог увлечься этой худой и долговязой туристочкой с негламурным макияжем, неприметной грудью и видной любому глазу курносостью.

Итак, та ночь стала их первым рандеву, и события последующих дней не слишком мне известны. Я работал в дурном настроении в отеле, а новообретенная любовная парочка проводила все часы бодрствования в аккомпанементе друг друга. Иногда я видел их в баре какого-нибудь отеля, взвинченный голос твоей матери при обсуждении каких-нибудь политических несправедливостей, а твой отец сидел как прикованный к блеску ее глаз. Иногда я издалека замечал их сияющие любовью силуэты, когда они бродили по пляжу, твой отец, вытянутый по швам, как майор, в тщетной попытке равняться на сто восемьдесят сантиметров роста твоей матери. На пляжных вечеринках они держались близко друг к другу, все время рука в руке. А в один такой вечер я услышал, как твой отец называет своими родителями Файсала и Шарифу, проживающих в Джендубе. Я ничего на это не комментировал.

Ночь за ночью твой отец вступал в пайот с одним и тем же имбецильным предрассветным выкриком:

– Ее зовут Бергман! Пернилла Бергман!

Далеко ли они зашли в сексуальной сфере, остается мне неизвестным. Но перед ее отъездом они обменялись адресами и поклялись друг другу продолжить роман.

В общем, с этого все и начинается. Все, что потом вырастет в перелеты и переезды, и любовь, и брак, и конфликты, в троих растерянных сыновей-полукровок, и вечные непонимания, и окончательную трагедийную тишину между сыном и отцом.

В следующий период Аббас сконцентрировал всю свою бодрость на двух вещах: на работе помощника в лаборатории и на переписке с Перниллой. Любовные стихи личного сочинения он декларировал морю, а не иностранным туристочкам. Сексуально он был СОВЕРШЕННО одинок (что, само собой, увеличивало мое сексуальное разнообразие). Пока я повышался в кухонной иерархии от мойщика тарелок к мойщику стаканов, а потом к приготовителю примитивных барных коктейлей, твой отец начал делать снимки для местных газет. Уже скоро его имя разнеслось вокруг, ему доверяли документировать свадьбы и поручали фотографировать клиентов «до» и «после» для парикмахерских салонов. Аббас делал первые шаги на крутой лестнице, которая вскоре станет его фотографической карьерой. Казалось, будто любовь к твоей матери мотивировала его наконец-то поймать жизненный фокус. В это же время я стал все больше времени проводить со своими партнерами по покеру и строить планы на свой отель.

В ожидании новых писем из Швеции Аббас колдовал фотографии с двойной экспозицией, на которых силуэт твоей матери ложился на лесные рощи или пробковые дубы или экспрессивные горные вершины. На эти снимки он мог вздыхать часами. Потом он корреспондировал их в Швецию, положив в конверт в комплекте со специально написанными по случаю любовными стихами, или же вешал на стену пайота.

В сентябре 1977 года прибыло долгожданное письмо с приглашением. Теперь Аббас мог ехать. И что случилось дальше? Он позвонил ей и сразу поехал, в эйфории от возможностей? Сразу распрощался с фотолабораторией и рванулся через Средиземное море? Нет, вместо этого случилось то, чего я объяснить не могу.

Твой отец сделался невидимым.

Сначала он провел неделю в молчании, в пасмурном духе. А потом он где-то пропадал. Записка в пайоте выражала простое желание: «Не беспокойся. Я скоро вернусь».

Я доверял твоему отцу и спокойно ждал. Часы становились днями. Никто о нем не слышал. Ашраф из лаборатории визитировал нас в яростном негодовании, а я только и мог жать плечами и с сомнением отвечать чистую правду: что не знаю ничего об исчезновении Аббаса.

И однажды утром твой родитель вернулся назад. Он вступил в пайот на рассвете, на шее висел фотоаппарат, от его тесной полиэстеровой рубашки шел затхлый запах, а в черных волосах застряла куча веточек.

– Кадир! Теперь я еду. Я нашел свой смысл. Пробил час.

– Где ты был?

