Нити марионеток

Маргарита, не позволяя себе ни тени сомнения, аккуратно сняла упаковку, разорвав плотную бумагу, и открыла коробку. Внутри лежал аккуратно уложенный предмет – кукла. Не игрушка, не сувенир, а именно кукла, в той странной, непонятной сейчас символике, которую убийца использовал как свою подпись. Лицо её было пустым, и эта пустота сильнее любых слов кричала о намерении отправителя.

Молчание, что последовало, сделалось удушливо тяжёлым и будто впитало в себя каждый невысказанный страх, каждую догадку и каждую тёмную мысль, промелькнувшую в сознании следователей. Илья первым нашёл в себе силы нарушить эту вязкую паузу:

– Очередная кукла… – сказал он, протягивая слова почти с усилием. – Как и в прошлый раз. Похоже, нам действительно готовят новую сцену этого безумного спектакля.

И в этот момент Маргарита почувствовала, как невидимая сеть, расставленная кем-то хладнокровным и изощрённым, начинает стягиваться вокруг них всё плотнее, не оставляя ни малейшего пространства для ошибки.

Маргарита осторожно, почти бережно, вытащила куклу из коробки, словно опасалась потревожить в ней что-то большее, чем фарфор и ткань. Это действительно была Белоснежка – настолько идеальная, что казалась не творением рук, а существом, задержавшим дыхание в ожидании момента, когда его заметят. Длинные чёрные волосы, уложенные в мягкие, послушные локоны, поблёскивали, как полированное ониксовое стекло; лицо, вылепленное с болезненной точностью, сочетало в себе младенческую беззащитность и пугающую, лишённую эмоций пустоту; большие безмолвные глаза будто хранили в себе память того, что не должен видеть человек.

Платье – копия классического наряда Белоснежки – было сшито с такой внимательностью, что Маргарита почувствовала лёгкий холод на коже, едва заметив, как ловко повторены все детали: насыщенно-синие рукава, красный атласный пояс, мягкая жёлтая юбка. Даже крошечные складки ложились естественно, будто ткань жила своей жизнью. Но самым тревожным было положение рук – изящно изогнутых, словно кукла и впрямь держала невидимое яблоко и могла протянуть его кому угодно, стоило лишь закрыть глаза.

Маргарита почувствовала, как внутри неё медленно сжимается что-то тяжёлое – не страх даже, а узнавание: убийца снова ведёт их, снова диктует правила, снова призывает к своей извращённой игре.

Илья смотрел на куклу так, как смотрят на подтверждение худших догадок; в его взгляде не было ни ярости, ни паники – только ледяная сосредоточенность, та, что появляется у человека, понимающего: времени остаётся всё меньше.

– Интересно, сколько у нас есть времени, – произнёс он, криво, почти безрадостно, тронув губами тень усмешки, в которой не было ни капли юмора. – Кукла опять здесь. Белоснежка… значит, счёт пошёл. Три дня до нового трупа?

Его слова повисли в воздухе, тяжёлые, как выстрел в закрытом помещении, а Маргарита, сжимая куклу в руках, почувствовала, что убийца не просто оставил знак – он сделал ход в той партии, где следующий шаг должны сделать они. И ошибаться было нельзя.

Криминалист Иванов подошёл к столу молча, почти неслышно, словно боялся нарушить ту хрупкую тишину, которая сгустилась вокруг куклы, и на ходу натянул тонкие латексные перчатки. Одним осторожным движением он принял куклу из рук Маргариты, будто держал не безобидное изделие из фарфора и ткани, а физическое воплощение чужой угрозы. Его пальцы аккуратно скользнули по платью, задержались на складках ткани, проверили крепление глаз – большие, холодные, умолкшие – после чего он, не торопясь, достал из кармана маленькую лупу, почти домашний инструмент, но в его руках превращённый в оружие профессионала.

Несколько минут Иванов молча изучал куклу, удерживая лицо в привычной бесстрастности, хотя Маргарита видела, как напряжённо подрагивает его скула – признак того, что он прекрасно понимает: убийца снова играет на шаг впереди. Осмотр завершился быстрее, чем хотелось бы: Иванов поднял взгляд – тяжёлый, холодный, как итог, который подтверждает худшее.