– В фотографической и духовной экспедиции! – ответил твой отец с сияющей улыбкой.

Я и сегодня не могу точно определиться, где и для чего локализовался твой отец в те восемь дней. Вот каким куриозным человеком может быть твой родитель. Возможно, это надо просто признать и принять.

Признаюсь тебе, я пытался убедить его остаться в Табарке. Рассказывал о моих планах открыть собственную гостиницу и юмористически предостерегал его от Швеции, этой северной страны с холодными блондинками, эскимосами и насквозь промороженными зимами. Я напоминал ему о риске обморожений и угрозе от оголодалых белых медведей. Но твой отец только смеялся и обещал мне бесперебойную переписку. «Потеря друга – это потеря друга. Но жизнь без любимой Перниллы – это и не жизнь».

Так повторял он раз за разом. Только чтобы потом произнести сентенцию, которая станет фатальной:

– Но мне нужно просить тебя об услуге гигантской ценности. Деревенские языки болтали о твоих колоссальных прибылях за покерным столом. Ты не мог бы делегировать мне кредит, чтобы я смог осуществить свою зарубежную поездку? Я свои последние капиталы вложил во владение фальшивым тунисским паспортом, чтобы проделать мой вояж. Если примешь мою просьбу, то я обещаю отплатить тебе обратно с хорошим процентом. Что скажешь?

Ситуация была вдалеке от идеальной. Я упаковал изрядные объемы печенья, натер чудовищное число бокалов и поставил все на самые правильные карты в покере, чтобы накопить себе финансов. А теперь делегировать их твоему отцу? Он смотрел на меня, забыв про дыхание:

– Мое будущее зависит от тебя. Не отказывай мне. Ты получишь процент. Клянусь. Как только я достигну фотографического успеха в Швеции. Пожалуйста. Не становись порогом на широком хайвее, который мы зовем любовью!

По правде, мне было невозможно отказывать твоему отцу в его просьбе. Я щедро делегировал ему мой капитал и детально описал в документе, как процент будет экспонентно расти в следующие годы. Я отложил открытие отеля и пожелал твоему отцу счастливого пути.

Если есть в этой главе что-то витально важное, то вот оно: многие считают меня рискованным человеком, с большой долей смелости. На самом деле я тихонько брел по жизни, как по свежепокрашенному коридору. Все свои риски я инвестировал в надежный контекст покера. Тому, кто инвестирует риски в саму жизнь, нужны яйца куда крепче. Твой отец поставил ВСЕ на то, чтобы перевезти свою жизнь в Швецию. Никогда не забывай об этом, Юнас. Никогда. Что бы ни принесло будущее в своем лоне.

Часть вторая

Сердечнейше приветствую тебя!

Спасибо, что продолжаешь рассказывать про свои будни дебютного писателя. Ты не шутишь, когда пишешь, что отправился на поезде аж до Сундсвалля, чтобы «поболтать про книжку с тремя попивавшими кофеек тетушками и одним похрюкивающим бульдогом»? ХА-ХА, меня это очень повеселило! А ты не лукавишь, когда пишешь, что наслаждаешься каждой секундой? Не маловато гламура? Благодарю тебя и за усердные вопросы. И кто же транслировал тебе всю эту информацию? Я, конечно, признателен, что ты коллекционируешь факты из других источников, но… Не перегнись с амбициями! У семи поваров вместо нежной каши будет бурда на машинном масле.

Когда ты пишешь, что «некоторые источники» снабдили твоего отца в его годы в Табарке характеристиками типа «джендубского жеребца», «the Tunisian Stallion»[39] и «вечного изменщика», я заполняюсь тревогой. Эти твои источники наверняка дефектные! Скажи, это все разболтанные друзья твоего отца выложили тебе такие прозвища, пока ты проводил каникулы в Тунисе? Это все полуглухарь Амин или полугном Надир? Не верь ты людским разболтанным языкам! Да, конечно, твоего отца прозывали казановой, но это же НЕ ОДНО и то же, что водить романы с несколькими женщинами сразу. Уж точно не после того, как у него стряслось рандеву с твоей матерью! Ну а разговоры про то, что он приударил за твоей матерью ПОСЛЕ того, как его «знатно отшила» ее рыжеволосая крупногрудая коллега-стюардесса, это такой поклеп, который называется неправда и никак иначе!

Есть много женщин на свете, но только одна Пернилла. Есть много слухов, но только одна правда. И эта правда и будет презентована в книге. И ничего кроме. Мы с тобой друг друга поняли?

В последнее время меня все стесняет один вопрос: что ты дефинируешь как самую крупную угрозу качеству нашей книги? В моем понимании это читательская скука. Слишком много есть в мире книг, где сухость фраз так натирает глаза, что изнемогает читателя. Полагаю, твой взгляд на книги согласен с моим? Твой родитель детализировал мне в подробностях, как ты с руганью сбегал раз за разом с тяжеловесных литературных чтений и как кормил мусорное ведро свежими романами. (Кстати, а правда, что вы с Мелиндой разбили витрину редакции «Нурстедт» в начале девяностых, потому что разозлились на их сборник против расизма «Заговор чернокожих», в котором Том Йельте и Доктор Албан выбрали в роли «черномазых» для своих интервью Мауро Скокко, Яна Гийу и Изабеллу Скорупко?[40] Ты своему редактору Стефану в этом признавался? ХА-ХА, смешно же тебя клинило в юные дни… [Но я понимаю, почему твой отец не разделял твоего настроения.].)

Для того чтобы прикормить интерес нашего читателя, предлагаю вот что: пусть наша книга циклично меняет свою литературную форму! Давай же запустим теперь вторичную часть книги, где сначала представим читателю аутентичные письма твоего отца, а потом дадим тебе презентовать первичные твои воспоминания о нем. Как оценишь такую идею? Я вполне уверен в ее гениальности. Пусть этой частью рулит твой отец, я же упрячусь в сноски. (А ты станешь… Штурманом? Стюардом? ХА-ХА! Просто дразнюсь.)

В приложении найдешь письма твоего отца, переведенные на мелодичный шведский язык. Я выложил силы по максимуму и рассчитываю на твою признательную оценку.

Твой извечный друг

Кадир

Стокгольм, 2 февраля 1978 г.

Здоровья тебе, Кадир!

Многие почести воздаются тебе заглавными буквами из заснеженного угла Европы, который мы зовем Швецией. Я сижу в крошечной кухне Перниллы и составляю для тебя эти фразы. Мороз атакует дом снаружи, но сегодня холод немного гуманнее. Если сравнить со вчера. Даже по шведским стандартам зима была лютая, морозный рекорд побили, и как-то ночью температура свалилась до целых минус тридцати. Но в трехслойной одежде и недавно обретенном трехцветном шарфе я одолел зимний холод перед радиоактивно жарким огнем, который мы, поэты, зовем любовью.

Позволь описать тебе мое прибытие. Поездка прошла безболезненно. Письмо Перниллы пригласило меня пересечь граничную черту моей новой родины. Жилище Перниллы находится в очень современном районе вблизи Стокгольма. Ее дом стоит в ряду с еще восьмью такими же домами. Все они высоченные, с современными угловатостями, коричневого цвета, с лифтами в зеркальных декорациях и этажными кнопками, которые горят огнями, когда на них нажимаешь. Пока я поднимался на ее седьмой этаж, меня колотила нервозная дрожь. Я сигнализировал в ее звонок и подождал в тишине. Ничего не произошло. Я снова сигнализировал. Ничего не произошло. Я сигнализировал в звонок еще, и еще, и еще, и еще. Потом услышал топотливый шепот за дверью ее соседей. Я поменял стратегию действия. На листке бумаги я написал такую фразу:

«Je t’attends à Centralen… / Ton Chat Unique».[41]

Бумагу я опустил в почтовый ящик и потом возвратил свое тело на Центральный вокзал. Сидя многие часы в кафе с чашкой кофе, приперченного коньяком, я одолевался сомнениями. Может, мне надо было предупредить Перниллу о моем приезде? Может, гениальная идея представить ей мое наличие сюрпризом была не такой уж гениальной? Может, она уехала в отпуск? Может, она полнится злостью от того, что я молчал в корреспонденции? Все эти вопросы разрастались во мне, пока шло время. Обед, середина дня, вечер. Разочарование от моего фиаско, тягостное ворчание официанток, гора переломанных зуботычек и пакетиков из-под сахара. Она, наверное, забыла меня, все потеряно, что я наделал? Уровень алкоголя во мне добавил трагизма, и досада еще приросла.