– Чистая работа, – произнёс он негромко. – Никаких следов. Никаких отпечатков. Ничего лишнего. Это делалось профессионально, тщательно, без единой ошибки. На первый взгляд – обычная кукла, но я уверен, что всё здесь продумано до мельчайших деталей. Нужно провести полную экспертизу. Пусть она останется у нас.

Маргарита, не отрывая взгляда от пустых глаз Белоснежки, лишь едва заметно кивнула – не столько в знак согласия, сколько в знак признания того, что убийца сделал новый ход.

– Ты прав, – сказала она тихо, и в её голосе прозвучала та усталость, что рождается не от работы, а от осознания чужой холодной логики. – Это уже не игрушки. Это сообщение. Это его метод, и он продолжает свою игру… без всяких сомнений.

Сергей, опустив глаза, задумчиво кивнул, аккуратно завернул куклу в чистую белую ткань – почти как в саван – и поместил её в специальный криминалистический пакет, тщательно проверив каждую застёжку, каждый слой упаковки, словно боялся упустить невидимый след.

– Я заберу её в лабораторию, – сказал он, закрывая пакет и ставя подпись на бирке. – Нужно провести полный анализ. Любая мелочь может оказаться важной.

Маргарита перевела взгляд на Илью и на патологоанатома Василия Степановича, стоявших поодаль. Они молчали, но молчание их было куда громче слов. Оба понимали: с каждой новой куклой цепь вопросов удлиняется, но при этом становится прочнее; и рано или поздно одно из этих звеньев – самое незаметное – приведёт их к тому, кто дергает за нити этого мрачного театра.

– Где курьер? Он задержан? – спокойно, но твёрдо спросила Маргарита, обернувшись к дежурному.

– Да, он в комнате для допросов, – ответил тот, нервно выпрямившись. – Задержали до выяснения всех обстоятельств.

– Мы с Ильёй его допросим, – сказала Маргарита, поднимаясь из-за стола и мельком бросив взгляд на криминалистов. – А вы продолжайте работу с куклой. Если убийца где-то ошибся – пусть даже в самой ничтожной детали – нам нужно это найти.

Илья тоже поднялся, резким движением отодвинув стул, и бросил взгляд на коллег, в котором смешались тревога и твёрдое намерение довести дело до конца.

– Убийца снова в игре, – произнёс он глухо, так, будто слова эти давно крутились в его голове и теперь, вырвавшись наружу, придали происходящему новую остроту.

Василий Степанович молча кивнул, и, махнув рукой, словно подтверждая их догадку, направился к выходу, уже мысленно погружаясь в свою часть работы.

Маргарита и Илья двинулись к двери; шаги их звучали в коридоре ровно, но что-то в этом ритме было напряжённым, как натянутая струна. Когда Маргарита уже выходила, она на секунду задержалась на пороге и обернулась. Пустой кабинет, в котором только что кипела работа – отчёты, карты, фотография места преступления, кукла – теперь стоял безмолвный, будто сам стал свидетелем чужой игры.

В её сознании всплыла Красная Шапочка – первая сцена этого безумного театра – затем Белоснежка, аккуратно уложенная в коробку, и образ этих двух сказок, искажённых в руках убийцы, сплёлся в единый, мрачный рисунок.

С каждым шагом по коридору Маргарита чувствовала, как этот рисунок становится чётче, словно кто-то медленно, с изощрённым наслаждением, ведёт их по страницам больной сказочной книжки, в которой кровавые главы ещё не дописаны.

Но чувство, что все это – лишь начало, преследовало ее в этот момент сильнее, чем когда-либо.

Комната для допросов была маленькой, с тусклым светом, еще больше усиливающим напряженную атмосферу. Обшарпанные стены, строгие металлические стулья и стол – стандартное оформление, которое редко менялось в таких помещениях. В углу стоял небольшой стеллаж с папками, на столе – старый компьютер, чей экран тускло светился. Этот кабинет был местом, где следователи искали и анализировали новые факты и информацию, часто не ожидая быстрых и нужных ответов, а лишь проводя ряд допросов и выяснений.

Курьер сидел на одном из стульев, по его виду было видно, что он растерян и нервничает, но его поведение не предвещало ничего криминального. Обычный парень, лет двадцати пяти, в синей куртке и джинсах. Он не был заметен на фоне множества таких же людей, зарабатывающих на жизнь доставкой посылок. Глаза слегка расширены, руки крепко сцеплены, а взгляд перемещается от одного угла комнаты к другому, не задерживаясь на полицейских. Было видно, что он не ожидал попасть сюда, и этот момент нервировал его еще больше.