И тогда… Сквозь сумрак разочарования от входа кафе раздался окрик:

– АББАС!

Там стояла она, в дымке контрового света. Пернилла. Ее вытянутое тело, огненный взгляд, нос богини. И она расцветает улыбкой. Эта ее улыбка налетает сквозь темное вечернее тусклое кафе, озаряет его новыми красками, отражается от стекла на прилавке с пирожными и слепит глаза панкам, бродягам и усталым контролерам.

Она изучает мой взгляд и качает головой, наши улыбки встречаются. Она подходит к моему столику, замечает мой алкогольный аромат, рассматривает мой потрепанный экстерьер и спрашивает шепотом:

– Ты что, не мог сперва позвонить?

И у меня не находится ответа. Все слова меня оставили. Есть только она. Она! Я вмиг протрезвел, погрузил бутылку себе в карман и эскортировал за ней в метро.

С того дня мы живем в магическом симбиозе в ее маленькой двухкомнатке, где на стене на афише расположился Боб Марли, а запах сигарет ласкает мне нюх. Пернилла летает на внутренних рейсах, так что я редко надолго остаюсь в изоляции. Когда она на работе, я общаюсь со своей записной книжкой, в которую коллекционирую наблюдения и поэзийные фразы. Вот, например, такую: «Швеция… Ах, Швеция. Страна бесшумных вагонов метро, изящных женщин и многих возможностей. Швеция – это воздушная чистота, водная поднебесность и умопомрачительные виды с мостов в центре города. Все в Швеции лишено запаха и цвета, точно выверено, бело, гладко и опрятно, совсем как кожа на руках Перниллы. Ах, кожа Перниллы. Всего одна из многих причин, по которым мой выбор пал покинуть лучшего друга и едва начавшуюся карьеру фотографа».

Рождественское празднование я пережил без серьезных затруднений. Перед праздником Пернилла сказала:

– Чтоб ты знал: у шведов рождественские традиции – это сугубо приватное дело, и может пройти много лет, пока человек получит такой статус, чтобы его пригласили как гостя.

Поэтому рождественский праздник я провел сольно, ожидая Перниллу в ее квартире. Весь квартал накрыла могильная тишина. Нигде не замечалось никаких признаков того, что сейчас тут час веселья. Я разнообразил свое общество телевизором, заставил себя различать отдельные шведские слова и смешал рождественский лимонад с алкогольным усилением. Включил обретенную недавно пластинку Стиви Уандера. Я усиленно курил сигареты на подснежном балконе. Время без Перниллы почему-то ползет для меня еле-еле. Я не понимаю, что она со мной сделала. Неужели это и называется любовью, Кадир? Когда в сольном состоянии чувствуешь себя таким надтреснутым, что каждый вдох дается с трудом? Пернилла вернулась от родителей через два дня после сочельника, и я заметил в ее глазах изменившийся блеск.

– Что произошло? – спросил я.

– Ничего.

– Скажи же.

– Нет… Не хочу про это говорить.

– Милая моя Пернилла, давай не будем ставить между нами секреты. Раздели со мной сейчас свои чувства.

Пернилла вздохнула глубоко в легкие и задрожала губой.

– Просто, понимаешь, это всё… Знаешь, каково это, когда тебя ранят предрассудки близких?

– Нууу, такое чувство мне, честно говоря, не слишком знакомо.

– Тогда ты не понимаешь, что я чувствую. Моя мать до смерти боится наших с тобой отношений. С тех пор, как я ей о тебе рассказала, она перманентно предупреждает меня об агрессивном темпераменте мусульман. Она вручила мне множественные статьи о мусульманском терроризме и отказывается называть тебя иначе как «авантюрист».

– Хм…

– И теперь не захотела пригласить тебя к нам на праздник.

– Но… Ты же сказала, что празднование рождества – это семейное приватное…

– Я соврала. Мой старший брат притащил своих чертовых дружков по теннису, и его подружку-американку тоже позвали. Весь квартал собрался на праздник. Соседи, двоюродная родня с собаками их детей в придачу. Но не ты, с которым я делю любовь и дом. Иногда я их просто ненавижу. НЕНАВИЖУ.

И тут она разразилась плачем, а я держал ее дрожащие плечи и прижимал к себе ее тепло. Я думал: Даже плач у нее со своим характером. Пернилла своим плачем сильно отличается от мажоритарной массы всех прочих женщин. Он не бывает у нее символом отчаяния или слабости. Нет, это вибрации вулканической ярости, прущей изнутри. Все слезы она мигом смахивает рукой, как машинными дворниками. Будто каждая несмахнутая слеза разъедает ее гордость. Весь вечер мы утешали горести друг другу, а когда уже засыпали, мои губы прошептали:

– Любимая моя Пернилла! Я люблю тебя больше всего. Мы справимся с этим, вместе мы им покажем, нас никогда не победить. НИКОГДА!!! Мы ошарашим твою чертову родню, мы разломаем все, что они себе напридумывали, насладимся их мольбами о прощении. Они меня видят исламским фундаменталистом, а тебя обдуренной дочкой. Вот тебе мое прошептанное слово, я так сейчас думаю и я готов это себе на лбу татуировать в наказание, если встану в лужу: после моего успеха твоя родня будет, рыдая, слизывать пот с наших шикарных новообретенных туфель. Мой менталитет станет таким шведским, что им и не снилось. Мой фотографический успех вспыхнет ярче, чем их поганые елки. Наши экономические ресурсы левитируют выше, чем их поганая телебашня. Давай начнем обратный отсчет к тому дню, когда Кемири построят большую шведскую семью с влиянием, как у Бонниер, и капиталом, как у Рокфеллеров.

Пернилла встряхнулась из сна и пробормотала, не поднимая с глаз ресниц в алмазах:

– Но… мы не должны забывать о народной борьбе.

Никто не был мне милее, чем эта странная женщина, Кадир. Я торжествующе заявил ей, что мы с ней вместе на все наше будущее будущее!

Наше новогоднее празднование искрилось присутствием всех друзей Перниллы, в большом доме в районе под названием Скарпнек. Там были деревянные паркеты и монструозный запас алкоголя. Друзья Перниллы были ко мне сердечно гостеприимны, тепло мне улыбались, интересовались моим взглядом на политику и рецидивно приносили свои поздравления «Пророку» Халиля Джебрана[42]. Под счет двенадцати ударов Пернилла утянула меня в сторону от всех, она прошептала мне в ухо слова, которые я не могу тебе записать, и мы разделили небесный поцелуй под аккомпанемент небесных взрывных огней.[43]

На восходе нового года мы с Перниллой променировали через тысячу стокгольмских парков, озер и мостов. Снег мягко шлепал с неба, воздух дымом шел из наших ртов, а мороз был такой холодный, что волоски внутри носа слипались вместе при дыхании (непривычное, но не противное ощущение). Снег хрустел под ногами, солнце было ослепительно прекрасно, а вода вся заледенела. Как-то раз мы наблюдали малышей, которые закинули себя спинами в снег, а потом барахтались там и извивались телами в диких конвульсиях. Пернилла указала на снежный рисунок и дефинировала, что они делают так называемых «ангелов». После этого мы взглянули друг другу в глаза и не говоря слов сказали друг другу слова, если понимаешь, о чем я.

Здесь я остановлюсь в надежде на твой скорый ответ.

Аббас[44]

Стокгольм, 15 апреля 1978 г.

Здоровья тебе, Кадир!