Маргарита сидела напротив курьера, не сводя с него взгляда – холодного, бесстрастного, но при этом настолько внимательного, что мужчина, казалось, ощущал его кожей. Илья стоял чуть в стороне, опершись на край стола; в его позе угадывалась настороженность, свойственная человеку, который хоть и сомневается в причастности собеседника к убийствам, но не позволяет этим сомнениям притупить внимательность. Он следил за каждым движением, отслеживал жесты, дыхание, даже то, как курьер моргает – всё это могло рассказать куда больше, чем слова.

– Итак, объясни, как ты оказался в следственном комитете, – начал Илья спокойным, но твёрдым голосом, в котором не было ни раздражения, ни агрессии, лишь уверенность человека, привыкшего разбирать ложь по ниточке. – Ты доставил посылку. Ты понимаешь, что в ней находился предмет, имеющий значение для расследования. Мы знаем, что коробка была адресована конкретному человеку – Маргарите Зимней. Почему ты решил передать её лично? Где забрал посылку? Кто тебе её выдал?

Курьер заметно напрягся. Он не выглядел опасным – скорее испуганным, выбитым из привычного ритма человека, столкнувшегося с реальностью, которая не укладывается в его ежедневные обязанности.

– Я… просто работаю в службе доставки, – произнёс он, словно оправдываясь заранее. – У нас есть склад, центральный. Посылка была там. Никаких особых пометок, никаких предупреждений. Мне выдали её вместе с другими отправлениями. На коробке был только адрес следственного комитета и фамилия получателя – ваша. Ни обратного адреса, ни имени отправителя. Я… просто привёз её, как и все остальные. Мне сказали, что лучше отдать лично, потому что такие вещи иногда теряются через ресепшн… – он неловко пожал плечами. – Я не знал, что там что-то странное.

Маргарита слушала молча, записывая каждую фразу, каждый оборот речи. Она фиксировала не только слова, но и то, что мелькало между ними – паузы, попытки сгладить формулировку, внутреннюю тревогу, с которой он произносил даже самые бытовые объяснения.

Илья, не изменив позы, продолжил – мягко, но настойчиво, словно шаг за шагом вёл курьера туда, где тот уже не сможет спрятаться за общими фразами:

– Хорошо. Тогда уточни: кто именно выдал тебе посылку? Ты видел этого человека раньше? Был ли он сотрудником склада или кем-то новым? Замечал ли что-то необычное? Любую мелочь – жест, запах, манеру говорить, время, когда пакет оказался у тебя в руках.

Курьер нервно сглотнул. Его рука едва заметно дрогнула.

Маргарита почувствовала – что-то сейчас всплывёт. Что-то важное, что он, возможно, сам не успел осознать, пока не оказался под светом их вопросов.

Маргарита, не отрывая взгляда от блокнота, всё так же аккуратно фиксировала каждую фразу курьера, каждую паузу, каждую попытку подобрать безопасное слово. Илья же, стоявший рядом, продолжал вести допрос тем ровным, уверенным голосом, который способен вынудить человека вспомнить даже то, что он считал незначительным.

– Ты уверен, что ничего необычного не видел? – спросил Илья, чуть наклонившись вперёд. – Никаких странных деталей? Никто не пытался обратить твоё внимание на посылку? Может быть, кто-то сделал замечание, пошутил, сказал что-то, что тогда показалось неважным?

Курьер резко покачал головой, словно хотел отмахнуться от самой мысли, что мог упустить нечто важное.

– Нет, ничего такого, – ответил он поспешно. – Всё как обычно. У нас… поток. Никаких отдельных указаний не было. Посылка лежала среди остальных, заказ оформлен, данные получателя указаны, я проверил адрес – и привёз её сюда. Мне никто не говорил, что внутри что-то опасное или особенное. Я правда… я просто делал свою работу.

Илья перевёл взгляд на Маргариту, и тот короткий, еле заметный обмен был красноречивее любых слов. Курьер, очевидно, ничего не знал. Он был лишь частью цепочки – звеном, которое убийца использовал ровно настолько, насколько нужно, чтобы остаться невидимым.

– Хорошо, – сказал Илья, выпрямляясь. – Похоже, тебе действительно повезло, что ты тут ни при чём. Можешь идти.

Курьер будто потерял невидимый груз, который давил на его плечи всё время допроса: он заметно распрямился, выдохнул глубже, чем нужно, кивнул, пытаясь скрыть дрожь в голосе.

– Спасибо… спасибо большое, – пробормотал он и почти торопливо покинул комнату, словно боялся, что его снова остановят и вернут обратно в этот холодный воздух подозрений.

Когда дверь закрылась, тишина будто осела на стены комнаты, и в этой тишине отчётливо слышался общий вывод: убийца продумал всё до последней мелочи. И курьер был лишь очередной ниточкой, которую тот обрезал заранее, не оставив за собой ни единого узла.

Илья шагнул к окну, словно надеясь найти там хоть какое-то объяснение, но за стеклом по-прежнему стелилась только декабрьская мгла, и тени домов молча наблюдали за их бессмысленными попытками угнаться за преступником, который, казалось, продумывал каждый их шаг заранее. Он обернулся к Маргарите чуть медленнее, чем обычно – будто сам себе давал секунду, чтобы вернуть дыхание в ровный ритм, чтобы спрятать ту внутреннюю дрожь, которую не принято показывать тем, кто рядом.

– Ничего особенного, – повторил он тише, как приговор, не требующий апелляции. – Он пуст. Не лгал, не дергался, не играл. Просто винтик в чужом механизме. Его выбрали за то, что он предсказуем, незаметен, как безликий элемент в длинной цепочке… и потому нам совершенно бесполезен.

Он провёл ладонью по щеке – жест почти незаметный, но выдавший усталость сильнее слов, и добавил с сухой, чуть горькой усмешкой:

– Нас водят кругами, Марго. И делают это с такой аккуратностью, будто проверяют, насколько долго мы сможем держаться, не сорвавшись с игры.

Маргарита уловила эту нотку: не раздражение – тревожную сосредоточенность охотника, который понимает, что дичь не просто ускользает, а заманивает.

Илья невольно задержал на ней взгляд – в этом спокойном, почти ледяном рассуждении Маргариты было что-то, что возвращало его из мрака собственных выводов. Она говорила негромко, словно подбирала слова так же тщательно, как подбирают шаги на тонком весеннем льду, но в её голосе звучала та внутренняя ясность, которая редко подводила их обоих.

Он прошёлся по комнате, будто проверяя её границы, и остановился чуть ближе, чем требовал деловой разговор.

– Не одиночка, – повторил он, позволяя себе крохотную долю уважения, которое всегда возникало у него, когда она смещала фокус там, где он видел только тупик. – Ты права. Такой уровень маскировки делает его не просто осторожным… а дисциплинированным человеком, который прекрасно понимает внутреннюю кухню доставки, проверок, маршрутов.

Он коротко вдохнул, будто втягивал в себя собственную мысль.

– Чтобы так гладко встроить посылку в поток, нужно либо быть изнутри системы, либо очень хорошо знать того, кто в ней работает. Это уже не случайный выбор – это вычисление.

Маргарита чуть наклонила голову, её волосы упали на плечи мягкой, почти акварельной линией, и в этом жесте читалось всё то же ощущение: где-то, в этой тщательно вылизанной пустоте, действительно пряталась тень.

Илья продолжил, глядя ей прямо в глаза, как будто хотел достучаться до той внутренней струны, что уже вибрировала у неё под кожей:

– Значит, если потянуть за эту цепочку… мы найдём того, кто поставил подпись под всей операцией. И там, Марго, следы уже будут не такими чистыми.

Он помолчал, позволяя тишине лечь между ними, как мягкая, но упругая перемычка, и добавил почти шёпотом, но твердо:

– У тебя это чувство не впервые. Если оно загорелось – значит, за этой тенью точно кто-то стоит.

Илья, закончив разговор, первым шагнул к стоянке – но, как всегда, едва заметно придержал движение, позволяя ей идти впереди. На морозном воздухе улица звучала глухо, будто город втягивал голову в плечи, опасаясь сказать лишнее.

Маргарита нажала на брелок, и её BMW отозвалась мягким, уверенным морганием фар – свет прорезал ночь так, как режут ножом плотную холстину. Она любила эту машину не за скорость, а за ощущение защищённого кокона, который она давал ей после тяжёлых дел. Здесь, внутри, она могла быть собранной до предела, но не хрупкой.