Благодарю тебя за красиво расписанное письмо и обстоятельный расчет того, как именно процент по моему долгу подрос за эти первые полгода. Моя шведская жизнь обрела наконец свою будничную рутину. Мы с Перниллой составляем друг другу непрерывную компанию, почти как мы с тобой в Табарке. Вместе мы протестуем за расширение прав женщин и выражаем критику атомной энергетике, капитализму, апартеиду и меховой промышленности. Вместе проводим вечера в кинозалах и гуляем до метро, наслаждаясь чудесными весенними ароматами – робко пробивающихся листочков, сосисочных киосков, лавандового мыла моей жены. Помнишь, как я называл Швецию страной, где все «лишено запаха и цвета»? Теперь это уже несообразно. Весна в Швеции пахнет и живет, люди отряхивают с себя спячку, улыбаются в метро и иногда (хотя редко) даже отвечают в лифте приветом на привет соседей. Весеннее тепло все переменяет.

Одновременно с прогрессированием нашей с Перниллой любви я отделяю время и для своей фотографической карьеры. Первым делом мне надо было обнаружить место ассистента. Я направлял шаги к одному фотоателье за другим, презентовал мои рабочие опыты из Табарки и предлагал себя за совсем небольшую или почти бесплатную цену. Успех не пришел внезапно. Мне все время встречались фотографы, которые поясняли, что они, увы, не могут взять себе ассистента, раз он не располагает шведским языком. Они игнорировали все мои аргументы о том, что мир изображений не требует автоматом языковой адекватности.

К моей удаче, коллега Перниллы познакомила меня со шведско-финским фотографом по имени Райно. Райно специализируется в тонком искусстве, которое мы зовем фотографированием еды. Его ресницы сияют, как белый мех над раскрасневшим носом. У него усы пожелтелого моржового фасона, а привычка выпивать не вполне умеренная. Зато студия очень современная, если сравнивать с примитивным обставлением студии Ашрафа. Она находится в премиальном районе Флемингсберг недалеко от Стокгольма. Я примерно двадцать часов в неделю работаю на Райно, проявляя кадры с картофельными запеканками, дымящие паром сосиски и деликатные паштеты. Я учусь всяким хитрым фокусам. Вот ты знаешь, например, как отснять элегантный портрет чашки кофе? Чашку надо наполнить соусом сои, помешав с ней несколько пенных капель посудного средства. Так убегают от неприглядного налета на кофе! Эти трюки еще больше укрепили мое восхищение магией фотографии. Каким еще формам выражения дано такое привилегированное отношение к реальности, что оно будит в тебе аппетит к чашке кофе при виде чашки сои?

Когда фотографических клиентов становится меньше, я ассистирую Райно с другими заданиями.[45]

Работа у Райно помогает укрепить мою рутину, но финансы она дает небольшие. Ценность ее в шансе отполировать собственные проекты. Позволь тут вновь принести мою благодарность за щедро делегированные тобой финансы. Благодаря твоему кредиту мой приезд в Швецию меня не обесчестил, мне не пришлось приобщаться к капиталам Перниллы, к тому же я обрел себе новый системный фотоаппарат.

Разнообразность мотивов для съемки в этой стране у меня катастрофически большая. В каждом квартале, и у каждой станции метро, и в каждом окне я вижу мотивы, которые сидят и ждут, чтобы я их документировал. Иногда меня это инспирирует, иногда нервирует.[46]

Сегодня в Стокгольм пожаловала себя весна. Солнце светило очень по-шведски: глаза слепит, но тепла хватает только чтобы кожу чуть подогреть. Пернилла была на работе, Райно меня пустил идти раньше времени, и я одиноко огуливал центр Стокгольма. Вскоре я приземлил свое тело на скамейку в парке, который у шведов называется Хумланс-горд – Шмелиный сквер. По ту сторону улицы стоял себе угол дома, облитый лучами солнца, птички щебетали, и вокруг была полная гармония. И тут я заметил прохожего, он жал портфель, развевал свой узкий галстук, озабоченно стучал каблуками и осматривал свое запястье…

«Настоящая конторская крыса, – подумал я. – Беги-беги, бедный раб, а мы, художники, будем услаждаться солнышком на парковых скамейках».