Она села за руль, привычным движением проведя рукой по кожаной отделке – словно машина отвечала ей тихим согласием. Илья опустился на пассажирское сиденье, прикрыл дверь, и звук захлопнувшегося замка отозвался в темноте как маленькая финальная точка в предыдущем разговоре.

Он взглянул на неё – пристально, внимательнее, чем позволял себе обычно:

– Если это связано с тобой… – он замолчал на секунду, подбирая слова, – мы разберёмся. Вместе. Не дам этому человеку играть твоей болью.

Маргарита опустила руки на руль – ровно, спокойно, но внутри всё ещё билась та тихая дрожь, которая напоминала не страх, а предчувствие.

– Мне не нужна защита, – произнесла она с той мягкой, лиричной твёрдостью, которая была её стихией. – Мне нужна правда, Илья. И если кто-то решил поднять мои старые тени – я хочу знать, зачем.

BMW откликнулась двигателем – ровным, хищно-спокойным. Она вывела её на дорогу, и машина мягко разрезала ночной воздух, как уверенная стрела, летящая точно в цель. Снег под колёсами хрустел негромко, ровно настолько, чтобы их путешествие к офису службы доставки казалось не просто частью расследования, а вступлением к чему-то большему, к тому, что давно ждало их в глубине московской ночи.

Илья молчал, но его молчание не было пустым: оно было обещанием. А Маргарита, ведя машину, впервые за вечер почувствовала не только напряжение – но и тонкую нить уверенности, что они едут не в тупик.

От города до офиса службы доставки было недалеко; они проехали несколько кварталов, свернули на промышленную улицу, где всегда пахло картоном, паллетами и машинным маслом, и вскоре остановились перед большим, казённым зданием, которое выглядело одновременно простым и функциональным – как и всё, что связано с логистикой.

Они вошли внутрь, и сразу перед ними открылся большой склад: длинные ряды стеллажей, уставленных коробками всех размеров; пластиковые перегородки, за которыми сотрудники сортировали посылки; звук сканеров, отзывающихся короткими электронными щелчками; и в центре зала длинный стол с компьютерами, где хранилась информация обо всех отправлениях, маршрутах и метках.

Здесь запахи, звуки и человеческие движения смешивались в единый поток, и Маргарита почти физически ощущала, что правда где-то рядом – спрятана среди обычных коробок, обычных данных и обычных людей, которые сами не понимают, что внутри их системы прячется чья-то carefully скрытая тень.

Они направились к администратору, который имел доступ к архивам. После того как Маргарита и Илья недолго поговорили с ним, сотрудники службы доставки начали искать записи с камер видеонаблюдения, сделанные в тот день, когда была доставлена посылка.

– Мы должны найти того, кто оформлял доставку, – сказал Илья, стоя рядом с мониторами.

Маргарита внимательно смотрела на экран. Запись с камеры показывала, как курьер забирает посылку с полки и направляется к выходу, но на экране не было ничего, что могло бы помочь в расследовании.

– Нет ничего странного, – сказал администратор, возвращая внимание следователей к экранам. – Он просто забрал коробку. Все как обычно.

Илья повернулся к Маргарите:

– Похоже, нам нужно искать другие зацепки. Мы можем посмотреть записи того дня, когда ее принесли? Возможно, нам это что-то даст.

Маргарита стояла рядом с экраном монитора, всматриваясь в мелькающие кадры с камер видеонаблюдения. В комнате не было других звуков, кроме стука клавиатуры, по которой ударял пальцами менеджер службы доставки. На экране мелькали лица людей, а вот лицо подростка, который оплатил посылку. Его было хорошо видно на записи – худощавый парень лет шестнадцати, в рваной куртке, глаза темные, чуть ввалившиеся. Он не смотрел в камеру, не проявлял никакой особой активности, его лицо было спокойным и непримечательным.

Маргарита тихо выдохнула, но в ее голосе была легкая напряженность.

– Вы можете показать, когда именно эту посылку принесли? И, может быть, можно посмотреть на отправителя? – спросила она, ее взгляд не отрывался от экрана.

Менеджер открыл следующую запись, и на экране медленно возникла новая сцена – та же стойка, тот же угол камеры, но другое время суток, и воздух в помещении будто стал плотнее, словно сама техника чувствовала, что сейчас покажет что-то важное. Поток покупателей редел, свет менялся, а за стеклянной дверью на мгновение мелькнула фигура того же подростка – все та же рваная куртка, всё те же опущенные плечи, только теперь он входил на шаг быстрее, как будто хотел закончить всё как можно скорее. Он подошёл к той же стойке, выждал свою очередь, поставил коробку, не поднимая глаз, и снова стоял так, будто у него забрали способность чувствовать происходящее вокруг.

Маргарита смотрела на экран, не мигая, одновременно видя и кадр, и то, что скрывалось за ним; прозрачная оболочка будничного поведения не обманывала её – слишком правильная неподвижность, слишком отточенная нейтральность, будто парень был заранее инструктирован, как вести себя, чтобы не оставить за собой ни одной лишней тени.

Илья чуть наклонился, задержав взгляд на профиле подростка – скуластом, бледном, ввалившемся, словно каждое утро его встречала неделями не еда, а холод.

– Он действует как человек, которому сказали только одно: принеси и уйди, – произнёс Илья негромко, и в этих словах слышалось не сочувствие, а настороженное осознание – этот подросток не ключ, он – передатчик, случайно выбранный звеном чужой конструкции.

Маргарита медленно вдохнула, её пальцы едва заметно напряглись, но голос остался ровным, будто выточенным из той же стали, что держала её на ногах в самые опасные моменты расследований:

– Он не знает, что в посылке, не знает, кто отправитель и не задаёт вопросов, а такой человек не приходит сюда сам, с такой коробкой его либо приводят, либо ему приносят и говорят, что делать. Можно узнать кто отправитель?

В комнате снова послышался только стук клавиатуры, и теперь каждый щелчок будто превращался в шаг по длинному, пустому коридору, который начинал тянуться перед ними неумолимо и в полном молчании, и по которому они оба уже шагнули, понимая, что пути назад больше нет, есть только движение вперёд – туда, где скрывался тот, кто положил эту коробку в руки подростка и направил его сюда, словно фигуру на чужой шахматной доске.

Он ненадолго замолчал, пробегая глазами по строкам, затем ещё пару раз щёлкнул мышью, и на экране всплыло имя.

– Артём Силиванов, – произнёс он, будто проверяя, как звучит эта фамилия. – Но, боюсь, адреса здесь нет, потому что по нашим правилам отправитель может не указывать его, если посылка не требует подтверждения вручения. Технически это допускается, и многие этим пользуются.

Маргарита вела машину молча, но эта тишина не была пустой – она была густой, наполненной, как туман за окном, в котором город растворялся до полутонов, будто сам становился декорацией к их ночной работе. Илья сидел рядом, поглядывая на неё краем глаза, стараясь понять, насколько глубоко задело её появление имени, которое она не произнесла вслух, но которое, казалось, эхом отозвалось где-то под её кожей. Он знал: когда она замолкает так, словно слушает не дорогу, а себя – это значит, что мысль уже начала складываться, нащупывая направление в темноте.

Некоторое время они ехали молча, пока Маргарита, чуть опираясь на руль в задумчивости, наконец не нарушила тишину:

– Слушай, Илья… я могу подбросить тебя домой, если хочешь. Нам всем стоит немного отдохнуть, потому что утро будет тяжёлым.

Илья повернулся к ней, посмотрел на её профиль, освещённый светом фонаря, и только затем слегка кивнул; усталость в его глазах говорила сама за себя.

– Подкинь, конечно, – произнёс он мягче обычного, позволяя себе редкую тёплую нотку. – Хотя, если уж на то пошло, могла бы и на ужин пригласить.

Она бросила на него быстрый, выразительный взгляд, не меняя выражения лица:

– Твой сарказм, Илья, сейчас совершенно неуместен.

Он ухмыльнулся в ответ, словно это была их маленькая привычная игра, которую никто из них не спешил прекращать.

– А это, к слову, и не сарказм, – сказал он ровным голосом, в котором всё же мелькнуло удовольствие от её ответа. – Но, с другой стороны, я почти уверен, что в твоём холодильнике мышь повесилась ещё пару дней назад.

Маргарита ничего не сказала, только чуть глубже вздохнула, и тишина, повисшая между ними, стала густой, но не тяжёлой – будто Илья своими словами ненадолго вытянул её из разматывающейся спирали мыслей. Он, видимо, почувствовал этот лёгкий перелом напряжения и, как человек, который иногда говорит слишком много именно тогда, когда нужно немного тепла, добавил вполголоса, будто невзначай: